что со мной?

Когда Хэнк сжигает их мастерскую, в Кисе ломается что-то. Он сидит в больнице у палаты так и не очнувшегося Мела и думает-думает-думает.  Вид обрушившейся, почерневшей коробки без крыши над головой, где они раньше собирались вчетвером, ужасает его чуть ли не больше, чем произошедшая ебанина на дне рождения у Анжелы. Так страшно Ване никогда не было. Хорошо, что Хэнк отсутствовал на вечеринке, и он не должен был волноваться ещё и за него. Пытаться спасти ещё и его.  Пока не увидел их базу. От неё всё ещё шёл дым, пахло пеплом, а еще чувство было такое, что Кисе впервые сказали, что Деда Мороза не существует. Что его детство закончилось. Что его мечты никогда не сбудутся.  Он идёт по обломкам, пытаясь найти хотя бы обуглившуюся струну от своей гитары, хоть что-то, принадлежащее им. Ни-че-го. Как будто его никогда и не существовало, как будто они не собирались тут почти каждый вечер уже несколько лет подряд.  Какой же Хэнк мудила. Он даже не спросил их. Даже не подумал о том, что не может с ними так поступить.  Это как удалить многолетнюю переписку в телеграмме для двоих, сильно поссорившись. Отправляя тысячи общих приколов, фотографий, аудио и видео в никуда. Без единой возможности на восстановление.  Спасибо хотя бы, что сообщил о том, что сделал. Сообщением. В телеграмме. Удивительно, как не стёр весь групповой чат. Прекращая тщетные поиски, Киса закуривает и идёт к самолёту, желая хорошенько подумать. Боря там.  Какой же, нахуй, приятный сюрприз. Кислов скрипит зубами, уже собираясь уйти, но не желая приносить ему удовольствие от собственного молчания. Он виноват, и Ваня должен ему об этом сказать.  Он садится прямо на пол напротив Хэнка и сверлит его глазами. Не желая пропустить ни одной эмоции. — Нахуя?  Тот жмёт плечами. Ну уж нет, так не пойдёт. Киса встаёт и подходит к ментёнышу, нависая над ним: — Я спрашиваю, нахуя ты это сделал? — Через каждое слово слышится точка, он такой злой, что, кажется, ещё чуть-чуть - укусит. — Отвечай. Мне. — Иди нахуй, — выплёвывает Хэнк, не поднимая головы. Киса встряхивает его за плечи. Садится на корточки на уровне глаз.  — Зачем, Хэнкин? — Фамилия непривычно режет по ушам, но Боре сейчас так похуй. — Говори, а то я тебе щас въебу. — Въеби, — и наконец-то смотрит на Ваню. С вызовом. — А знаешь, слишком просто. — Вдруг встаёт на ноги. Он плюётся словами, словно ядом. — Ты сидишь тут вместо того, чтобы быть с Мелом. Ты рассказал о нас отцу вместо того, чтобы решить, что сделать всем вместе. Ты сжёг наше место, никому не сказав о том, какую ебанутую ошибку собираешься совершить. Блять, да тебя даже рядом не было, когда Мела на скорой от Анжелы увозили. — Больно. Больно. Больно. — Ты знаешь, где Гена, м? Можешь ему помочь? Не-е-ет, Борис Констатиныч. Вы только всё портите. Всегда.  Он плюёт себе под ноги, выражая всё своё презрение, а перед тем, как скрыться, добавляет: — Не подходи ко мне больше. 

