Жаркое лето

      В доме уже несколько дней царило особенное, праздничное оживление. Сегодня, в ожидании гостей, полы натёрли до тёплого матового сияния, цветные гардины заменили белыми, а в воздухе ещё держался тонкий запах сандала. Дворня сновала по хозяйству: одни носили дрова на кухню, другие мыли в корытах большие тазы; горничные, исподтишка принарядившись — кто новой лентой, кто бирюзовыми серьгами, — обмахивали метёлками зеркала, кресла, а заодно и собственные юбки.       После завтрака Дарья Платоновна обычно сидела в своем кабинете во флигеле, где принимала конторщика, старосту, приказчиков, купцов и деревенских крестьян. Но сейчас там никого не было.       Аверин огляделся.       У крыльца стоял приказчик и обстоятельно втолковывал что-то двум мужикам, таскавшим корзины с провизией в погреба и ледники. На заднем дворе две девчонки — лет по двенадцати, не старше, — с усердием начищали до блеска серебряный самовар. Ими распоряжалась кухонная девка Палаша — ловкая, голосистая и неутомимая. У неё всегда всё сверкало — кроме лба и щёк, где вечно чернела сажа, кое-как размазанная рукавом.       — Лушка, не мусоль! Тряпицу вдвое сложи! Танька, а ты что глазеешь по сторонам, учись! — командовала Палаша, и девчонки тёрли так усердно, что, казалось, самовар вот-вот запросит пощады.       Но Дарьи Платоновны нигде не было.       Павел вошёл в дом.       У дверей комнат Дарьи Платоновны, как гвардеец на часах, стояла её горничная Арина — бывшая крепостная Антонины Марковны. Та когда-то отдала Арину подруге в услужение, а вскоре и вовсе продала по самой сходной цене. Дарья Платоновна тут же выписала Арине вольную. Павел так и не понял смысла этой сделки и не стал в неё вникать. Арина же осталась на прежнем месте, почти не обратив внимания на перемены в своей судьбе. Дарью Платоновну она почитала чуть ли не как коронованную особу, в преданности ей не знала границ, но держалась без суеты и подобострастия, явно подражая своей хозяйке.       — Дарья Платоновна у себя?       Арина была приучена отвечать коротко и толково.       — Да, у себя. И у ней повар. Принёс минью.       — Что принёс?       — Бумагу такую. Там написано, какие кушанья гостям подавать. Называется «минья», — отчеканила Арина, гордо вскинув подбородок. Ей было уже за тридцать, но выглядела она свежо и молодо, вызывая своей тонкой северной красотой интерес многих мужчин, в том числе и Володи — и даже старший Прозоровский ей всегда улыбался. Но Арина держала себя строго и бровью не вела.       — Ах, меню! — догадался Аверин.       Арина взглянула на то, что он нёс в руках.       — Позвольте спросить: это шаль её сиятельства?       К Дарье Платоновне все обращались по имени и отчеству, но вольная девица Арина называла её барыней, и даже «ваше сиятельство», явно подчёркивая свою особую почтительность. Дарья Платоновна, утратившая титул в замужестве, такие обращения неизменно пресекала. Однако было ясно: всегда послушная своей хозяйке, в этом случае Арина подчинялась неохотно. И за глаза снова шли в ход и «барыня», и «сиятельство».       — Её шаль. И её книга.       — Не извольте беспокоиться, Павел Петрович, я всё передам.       — Я сделаю это сам.       — Как будет угодно вашему сиятельству.       «Похоже, все эти титулования доставляют ей какое-то особое удовольствие, — подумал Аверин. — Коль служить, так уж сиятельствам. Или, лучше того, высочествам. А всего милее — величествам. Честолюбие — не меньший рычаг, чем самолюбие».       Дверь отворилась, выпуская невысокого, благообразного человека средних лет — повара месье Ларами. Он учтиво поклонился Аверину и, выждав немного — не обратятся ли к нему, — бесшумно удалился. Следом вышла Дарья Платоновна.       — Вы ко мне, Павел Петрович?       — Да. Принёс вам шаль… и книгу.       — Благодарю вас. Не стоило беспокоиться — прислали бы.       — Я хотел выразить вам свою признательность.       Дарья Платоновна улыбнулась, но тут же взглянула ему в лицо серьёзно и пристально:       — Павел Петрович, что-то случилось?       Он не ответил. Она открыла дверь в кабинет, приглашая его войти.       