Жаркое лето

      Майское утро выдалось на редкость для Петербурга солнечным и тёплым — с той южной, почти сонной негой в воздухе, которая напоминает больше Прованс, чем север России.       Где-то за каналом колокол отбил девять, когда граф Павел Петрович Аверин распахнул окно настежь, впуская в комнату нестройный гул Садовой, и на миг подставил лицо ленивому, ещё не обжигающему солнцу. Он жил против Юсуповского сада, и оттуда, с порывами ласкового ветра, долетал свежий, травяной запах едва расцветшей сирени.             Ещё не настали белые ночи, но их пора приближалась, и граф рассеянно подумал, что в этом году не застанет их ни в Стрельне, ни в столице: сначала уедет в подмосковное поместье, а затем, обвенчавшись с Полиной Черкасовой, отправится с нею в Италию — к морю под южным солнцем, к белым городкам на склонах холмов, где можно сидеть на увитых виноградом террасах до темноты и не вспоминать о беге времени.       Но время тут же напомнило о себе само: часы бодро прозвонили четверть десятого.       Павел Петрович велел подать завтрак в кабинет и позвал камердинера. Саквояжи и баулы были уложены ещё с вечера, до отхода поезда оставалось без малого три часа, и Аверин распорядился принести из гардеробной дорожное платье и не беспокоить его до отъезда.       — Егор, что это ты, завился, что ли? — пригляделся к вошедшему камердинеру Аверин.       Егора он забрал из Стрельны в петербургский дом всего полгода назад — за толковость и отменное старание. Были у Егора и маленькие слабости, которые легко ему прощались, хоть и вызывали у Павла Петровича снисходительную усмешку: камердинер втайне питал страсть к столичным щегольствам, нещадно помадил волосы и собирал вырезки из журналов с наставлениями, как завязывать модные галстуки. Кроме того, в Петербурге он стал носить золотую серьгу в ухе — совсем маленькую, но заметную. Аверин посмеивался, но ничего не имел против: причуды камердинера были продолжением его привычки к порядку и той серьёзности, с которой он принимал на себя всякую новую роль в петербургском господском доме.       Егор переступил на месте, слегка скрипнув начищенными башмаками:       — Никак нет, ваше сиятельство, — с достоинством, но не поднимая глаз, отозвался он. — Разве что пригладил малость… с фиксатуаром. Дорога дальняя, надобно быть в приличности.       — Ну, ступай, Егор. Не забудь только английский несессер, — напомнил Аверин, вынимая из серебряного кольца салфетку. — Там флаконы тонкого богемского стекла, заверни каждый в замшу.       Егор склонил голову, так что его напомаженный пробор снова блеснул на солнце:       — Уже обёрнуто-с, Павел Петрович, не извольте беспокоиться. Каждый в двойную замшу — ни один не шелохнётся.       И он, по-кошачьи мягко ступая, вышел из кабинета.       Завтракал граф не спеша и по дурной, но чрезвычайно приятной привычке, пресекаемой в детстве, а теперь никем не ограничиваемой, скользил взглядом по строкам раскрытой книги, прислонённой к серебряному кофейнику.       Это были «Сент-Ронанские воды». Аверин недавно выписал из Лондона полное собрание сочинений Вальтера Скотта в новом издании — в строгих переплетах, с золотым тиснением и превосходными гравюрами. Перечитав «Квентина Дорварда», он принялся за едва ли не единственный незнакомый ему роман сэра Вальтера — тот, где действие происходило не в рыцарские времена, а почти в современности, на модном шотландском курорте. Казалось, книга сулила что-то лёгкое — курортные нравы, забавные типы, модное общество у целебных источников, — но на деле оказалась полна такой непривычной для Скотта меланхолии и мрачных тайн, что слишком явно противоречила нынешнему счастливому настроению Аверина. Он закрыл книгу и решил не брать её с собой.       