*

Они не разговаривают два месяца. Ходят в школу, сидят у палаты Мела, не обмолвившись ни словечком. Киса больше не заезжает за ним с утра и не отвозит домой. Они не курят вместе, не ходят на пляж и вечеринки. Жизнь как будто останавливается, ничего не радует. Он пытается забыться в Рите, потом и в Маше, дальше не запоминает имён. Они все сливаются в одну безликую кучу. Во времяпровождение. Времятеряние.  Помогают отвлечься колёса и алкоголь. Он обещал маме, да, но Киса без этого больше не вывозит. Раньше его мог остановить Хэнк, но Хэнка с ним больше нет. Он сам об этом позаботился.  Иногда он сидит в комнате и под веществами представляет, как Хэнкин заходит к нему и обнимает крепко. Шепчет, что всё будет хорошо, и он рядом. Он не уйдёт никуда. Ни за что на свете.  Просыпается, а никого нет. Простынь холодная. Только пахнет почему-то чем-то древесным.  Киса плачет иногда, трясущимися руками вытирая злые слёзы, потому что скучает по ним; по Мелу, который как начнёт им что-то о поэзии заливать, что уши в трубочку заворачиваются. По Генке с его очередной идеей, которая ни к чему хорошему не приведёт. По Хэнку. Который смеётся с шуток кисиных, смотрит на него ярко так, открыто и сидит вплотную.  Он бы всё на свете отдал, чтобы они опять собирались все вчетвером в мастерской, пили пиво и разговаривали. Да вот только мастерской больше нет. И Гены нет. Мела неизвестно, когда выпишут. С Хэнком всё очень и очень сложно. По Хэнку он скучает больше всех. 

*

приди к самолёту 15:33 «Нихуя себе, а хуй не пососать?» — думает Киса, но к самолёту идёт. — Ну чё, вспомнил про меня вдруг? — И это вместо «привет», «да пошёл ты», «я скучал» и ещё столького всего, что Киса хотел бы ему сказать. — Чё надо?  — Кис. — Хуис. Мне уходить? — Он разворачивается к выходу, чтобы уйти, потому что ловить тут, очевидно, нечего. — Нет. Стой. Хэнк достаёт из-за старого кресла его гитару. Целёхонькую. — Решил вернуть. На, — И протягивает ему, мол, бери. — Спустя столько времени? Мне она не нужна больше. Оставь себе. — Кис. — Я уже сказал. — Пожалуйста, — и голос его так ломается на этом слове, что Ваня сжаливается. — Сыграй мне. — Что? — Ему послышалось? — Я… не умею. — Сыграй, или я ухожу.  — Я… дома пытался… и не знаю, как получилось, но… — Заткнись и играй. Боря играет. Киса не знает мелодии. Не знает, что это за песня, но лейтмотив такой грустный и жалобный, что он не выдерживает.  Забирает гитару из рук и обнимает Хэнка. Чуть ли не садится к нему на колени, чтобы прижаться и вдохнуть знакомый запах. Терпкий и мускусный. 

*

Они ничего не обсуждают. Не говорят то, что думают. Никто ни за что не извиняется.  Но что-то как будто неуловимо и медленно меняется.  Хэнк невзначай кладёт ему руку на бедро под партой. Дотрагивается до руки, когда хочет что-то показать. Садится, соприкасаясь и руками, и ногами. Приносит ему любимое пиво и любимые сигареты. «Дашь мне? А сигарету?», — и ухмыляется. Поправляет кудри, спадающие на глаза.  У Кисы от этого каждый раз сердце ебашит в несколько раз быстрее. Первым Кислов не признается. Он несколько раз собирался с мыслями, думал дома, что вот сегодня точно ему скажет всё, и они расставят пресловутые точки над любой буквой алфавита, но видел Хэнка и просто по-человечески боялся. Что невзаимно. Что Боря оттолкнёт, посмеётся. Назовёт пидорасом.  Ударит. Скажет, что у него есть девушка.  В пизду. Лучше уж жить в неведении. Хотя молчать становится всё невыносимее и невыносимее.