Павел испытал непривычное желание — поговорить о себе с другим человеком: не особенно близким, зато зрелым, умным, достойным доверия. Рассказать о странных, тревожных обстоятельствах, открывшихся за последние дни. Но вовлекать Дарью Платоновну в это было бы неуместно — а может, и рискованно. К тому же в его характере не было склонности обсуждать личное: в том, что молчание — золото, он убеждался не раз.       — Ничего не случилось. Ещё раз благодарю вас, Дарья Платоновна.       — Надеюсь, вы выспались в беседке?       — Да, и преотлично. В доме — духота.       — Да, ночи стоят душные. Только под утро веет прохладой. Не желаете ли подушку, набитую свежим сеном — из душистых трав? Я себе такую завела — помогает и от бессонницы, и от мигрени. Борис Николаевич с супругой тоже попросили.       — Буду вам весьма признателен. А «Essais» оказались не самым удобным, что можно положить себе под голову.       — Они скорее pour le mettre dans ta tête.       Павлу показалась забавной возникшая игра слов, и он решил продолжить разговор:       — Вы читаете Монтеня, Дарья Платоновна? Я читал его в юности, но, признаюсь, без особого интереса.       — «Essais» — чтение не для юных умов. Отец подарил мне эту книгу вместе с трудами по геометрии. Геометрия тут же пошла мне впрок, а вот мудрость Монтеня я, как и вы, сразу не поняла. Поэтому брала оттуда понемногу, по крупице, используя эту книгу для гаданий. Я приобщила к этому и моих институтских подруг. Даже маленькую Тонни… то есть Антонину Прозоровскую.       — Вы гадали? По Монтеню? — изумился Павел. Насколько он успел понять склад ума Дарьи Платоновны, в нём главенствовали логика и здравый смысл, редкие даже для мужчины.       — Что вас удивляет? Все барышни гадают. — Лицо Дарьи Платоновны осветилось тонкой, чуть лукавой улыбкой, и это придало ему особую выразительность.       — Но вряд ли используют Монтеня как новейшую гадательную книгу. — Павел улыбнулся ей в ответ.       — И напрасно. Ни кофейная гуща, ни воск, ни брошенный башмачок ничего более разумного не скажут.       — С этим я, безусловно, согласен, — рассмеялся Павел. Было так необычно и неожиданно, что эта рассудительная, хладнокровная дама в летах вдруг открывалась ему с иной стороны, делясь воспоминаниями и обнаруживая элегантную игру ума. Внезапно у него на душе стало гораздо легче и спокойнее.       — И как же вы гадали? — полюбопытствовал он.       — Сначала мы загадывали страницу и абзац, но этак гадать разве что по сборникам стихов, а не по тому Монтеня. Поэтому мы открывали книгу где придётся и, не глядя, указывали пальцем на случайную строку. По примеру Петрарки, который, взойдя на гору Ванту, открыл наугад взятую с собой «Исповедь» Августина, — чтобы получить ответ на свои сомнения.       — И бывали меткие попадания?       — Однажды господин Монтень дал мне очень дельный совет. Но я, увы, ему не последовала: ведь я верю в аксиомы геометрии и законы физики, а не в месмеризм и ворожбу.       — Не верите в гадания — и всё же гадали?       — Конечно.       — Парадокс!       — Жизнь полна парадоксов.       — Для меня гадания, предсказания, колдовство — всё равно что волшебные сказки.       — Сказки, как ни странно, весьма способствуют здравомыслию. Читая их, невольно начинаешь доискиваться до скрытых причин событий. Не правда ли?       — Может быть. Никогда не думал об этом. Позвольте? — Павел протянул руку к только что отданной книге.       — Хотите попробовать?       — Почему нет? — Павел провёл пальцами по обрезу, выбирая, где открыть книгу.       — Не забудьте мысленно задать вопрос, — подсказала Дарья Платоновна; её глаза весело блеснули.       Аверин задумался на несколько секунд. Ну что ж, пусть будет самый простой вопрос: что случится сегодня.       Он наугад открыл «Essais» и взглянул, на какую строку попал его указательный палец. И прочитал: «Простой мальчишка-спартанец, украв лисицу и спрятав её у себя под плащом, допустил, чтобы она прогрызла ему живот, лишь бы не выдать себя».       Дарья Платоновна не мешала ему, а глядела куда-то в сторону — похоже, на часы.       — Благодарю вас. Это было весьма занятно. — Павел положил книгу на стол. — Не смею более отнимать у вас время.       

