Жаркое лето

      В Липках, родовом имении Авериных, Павел не был почти десять лет. В последний раз он приезжал сюда ещё из Пажеского корпуса. Тогда отец был жив, они с матушкой на лето приглашали всю родню, и в доме с утра до вечера принимали гостей, звучали шаги на лестницах, за столом не смолкали разговоры.       После смерти отца Липки опустели. Овдовев, графиня Аверина перебралась в Калужскую губернию, к брату — Борису Николаевичу Прозоровскому. Павел навещал её там и в годы службы в гвардии, и позднее, после перевода в армию. Весть о её кончине застала его уже под Севастополем, в самый разгар кампании.       Теперь в Липках жила двоюродная тётка его, Антонина Марковна Прозоровская. Она переехала сюда из своей калужской усадьбы, а со временем перевезла и компаньонку, и часть собственной прислуги. Павел не возражал: пусть устраивается как хочет и заводит свои порядки — лишь бы имение не оставалось без хозяйского глаза.       Подъезжая к усадьбе, Павел ожидал, что сердце у него сожмётся от нахлынувших воспоминаний. Но всё вышло иначе. Радостная суматоха дворни, высыпавшей на крыльцо под звон бубенцов господской тройки, хлопоты Антонины Марковны, хороший ужин и доброе вино — всё это неожиданно оттеснило недавние утраты в глубину памяти, где прошлое застыло подобно картине: оно осталось неизменным, но воспоминание о нем уже не причиняло прежней боли.        Аверину было приятно обнять маленькую, сухощавую женщину, которая, заглядывая ему в лицо с живым и тёплым участием, повторяла:       — Павлуша, голубчик мой! Слава Богу, приехал наконец!       А он смотрел на неё и будто видел оживший портрет из петербургской гостиной. Сорокапятилетняя Антонина Марковна, конечно, уже мало походила на ту юную смолянку — но общие черты угадывались сразу. На матушку же она была совсем не похожа. И, пожалуй, это было к лучшему. Пусть на матушку будет похожа одна только сестрица Варенька.       — Я велела приготовить гуся с яблоками, — хлопотала тётушка. — А к чаю — зефир. Я помню, ты его очень любил!       За всё детство Павла Антонина Марковна бывала в Липках всего дважды, и сам её образ из тех лет сохранился смутно. Но теперь он и вправду вспомнил розовый, пахнущий малиной зефир в белой коробке, полученной из её рук. Его делали в Калуге, в кондитерской какого-то заезжего француза.       Поздний обед был накрыт с серебром, дорогим богемским стеклом и парадным саксонским фарфором. Тётушка даже велела достать старинный, тонкой работы, пладеменаж. Его Павел в последний раз видел на столе много лет назад, кажется, в день рождения отца. К поданным приправам Павел едва притронулся, зато чеканные фигурки разглядывал с интересом. Они изображали пир олимпийских богов: Зевса на престоле, статную Геру, Аполлона с лирой, Артемиду с луком и ланью, Афродиту с позолоченным яблоком и Ганимеда, наполняющего кубок Громовержца.       — Ещё не успели Борис Николаевич с супругой приехать, — говорила Антонина Марковна, пододвигая к нему вазочку с вареньем, — но будут непременно. Писали, что и Володя с Женечкой приедут. А у Вари экзамены?       — Да, в этом году она выпускается из института.       — Я помню её совсем малюткой. Она всё хотела длинную косу и куклу с длинными волосами. И просила няню принести кукурузного шёлку: вышла бы у куклы знатная причёска.        Этого Аверин совсем не помнил. В те времена его ничуть не занимала возня младшей сестры с её игрушками — были дела куда поважней: играть в гусар или в героев романов Фенимора Купера.       — Про куклу ничего не скажу, а коса у Вари — загляденье, — улыбнулся он, вспоминая недавнюю встречу с сестрой на Пасху.       После дороги и обеда клонило в сон, и Антонина Марковна поспешила распорядиться:       — Павлуша, я спальню для тебя приготовила: кровать здесь новая, все ковры вычистили, занавеси сменили. Вот графин со свежей водой, это — колокольчик, чтоб прислугу вызвать, а вот — гасильник для свечек… А тут рядом комнатка твоему человеку, гляди, как всё удобно.       Привычка читать перед сном, подолгу размышлять и строить планы на завтра, похоже, осталась в Петербурге. Павел забрался в постель, вдохнул свежий аромат тонкого полотна, высушенного на вольном ветре и под открытым солнцем, и сам не заметил, как заснул, — и спал до самого утра так крепко и спокойно, как не спалось ему уже много лет.