*

Всё решает типичная вечеринка с бассейном. Киса думал, что после той ситуации с Раулем у него будет травма, но никаких флэшбэков при виде голубой воды нет, и кровь Мела не мерещится на плитке. После того, как его выписали, жить становится немного легче. Особенно рядом с Хэнком, который пришёл вместе с ним. Киса пьёт пиво из бумажного стаканчика, потому что водка сейчас - слишком для него.  Боря разговаривает с какой-то девушкой, да так увлечённо, смеётся с ней, улыбается. Ладно.  Найти Машу не составляет проблемы, танцевать с ней - тем более. В какой-то момент он пересекается взглядом с Хэнком, который смотрит прямо на него, держа за талию ту самую бабу. Он внутренне морщится и, улыбаясь, склоняется к шее Маши будто бы в поцелуе. Поднимает голову, но Хэнка не оказывается поблизости, как и его спутницы. Прекрасно. И он прыгает в одежде в бассейн. Сначала кажется, что это весело, но, выныривая, понимает: мокрая одежда весит слишком тяжело. Прибивает к земле. Отплёвываясь от воды, Кислов ищет свободную комнату, снимает кофту и брюки и прямо в мокрых трусах ложится на чью-то кровать, накрывая одеялом лишь ноги. Почти засыпая, Киса слышит, как в комнату кто-то заходит. — Здесь занято, — пытается протестовать он, но его перебивают. — Это я. Хэнк. Боря нависает над ним, разглядывая его. — Что, нравится? — Киса ухмыляется и ёрничает, но ему можно, он пьяный. Хоть он и выпил-то совсем ничего, несколько стаканов. Хэнкин хмыкает. — Прыгнул в надежде на секс? — А?  — Ну песня. — А. — Диалог у них интересный пиздец. — Нет? Ну типа. — Нашёл?  — Что?  — Секс. — Нет. — А я тебя нашёл. — Молодец. Послушай, я спать хочу… — Он чувствует невесомое прикосновение к своей шее. — Что ты делаешь?  — Разве непонятно? — Хэнк, что происход... — Киса почти что захлёбывается словами, потому что Боря касается щеки, поглаживая большим пальцем. Садится на бёдра.  — Мне прекратить? — У него почти зрачков не видно. Ване жарко. — Не-е-ет.  — Хороший. — Хэнкин опускается руками ниже, исследуя поджарое тело. Целует набитую «чёрную весну». Киса начинает дрожать под ним. Зарывается в волосы руками, то ли подталкивая, то ли отстраняя. — Такой хороший. — Боря бормочет, как в бреду, и бока накрывает широкими ладонями, водя вверх-вниз лихорадочно, сжимая и отпуская. — Такой красивый. — Ваня выгибается от слов, прикосновений, рук и губ, стонет тихонечко, и Хэнку крышу рвёт. Киса тянет его на себя, обнимает за щёки и целует торопливо, как будто Хэнка сейчас отберут у него, если он губами в него не впечатается и к себе не прижмёт. Если руку под худи не сунет и по животу ему не проведёт. Если не начнёт стягивать спортивки с ног. — Не рано? — Хмурится Боря. — Я столько этого ждал, поэтому нет. — Он надеется, что этими словами всё сказано, что ему не придётся произносить кажущееся таким страшным: «Ты мне нравишься». Или чего хуже: «Я в тебя влюблён». — Кисы-ыч, — тянет Хэнк, и Ваня сейчас от этого ёбнется окончательно. — Заткнись. — «И поцелуй меня»?  — Да. Боря целует, а Киса пытается вытряхнуть его из спортивок и себя из трусов. Смазки нет, поэтому приходится использовать естественную с обоих членов и слюну.  Он сплёвывает вниз, а Хэнкин буквально глаза закатывает от этого действа и носом втягивает воздух, когда Ваня оба члена в руку берёт и дрочить начинает. С оттяжкой так, хорошечно, пока Хэнк не отмирает и руку его своей не накрывает, подстраиваясь под его движения.  У Кисы кудряшки мокрые пружинят, ресницы дрожат и губа закушена, и Боря лишь сильнее ладонь на чужой сжимает, кусает за мочку, когда Ваня кончает, поскуливая в плечо. Улыбается сыто, лёжа на кровати в позе звезды. Хэнк ложится рядом, целуя его в макушку. — Ва-ань. — М?  — Ты мне нравишься. — Я уж понял. — А где «ты мне тоже»?  — А ты мне не нравишься. — И лыбится, придурок. Боря щёлкает его по носу. — Говнюк. Киса хмыкает и поворачивается на бок, чтобы лечь к Хэнку на грудь.  — А если серьёзно? — Боря склоняет голову к Ване, он не видит, но готов поспорить, что у того на лбу складка появилась.  — А если серьёзно - ты мне тоже. И теперь говорить это совсем не страшно.