Впрочем, само упоминание о водах в заглавии исподволь воскресило в нём картины прошлого — далекие, но пленительные. Два года назад в Баден-Бадене, лечась после небольшого, но досадного ранения, грозившего хромотой (Бог милостив, обошлось), он пережил упоительный роман с графиней N., искавшей избавления от каких-то дамских недугов. Они познакомились в театре, затем начались прогулки и поездки. Сперва под предлогом осмотра руин Старого замка, где среди поросших мхом камней так удобно было отстать от компании таких же путешественников, потом — в тенистую прохладу Лихтентальской аллеи, а потом уже и вовсе без всякого повода. Его увлёк лёгкий и весёлый нрав графини, её тёплая южная красота, сияющие глаза, тонкий аромат кожи и волос, который он впервые ощутил, когда встал за её креслом и наклонился, чтобы подать упавший веер. Ах, как у него, не без оснований считавшего себя человеком искушённым, закружилась голова от того, что он щекой невзначай прикоснулся к её щеке — и как будто ожёгся. А она обернулась к нему, их губы на миг оказались на самом неприметном расстоянии — но только на миг. Поцелуй тогда был невозможен, но словно обещан потом, в будущем, и воображение было уже захвачено и насыщено им… Почему-то именно это воспоминание было самым живым и волнующим, хоть сейчас все события двухлетней давности, все баден-баденские знакомцы и даже сама прелестная графиня казались Павлу прочитанной книгой, забытой в поезде. Пред мысленным взором лишь разворачивался веер с амурами, порхающими среди цветочных гирлянд, и не случившийся поцелуй в театральной ложе, почему-то более пленительный, чем восторги разделённой страсти.       Аверин допил кофе и без сожаления оставил прошлое в прошлом. Впереди ждали приятные хлопоты. Путешествие, обещанное Полине, требовало подготовки, и он предвкушал, как будет составлять его маршрут. Прежде всего — Флоренция с её мраморными соборами, затем Венеция, застывшая над зеркальной гладью каналов, а там, глядишь, и Сиена, чей средневековый облик не подвластен времени… И, конечно, Рим — он особенно хорош осенью, когда низкое солнце золотит форум, а вечера ещё хранят дневное тепло. Он уже видел, как Полина, с её юным любопытством, замирает перед фресками в гулких базиликах, и как они вместе бродят по улочкам, где из-за каждого угла веет древностью, и ловят горьковатый аромат оливковых рощ по дороге к морю.       Ему хотелось длить эти видения, рисовать в уме вечер на озере Комо, наброшенную на плечи Полины шаль и своё шутливое обещание вплести закатное золото в её волосы — так, что никто бы не отличил…       Но внезапно снизу донёсся резкий звук колокольчика. Послышался густой бас швейцара и другой голос, мужской, как будто незнакомый. Павел c досадой поморщился — нужно было велеть никого не принимать.       В дверях появился лакей с докладом:       — Князь Сергей Иванович Сабуров.       — Проси.       Удивительно, что голос сослуживца по подмосковному гусарскому полку показался незнакомым — но ещё удивительнее был его визит. Однако тут же явилась смутная догадка, смешанная с недоумением и недовольством: Аверин слыхал, что Сабуров дважды сватался к Полине Черкасовой, но получил отказ.       Вошёл Сабуров, тоже одетый в штатское. Он был худ, бледен, будто недавно перенёс тяжёлую болезнь, но держался прямо, с подчёркнутым достоинством и даже — как показалось Аверину — вызывающе.       Аверин предложил кофе и бокал вина. Сабуров с вежливым и холодным поклоном отказался.       — Мне нужно говорить с вами, граф, — заявил он, хмуро посмотрев в глаза Аверину, но тут же отведя взгляд.       — К вашим услугам, князь, — ответил Аверин. — Прошу садиться.       Они сели в кресла по обе стороны чайного столика.       — Позвольте спросить: это правда, что вы женитесь на Полине Дмитриевне?       — Да.       — Но она дала слово другому.       — Кому же?       — Мне.       Аверин даже не понял, что почувствовал в эту минуту — похоже, ничего, кроме решимости поскорее закончить этот разговор.       — Мне известно, что вы просили её руки и получили отказ, — спокойно произнёс он.       — Мне отказали князь и княгиня, но не княжна.       — И давно ли?       — Два года назад, когда Полина Дмитриевна только стала выезжать в свет.       — Ей было тогда шестнадцать лет. Первое увлечение столь юной девицы вполне понятно и… извинительно.       — Увлечение? Мы были безумно влюблены друг в друга!       Павел внимательнее присмотрелся к собеседнику, и его охватило сострадание. Сабурова никто не называл бы красавцем, но он был высок, темноволос, с породистым лицом и обворожительной улыбкой. Но сейчас перед Авериным сидел человек, измождённый страстью так, словно она была изнурительной лихорадкой.       — Что с вами, Серж? — с искренним участием спросил Аверин. — Вы так бледны… Вам нездоровится?       — Чёрт возьми, Поль! — вспыхнул Сабуров. Лихорадочный румянец залил его впалые щёки. — Если бы я не знал вас, то счёл бы эти слова насмешкой. Но я знаю. Вы не смеётесь. Просто… вы этого не чувствуете. Не умеете. Вы не представляете, как это — всё время думать о ней. Перечитывать письма, которые давно знаешь наизусть. Хранить в памяти каждый её взгляд, каждое слово…       Сердечные излияния были чужды Аверину, да и подобного тона он никогда не слыхал от Сабурова, что само по себе поразило его неприятно. И, разумеется, задело упоминание о письмах — не поводом к ревности, давно ему несвойственной, а тем, что юная княжна Черкасова лично писала мужчине. Это никак не вязалось с тем, что он знал о Полине, и потому казалось особенно странным.       — Позвольте, князь. Вы говорите о частной переписке? Полина Дмитриевна переписывалась с вами?       — Разумеется, нет! Будь так, я бы никогда не упомянул об этом, — Сабуров горько улыбнулся. — Она писала моей сестре. Но вы же понимаете… Те описания прогулок в Сокольниках, множество мелких происшествий и милых пустяков — всё это едва ли могло занимать Катишь, как занимало меня.       — Вот как… — начал Аверин, но Сабуров перебил его:       — Я получал от неё благодарность за присланные ноты… Я посылал ей меланхоличного Беллини, а Полина Дмитриевна просила передать в ответ: «В этой мелодии есть нечто созвучное моим мыслям». Я видел эти строки, видел её почерк, чувствовал аромат бумаги… В них было моё право верить и ждать новой встречи, надеясь, что первый отказ был лишь временной преградой — ведь так бывает.       Он осёкся и замолчал, стиснув кулаки — ему требовались видимые усилия, чтобы сохранять сдержанность. Голос его сделался глухим, почти срывающимся:       — Жить одной лишь надеждой — это словно лишить себя половины жизни. Поверьте, я пытался бороться… Но мысли о ней не оставляют меня. Всё, что дорого мне, всё, ради чего стоит жить, — сосредоточено только в ней.       Аверин уже готов был усмехнуться: слишком уж слова Сабурова отдавали юношеским романтизмом, мало подходящим летам собеседника. Но расстроенные нервы бедняги удержали графа в рамках светской невозмутимости. Подобные слова он слышал когда-то — или, возможно, произносил сам, — в те годы, когда чувства были безоглядны, а страдание казалось необходимой принадлежностью любви. Всё это кончилось скверно.       Но, видя теперь перед собой человека слишком измученного, чтобы рассуждать здраво, он не позволил себе ни иронии, ни раздражения. Лишь слегка приподнял брови и сказал с безупречной вежливостью:       — С вашего позволения, оставим в стороне ваши переживания и мои душевные качества. Перейдем к делу. Я всё же никак не могу понять цель вашего визита.       — Я хочу жениться на Полине Дмитриевне. Мне скоро тридцать, и любовь в мои лета не блажь, она продолжается два года, и с каждым днём становится всё сильнее. Без неё мне никак невозможно.        «Господи, что за нелепость, — подумал Павел. — Он точно болен».       — Серж, прошу вас, не горячитесь, — сказал он. — Давайте разберём, что произошло. Я полагаю, всё объясняется весьма просто. Более двух лет назад вы видите на балу юную княжну Черкасову. Вы влюбляетесь. Вы ей небезразличны. Вы открываете ей своё сердце и просите её руки. Так ведь?       — Да, я сразу понял, что ни с кем, кроме неё, не буду счастлив. Мне отказали из-за того, что она слишком молода.       — Потом по службе вы отбываете в полк и не видитесь почти год.       — Десять месяцев.       — За это время Полина Дмитриевна выходит из того возраста, когда сердце легко увлекается первым впечатлением, у неё нет недостатка в поклонниках и претендентах на ее руку — и вот она выбирает того, кого полюбила и кому готова вручить свою судьбу.       Сабуров прищурился и сложил губы в почти презрительную гримасу, но произнёс тоном не менее сдержанным и светским, чем Аверин:       — С чего вы заключаете? Она что же, рассказала вам об этом сама? Вы добивались от неё исповеди?       — Отнюдь! Я вообще не вижу необходимости в подобных разговорах. Я понимаю, что произошло, и не досаждаю ей ни расспросами, ни тем более ревностью.       — И вас ничуть не смущает, что она до вас любила другого?       — А разве мы с вами, Серж, не любили прежде?       — Это… несравнимо. Были, конечно, увлечения, мимолетные романы… Но совершенно не то, поверьте. В действительности я впервые полюбил, вот что. Как это ни странно вам слышать от меня. Я и сам не сразу это понял. Но теперь я знаю. И потому не могу отступиться.       Павел едва заметно усмехнулся — с тонкой горечью. Сабуров молчал, уперев подбородок в скрещённые кисти рук.       — Я так люблю её, — глухо и с болью сказал он наконец.       «За всю жизнь не припомню беседы, в которой столько раз употребили бы слово «любовь», — промелькнуло в голове у Аверина. — Эк его разобрало, однако».       — Прошу меня простить, Сергей Иванович, но мне скоро на вокзал.       Сабуров выпрямился в кресле.       — Вы перебираетесь на лето в подмосковное имение? Поближе Черкасовым?       — Это само собой разумеется.       — У меня была просьба… Я не верил слухам. Теперь вижу, что они не беспочвенны. Это похоже на правду.       — Что значит «похоже»? Мы обручены и скоро наша свадьба.       — Вы её не любите… — вздохнул Сабуров.       Аверин имел все основания гордиться своей выдержкой, но сейчас он едва не вспылил. Он ответил с той холодной вежливостью, которая почти равна гневной отповеди:       — Послушайте, князь. Только сочувствие к вашему искреннему огорчению диктует мне ту снисходительность, с коей я отношусь к этому в высшей степени неуместному, бесцеремонному и ложному замечанию, делать которое вы не имеете никакого права.       Сабуров не вспыхнул в ответ, но ещё раз глубоко вздохнул, впадая в угрюмую отрешённость и даже смирение.       — Что ж, прощайте, — сказал он, поднимаясь.       — Прощайте, князь. Но что же ваша просьба?       — В ней теперь нет смысла.       — Как вам угодно.       Сабуров направился к выходу, но у дверей обернулся, измерил Аверина печальным, больным взглядом:       — Когда-нибудь вы поймёте меня.       Едва затихли шаги внизу, Аверин велел Егору принести воду для умывания: ему не терпелось освежиться и поскорее переодеться — будто смывая с себя тягостный осадок странного разговора. А потом сборы, последние распоряжения дворецкому и Егор с дорожным платьем наготове быстро вернули прежнее ясное расположение духа. И если бы не ноющий висок, он чувствовал бы себя прекрасно, будто и не было никакого Сабурова.       Торопиться ему не требовалось, но были необходимы движение, быстрота, перемена впечатлений, и вскоре лёгкая рессорная коляска уже везла его сначала на Невский, в мастерскую ювелира Болина за браслетом для Полины, затем на Большую Морскую в модный магазин за прочими подарками, оттуда — в книжную лавку, и, наконец, на Николаевский вокзал.       