***

      Проснулся он рано и не сразу понял, где находится: и звуки, и запахи, и сам воздух здесь были совсем не те, что в Петербурге. Павел потянулся, ступил босыми ногами на мягкий ковёр, хотел было позвать Егора, но передумал. Оделся сам и тихо выскользнул из дома — пройтись к реке.       Окольный путь был долгим, а напрямик, через сад и низину — рукой подать.       Тропинка пропетляла мимо кузницы, спустилась в овраг, заросший ивняком и медуницей, и оборвалась у старой купальни. Дальше тополя и ракиты расступались, открывая глазам пологий, с редкими холмами, простор. Щурясь от солнечного блеска, Павел смотрел вдаль: на берёзовую рощу, стадо коров на лугу и дорогу, огибавшую луг широкой подковой. Она вела в Озёрное — поместье князей Черкасовых.        Когда-то князь Дмитрий Фёдорович Черкасов служил при дворе, и семья его проводила лето в имении под Петербургом. А в Озёрное приезжала из Москвы только старая княгиня — ещё блиставшая в свете, но столь надменная, что визиты к ней бывали лишь данью вежливости. Тогда никому и в голову не могло прийти, что в будущем эти семьи породнятся.       Черкасовский дворец почти стёрся из памяти; остались в ней лишь ровные дорожки парка, стриженые кусты да фонтан со скульптурами посреди партера. Интересно, покажется ли он таким же огромным, как в детстве.       Накануне пришло письмо: Черкасовы должны были приехать из Москвы в субботу — стало быть, через два дня.       При мысли о предстоящей встрече перед ним невольно возник образ Полины. Он вспомнил их прощание в Петербурге месяц назад. Тогда, после помолвки, он мог уже не таить своего восхищения и подолгу, не отрываясь, смотреть на неё — теперь это не было дерзостью, — удерживать её руку в своих и поправлять у виска рыжеватый локон, отливавший на солнце чистым золотом. Полина отвечала тихой улыбкой, быстрым сиянием глаз. А когда он поцеловал ей руку, она вдруг крепко сжала его пальцы — порывисто, почти тревожно. В этом движении ему почудились и ответное волнение, и грусть близкой разлуки.       Внезапно промелькнула мысль о князе Сабурове, о какой-то его невысказанной просьбе.       «Вздор, — сказал себе Аверин. — Полина не была его невестой, да и мало ли кто к кому сватался. А припоминать почти детскую влюблённость и на этом основании чего-то требовать — отнюдь не поведение благородного человека». И тут ему отчего-то вспомнился один давний случай.       Когда Павлу было лет тринадцать, в Липках гостили несколько семей с детьми. Среди них была и шестилетняя Наденька — белокурая, тоненькая, с той редкой детской прелестью, в которой уже угадывалась будущая красавица. Павел наблюдал за ней с нежным восторгом.       Однажды из лесу принесли первую спелую землянику и разделили между детьми. Наденька проворнее всех съела свои ягоды и грустно вздохнула над опустевшим блюдцем. Тогда Павел, так и не притронувшийся к своей порции, сказал:       — Милая Наденька, выходи за меня замуж, я отдам тебе все мои ягоды.       — Хорошо! — просияла Наденька и потянулась за блюдечком. А когда последняя ягода исчезла, она вскочила со стула: — А теперь я пойду играть с Володей!

***

      Вода в реке была ещё по-ночному холодной, и купание вышло недолгим. Выбравшись на берег, Павел постоял немного, глядя в бескрайнее небо, полное солнца и прозрачных лёгких облаков. Высоко-высоко, почти теряясь в сиянии, звенели жаворонки. Во всём вокруг ощущались такая свежесть и такая полнота жизни, что он невольно улыбнулся — от лёгкости на сердце и внезапного прилива сил.       Возвращаясь, Павел выбрал дорогу ещё короче — не вдоль оврага, а поперёк. Взбежав по склону и перескочив засыпанную валежником канаву, он вышел к саду. У самой калитки его остановили звуки: из-за деревьев донёсся скрежет — точно косу правили — и всхрапнул конь. Павел прислушался, постоял немного и, решив, что крестьяне выезжают на луг, пошёл по тропинке к дому.        Когда он поднялся на террасу, как раз накрывали на стол.       — Что ж ты сам ушёл, — встретила его мягким укором Антонина Марковна. — Да и неужто в Петербурге так рано встают?       — Кто как, тётушка, — рассмеялся Павел, целуя ей руку. — Кто не служит — тот сам себе господин и встаёт, когда пожелает.       К завтраку подали густые сливки, только что сбитое масло и ещё горячие пироги — с маком, ревенём и капустой. После петербургского сезона с его балами и парадными обедами эта деревенская еда казалась особенно вкусной: всё здесь было свежим, домашним, и подавалось просто, без затей.       Егор уже успел разобрать багаж, и после завтрака Павел велел отнести в гостиную подарки. Перед Антониной Марковной одна за другой появились перевязанные лентами коробки: шёлковое платье, парижская шляпка, бархатная накидка и изящная кофейная мельница немецкой работы. Следом Павел сам выложил золотые часы с эмалью и три новых английских романа — тётушка, как и все Прозоровские, читала по-английски и ценила заморскую словесность.       — Ах, Боже мой, Павлуша! — воскликнула Антонина Марковна, растерявшись. — Что за чудная мельница! Какая тонкая работа! А часы-то… они ведь, поди, целое состояние стоят! И куда же мне такие наряды, милый? Что я за модница теперь!       — Тётушка, если вы до сих пор помните, что я любил зефир, то как же мне забыть, какой элегантной дамой вы всегда были? — улыбнулся Павел, глядя на её разрумянившееся лицо. — И теперь такой и остались.       Тут Павел покривил душой, но самую малость. Память сохранила лишь маленькие руки в перстнях на клавишах рояля да звонкий смех. Зато на портретах в петербургской гостиной прежняя Антонина Марковна и вправду выглядела прелестной барышней, одетой с тем тонким вкусом и неброским щегольством, которые выдают истинную породу.       — Ах, милый мой… — она быстро заморгала и крепко обняла племянника. — И не припомню, когда меня так баловали.       Павел прижал её к себе. Его вдруг охватило почти забытое чувство родного дома, где его любили и ждали, где ему всегда были рады.        За разговорами и бесцельной прогулкой по аллеям время до обеда пролетело так быстро, что Павел и опомниться не успел, как тетушка вновь позвала его к столу.       После обеда подали шоколад. Его готовила компаньонка Антонины Марковны — её овдовевшая и обедневшая институтская подруга Дарья Платоновна.       Это была серьёзная молчаливая женщина с прямой спиной и неторопливой точностью движений. Казалось, она намеренно держится в тени, однако Павел сразу отметил её острый, по-хозяйски цепкий взгляд и то, как слуги понимали её без слов. Довольно было едва заметного кивка или поворота головы — и лишняя тарелка исчезала, на столе появлялось печенье, менялись салфетки.       Дарья Платоновна вышла к обеду в нарядном шёлковом платье — вероятно, ради приезда хозяина. В разговор она почти не вступала, но если к ней обращались, отвечала кратко и спокойно. Между нею и тётушкой чувствовалось то редкое согласие, какое возникает у людей, проживших бок о бок долгие годы. И от этой слаженности, от того, как легко и незаметно шли все домашние дела, веяло покоем, прочностью и счастьем давно устроенной жизни.       Наконец, когда улеглись все хлопоты, и Павел остался наедине с тётушкой, она спросила:       — Так что же, Павлуша, ты вправду женишься на Полине Черкасовой?       — Да.       — А когда свадьба?       — Об этом мы и будем говорить, когда князь и княгиня Черкасовы приедут в Озёрное.       — А венчаться где будете, в Петербурге?       — Нет, не в Петербурге. В Москве.       — Ах, и то верно: князь Черкасов в Москве служит, здесь все связи, вся родня, к чему в Петербург-то ехать. А вам с молодой женой потом бы лучше в Петербург перебраться.       — Отчего же? — несколько удивился такому пожеланию Павел, хотя в словах тётушки были самые обыкновенные житейские резоны: особняк в столице, близость ко двору, блеск светской жизни. Но самого Аверина всё это давно занимало куда меньше прежнего. Ему хотелось уехать с молодой женой путешествовать — показать ей Италию, Францию, Швейцарию, а может быть, и Англию.       — Скажу тебе прямо, Павлуша, — тётушка понизила голос, — чтобы жить подалее и от самого князя Черкасова, и особенно от его маменьки.       — То есть от бабушки Полины?       — От неё.       — Почему вдруг?       — Она во всё мешается, а уж ненаглядной внучке цены не сложит, всех женихов считает недостойными, хоть сам Великий князь посватайся.       Павел невольно рассмеялся, представив сватовство августейшей особы, прибывшей для этой цели в Озёрное.       — Слыхал, на руку Полины Дмитриевны было немало претендентов, — заметил он. Обычно Павел избегал подобных разговоров, но здесь, среди родных стен, привычная сдержанность понемногу оставляла его.       — Были, — коротко подтвердила Антонина Марковна. — И как не быть? Знатна, богата, хороша собой… Да только всем было отказано. Уж не знаю, каким чудом ты получил согласие.       — А чем я не жених, тётушка? — с усмешкой спросил Павел, откидываясь на спинку стула.       