Сдав багаж, Аверин оставил Егора обустраивать место в вагоне первого класса, а сам вышел на перрон — немного пройтись и купить газету.       Прогулка, само собою, не задалась: что за променад в этакой толчее! Аверина тут же обдало волной зноя, смешанного с гарью, угольным дымом и запахом разогретого металла. Над головой, под навесом дебаркадера, в переплетении железных балок, бился и множился нестройный, раскатистый гул. Огромные паровозы, запертые в тупиках, тяжело выдыхали белые клубы пара, то топя в них перрон, то обнажая лакированные бока вагонов с золотыми цифрами первого класса.        Аверин невольно замедлил шаг у самого края платформы — на него пахнуло маслянистым жаром и тяжелым духом колесного дегтя, так что пришлось поскорее отступить в сторону. Закопчённые кочегары, блестя зубами на угольно-черных лицах, перебрасывались короткими выкриками поверх лязга и свиста, словно укрощая стонущее в неволе чудовище.       Вокруг сновали носильщики в форменных кафтанах с номерными бляхами, громыхая тележками, переполненными тяжёлыми сундуками и узлами. Дамы в широкополых шляпах и господа в сюртуках и цилиндрах торопились к подножкам, перекрикивая оглушительное шипение пара, вырывающегося у самых колес паровоза. Под ногами хрустел мелкий щебень, а в воздухе висела плотная пелена серой пыли. Сквозь эту круговерть и хаос продирался юркий мальчишка-газетчик, зазывая купить «Санкт-Петербургские ведомости».       В шуме и сутолоке, среди летящих из труб искр и сизого дыма, взгляд выхватывал из толпы случайные картины. Изящно одетая дама, прижимая к груди крошечную левретку, испуганно отшатывалась от носильщика, который, навалившись на гружёную тачку, пробивался вперёд, не разбирая дороги. Чуть поодаль мещане в пыльных картузах тащили за собой необъятные баулы, из которых пахло мочёными яблоками и старой кожей. Почти у самой подножки вагона подвыпивший фельдъегерь, лихорадочно хлопая себя по карманам запылённого мундира, громко чертыхался. И вся эта пестрота — от сияющих эполет офицеров до рваных армяков мужиков, крестящихся на купола привокзальной церкви — казалась Павлу сейчас бесконечно утомительной.       Возвратившись в вагон с газетой, Аверин послал Егора за питьем. Солнце припекало немилосердно, и вместо чаепития за чтением новостей хотелось лимонаду со льдом.       Аверин развернул «Санкт-Петербургские ведомости». На первой полосе сообщалось о параде в Царском Селе и прибытии австрийского посланника. Следом шло известие о выставке-продаже картин Общества поощрения художеств в доме Таможни близ Биржи. Павел смутно припомнил, что слышал об этой выставке несколько дней назад в гостиной графини Измайловой.       Он перелистнул страницу и пробежал глазами хронику происшествий: о драке в кабаке на Васильевском, где двое отставных унтеров разбили друг другу головы табуретками; о том, как купец первой гильдии по пути из ресторана Донона по неосторожности свалился в Неву с дощатого настила у Зимнего дворца, лишившись портмоне и золотой табакерки; о пожаре в Охте, где сгорели мельница, хлев и запасы муки; и, наконец, о похождениях некоего субъекта, выдававшего себя за барона фон Маскенбаля, который за одну неделю успел обручиться с тремя богатыми вдовами и — к общему недоумению — с одной бедной гувернанткой.       Всё это было привычно и даже занятно, но от подобных хроник словно усиливались шум и духота. Хотелось тишины, движения и чтобы поезд, наконец, тронулся.       Аверин отворил окно — в купе ворвался горячий, пропитанный гарью и угольной пылью воздух.       — Жаркое лето будет, — сквозь монотонный гул, свистки и лязганье тележек долетел чей-то возглас.       Раздался третий звонок вокзального колокола, а за ним — протяжный свисток паровоза. Поезд медленно тронулся, и Аверин, откинувшись на мягкие бархатные подушки, наблюдал, как перрон с его суетой и шумом постепенно остаётся позади.