Разговоры о старой княгине скорее забавляли его. У него самого не было о ней никакого мнения, лишь смутный образ высокой и прямой, как пальма, богато одетой дамы. Теперь ему предстояло увидеть её вновь — и Павел невольно задумался, какое впечатление она произведёт на него теперь.       Антонина Марковна даже всплеснула руками:       — Всем ты хорош, Павлуша, да слишком уж Черкасовы помешаны на родословных. И на состояниях тоже. Всю родню по косточкам разберут, всё пересчитают — и поместья, и доходы. Сами в золоте купаются, а всё мало.       В последних её словах прозвучала горечь, и Павел невольно взглянул на тётушку внимательнее.       Она так и осталась в девицах — при том что в молодости была хороша собой и вовсе не бедна. Но и завидного приданого за ней не давали. Возможно, именно из-за этого кто-то предпочёл другую невесту. Однако это были лишь догадки.       Та ветвь Прозоровских, из которой происходила мать Павла, не отличалась ни богатством, ни знатностью: больших состояний за ними не водилось, громких титулов — тоже. Зато здесь ценили воспитание, образованность и связи. Мужчины делали достойную карьеру на службе, а женщины славились красотой и умением держать себя в обществе и нередко составляли блестящие партии и без большого приданого.              — Не беспокойтесь, милая тётушка. Дела мои приличны, согласие князя и княгини получено, всё идёт своим чередом.       — Дай-то Бог, Павлуша… дай-то Бог, — вздохнула Антонина Марковна.        Ближе к вечеру Павел велел оседлать лошадь. Он не выбирал, куда поехать на прогулку, и путь складывался сам собой.       От дома расходились три длинные липовые аллеи и одна короткая жасминовая, ведущая к флигелю, где жили повара и горничные. Одна из аллей обрывалась у густых зарослей бузины и тальника, сползавших на дно пересохшего пруда. На той стороне, за низиной, начинались крестьянские луга. Там, в самой ложбине, пробивался из-под земли Студёный ключ — воду оттуда возили в дом бочками, и Павел готов был поклясться, что вкуснее её нет на всём свете.       Вороной Грэй, застоявшийся в конюшне, бодро пошёл в галоп. Через несколько минут усадебный парк остался позади, и Аверин скакал навстречу роще.       В детстве это место казалось ему огромной, таинственной страной. Роща выросла на торфянике: почва здесь то и дело шла глубокими трещинами, и старые деревья порой сползали вниз вместе с пластами земли, образуя причудливые провалы. Тут было раздолье для игр в горелки и лазанья по поваленным стволам. По ночам на лугу крестьянские ребята пасли коней, разводили костёр и пекли картошку. Однажды Павел попросил несколько картофелин, обугленных, чёрных от золы. Разломив горячую мякоть, он вдохнул терпкий, дымный аромат и поразился: картошка оказалась сладковатой, рассыпчатой и очень вкусной. Зола хрустела на зубах, и именно этот хруст придавал картошке ту особую прелесть, которую не могла повторить ни одна поварская печь. Попытка устроить такой же костёр в саду закончилась плачевно: Павла на два дня заперли в комнате наедине с латинской грамматикой.       Детские воспоминания отозвались тихой грустью. Пустив Грэя шагом, Аверин подумал, что такие дни — безмятежные, полные отрадного покоя — выпадают редко. Но именно в такие минуты и понимаешь, как на самом деле проста и хороша жизнь.       За рощей дорога пошла в гору, и Павел спешился и повёл коня в поводу. Стало слышно, как вдалеке, по другую сторону холма, шумит река и доносится мерный скрип уключин.       Широко махая крыльями, пролетел аист, и Павел проследил взглядом его полёт. Когда-то, в раннем детстве, его английская nanny впервые рассказала ему о том, что аисты — те большие, белые с чёрной каймой на крыльях птицы, что свили гнездо на сухом дереве близ болота, — улетают на зиму в Африку. И потом он долго раздумывал и расспрашивал об этих дальних птичьих полётах, и до сих пор они странно волновали его.       Поднявшись на вершину, Аверин стал лицом к реке и глядел, как бились внизу волны о берег.       Когда-то он стоял здесь совсем другим человеком. В семнадцать лет ему казалось, будто впереди его ждёт какая-то необыкновенная жизнь, полная путешествий, дружеских пиров, удивительных встреч, небывалой любви.       Теперь всё это виделось иначе.       То, что когда-то волновало до боли или восторга, утратило прежнюю власть. После пережитого сердце стало осторожнее и тяжелее, но вместе с этой тяжестью пришло другое чувство — спокойная ясность, которой он прежде не знал.       И всё же, стоя над рекой, он вдруг ощутил смутную тревогу — словно где-то далеко, за горизонтом ясного летнего дня, уже собиралась гроза.