***

             Велев Егору приготовить всё для переодевания к обеду, Аверин спустился вниз.       В большой гостиной горничные наполняли вазы водой и ставили в них туберозы и гортензии. В столовую тем временем несли новые, только что привезённые из мастерской стулья; старые, ещё добротные, но уже скрипучие и с потускневшей обивкой, отправляли в телегу на перетяжку. Через приоткрытую дверь долетали мелодии Шопена.       Аверин замедлил шаг и вошёл в гостиную. Женни играла, повторяя некоторые фразы снова и снова, хотя не сбивалась. На пюпитре лежали нераскрытые ноты «Liebestraum».       — Что это ты всё одно и то же играешь? — спросил Павел.       — Тётушка просила отметить, какие клавиши западают, чтобы настройщик не пропустил, — сказала она. — Но ни одна как будто не западает. Однако вот этот фа диез звучит глуховато, ты не находишь? И ми контроктавы…       — У меня не такой изощрённый музыкальный слух, — ответил Аверин.       — Ты же учился музыке.       — Само собой: в нашем семействе всех сажают за фортепьяно. Но успехи мои были невелики.       — Не кокетничай.       — Хорошо. Пожалуй, помню что-то из этюдов Черни и могу сыграть.       — Я прошу тебя не играть, а слушать.       — Изволь.       Появился Володя, взял с пюпитра ноты:       — Ага, ты будешь это играть? «Буря любви»? Как на это посмотрит маман?       Женни прервала двадцать четвёртый этюд Шопена, так резко убрав пальцы с клавиш, словно коснулась калёного железа, и возмущённо всплеснула руками:       — Да ты совсем плох в немецком, как я погляжу! Там написано не «Liebessturm», а «Liebestraum».       Павел отметил непривычную для Женни нервозность. Её голос звучал сейчас слишком звонко и отрывисто, а играла она с непривычной силой и упрямой сосредоточенностью. Легкомысленные шутки Володи, которые она обычно охотно разделяла, теперь лишь сердили её.       — Ах, точно! Прости, не доглядел. Но, по-моему, я лишь развил тему: за грёзами следуют бури — разве нет?       Женни неодобрительно дёрнула плечом, но ответила иное:       — Может, ты и прав. Не буду судить о том, чего не знаю. Тебе виднее.       — Я тоже сужу умозрительно.       — Правда? — усмехнулась Женни, открывая ноты.       — Разумеется. Что грёзы, что грозы — удел натур сентиментальных. А я человек практический: люблю простые удовольствия.       Пока брат и сестра занимались привычной пикировкой, предмет которой не одобрила бы чопорная мадам Прозоровская, Аверин отошёл к окну и с улыбкой наблюдал, как котята гоняются друг за другом по лужайке. Один из них, распушив хвост, пронёсся через клумбу, оставляя за собой погнутые стебли левкоев. В тот же миг появилась Стеша.       — Ты куда, Васька? Куда, окаянный! Клумбу же разоришь! Кис-кис-кис!       Тут же рядом с Авериным оказался Володя. Кивнув в окно, он тихо сказал:       — До чего хороша, а? Как есть фарфоровая куколка саксонская. — Павел искоса взглянул на него, и Володя толкнул его локтем в бок. — Да знаю, знаю… У неё свой рыцарь. Я её конфетами угощал — она решительно отказалась от всей коробки, взяла только четыре штуки: две себе, две Ефиму.       Из загородки вырвался петух леггорн. Он с квохтаньем заложил стремительный круг, огибая клумбу, и, захлопав крыльями, устремился к дому.       — Ах ты негодник! — закричала Стеша петуху, но её голос был весёлым, почти торжествующим: она обожала всякую птицу, домашнюю и дикую, и охотно нянчилась с ней. А вот Федьке, следившему за птичником, досталось: — Ты что же, нехристь, за птицей не глядишь? Сейчас гости приедут, а тут куры на парадную лестницу скачут!       — Я ж говорил — крылья подрезать надо! Тогда не будут перелетать! — крикнул издали Федька.       Стеша не замечала наблюдателей и, приподняв юбки, кинулась догонять петуха. Быстро замелькали точёные ножки.       Павел смотрел на эту беготню, не скрывая улыбки.       — Дам им разрешение, пусть венчаются, — сказал он.       Его услышала Женни за роялем. Она перестала играть и присоединилась к братьям.       — Ты о ком говоришь, Поль? О Стеше и Ефиме? — спросила она.       — Да.       — Они такие забавные.       — Почему забавные?       — Я хотела казать: милые. Я Стеше отдала два своих платья. И старое перламутровое ожерелье. Она его перенизала, и вышло прелестно. Она большая рукодельница.       — Как-нибудь на досуге и я пересмотрю гардероб… Что-нибудь для Ефима наверняка найдётся… — рассеянно проговорил Павел.       Женни, видя, что за окном больше нет ничего интересного, вернулась к роялю и заиграла увертюру из «Сороки-воровки». В комнате установилась та рассеянная, домашняя тишина, в которой слышна только музыка.       Вдруг Володя хлопнул себя по лбу:       — Да, что хотел сказать-то! Ждал в беседке, пока ты проснёшься, всё в голове держал, а потом как-то выскочило прочь. Вчера я змея делал, хотел попробовать, выйдет ли, чтобы потом с гостями поразвлечься. Сделал и поехал на луг запускать. Коня привязал и набегался по лугу. Возвращался не через овраг, а большой дорогой — и издали увидел двух всадников, выехавших из леса. Потоптались они там, вроде как мне вслед глядели, но так и остались на месте.       — Что за всадники? Как они выглядели? — быстро спросил Павел.       — Издалека лиц не видать. Одежда тёмная. Вооружены или нет — не разглядел. Я и вспомнил, как ты толковал о каких-то лихих людях.       — Надо бы выяснить, что все это значит. И непременно поговорить с Наумовыми. Может быть, эти всадники как раз и выслеживают тех, кто нападал на проезжих. А может быть…       Отворилась дверь. На пороге, приплясывая босыми ногами, возникла Танька.       — Барин, вас барыня зовёт, — для важности понизив голос, сообщила она Аверину. Вся прислуга была занята, так что с домашними докладами бегали дворовые мальчишки и девчонки.       Павел вышел на террасу.       Антонина Марковна ждала его у стола с прохладительными напитками и закусками на блюдах, прикрытых полотняными салфетками. Из отворённых окон доносился шум приготовлений — голоса, стук дверей, торопливые шаги, — но здесь, с видом на сад, было свежо и покойно.       — Поешь что-нибудь, Павлуша. Неизвестно, когда будем обедать — без гостей не сядем.       — Сегодня ждём лишь Краснопольских и Измайловых?       — Да. Это, почитай, десять человек. Ты же помнишь, что Краснопольские — заядлые лошадники? Тут уж тебе надо будет их занимать. Конюшню до блеска вычистили, лошадям хвосты и гривы вымыли и расчесали — можешь смело вести туда и дам, если пожелают.       — Хорошо, тётушка. Спасибо за ваши заботы. А Черкасов прислал ответ?       — Да, вчера ещё. Будет. Из Озёрного уже привезли виноград и апельсины. Я велела приготовить крюшон.       Павел легко вздохнул: это известие почему-то придало ему сил. Душевная смута, немного отступившая в шутливой беседе с Дарьей Платоновной, сейчас почти совсем улеглась. Но по выражению лица Антонины Марковны он понял, что та готова сообщить ему что-то важное и не слишком приятное.       — Что-нибудь ещё, тётушка?       — Мне следует тебе кое-что сказать. Составляя списки гостей, мы как будто бы всё оговорили, но я не учла того, о чём не знала и никак не могла такого предположить…       — И что же это такое?       — Как мы с тобой условились, я написала господину Мелецкому с приглашением погостить у нас. Разумеется, я добавила, что приглашено всё семейство: у него есть сын, а ещё, кажется, то ли племянник, то ли племянница на воспитании. Я не знаю, кто именно, потому и написала в общем, чтобы избежать неловкости. Но, как оказалось, до меня не дошли свежие новости: ответное письмо от Ипполита Сергеевича задержалось, я получила его только вчера. Он пишет, что будет рад посетить Липки и сообщает, что месяц назад снова женился. — Тётушка вдруг смолкла, поджав губы. Видно было: это известие её раздражало — быть может, даже возмущало.       — То есть он приедет с женой? — предположил Павел.       — Не только с женой, но и с её братом — он как раз гостит у них и теперь собирается в Москву. Они все будут ехать вместе, и не откажешь же ему в коротком визите, если приглашены его родственники.       — Не тревожьтесь, тётушка, я ничуть не возражаю. Места у нас предостаточно. Вы всегда так щепетильны к тонкостям этикета, но я не вижу причин для беспокойства.       — К сожалению, их вижу я.       — Но почему?       Антонина Марковна встала со стула и огляделась по сторонам, не слышит ли кто. Потом вернулась на место и заговорила очень тихо:       — Я полагала, что мне никогда не придётся это рассказывать, тем более не посоветовавшись с Долли… Дарьей Платоновной, но… похоже, нет иного выхода. Ты должен это знать, чтобы правильно себя повести, если вдруг кто-нибудь… что-то упомянет… Не думаю, что Долли стала бы возражать, если ты всё узнаешь…       Павел слушал очень внимательно. За последние дни он приобрёл изрядное отвращение к чужим тайнам и незваным теням из прошлого. Но речь шла о Дарье Платоновне, а он был к ней расположен даже больше, чем отдавал себе в этом отчёт, и уже сейчас внутренне протестовал против всего дурного, что о ней, возможно, будет рассказано. «Нет, ничего дурного о ней быть не может», — мысленно постановил Аверин.       — Говорите же, тётушка, — поторопил он.       — Да-да, с этим разговором нужно покончить поскорее — вдруг гости нагрянут раньше и будет некогда. Ты уже знаешь, что мы с Долли, то есть с княжной Дарьей Несвицкой учились в Смольном институте. Она на три года меня старше, и я, знаешь ли, её обожала… Не только я. Неважно… Она была не просто красавица, а такая… особенная… самая умная… всё-всё знала, что ни спроси… — Антонина Марковна перевела дыхание и с усилием сосредоточилась: — Но нет, это я так… Не о том речь. В восемнадцать лет она вышла замуж за этого Левандовского. — Антонина Марковна налила в стакан воды из графина и выпила залпом, как мужики в кабаке пьют водку, и Павел понял, что воспоминания её волнуют больше, чем ей хотелось бы, и она изо всех сил старается сохранить спокойствие. — Как её все отговаривали! И родители, и тётка, статс-дама, которая уж похлопотала, чтобы и племянницу приняли в свитные фрейлины. Красавица, княжна, богатая невеста — и провинциальный дворянин с небольшим состоянием!       — Как странно, — в раздумьях заметил Павел. — Случается, конечно, всякое, но Дарья Платоновна меньше всего мне представляется способной на безрассудство.       — Слишком много в ней было воли. Желала жить так, как хочет. И любить того, кого любит. А помнишь, как твой отец говорил? «Кто хочет делать только то, что хочет, очень скоро будет делать то, чего не хочет».       Аверин помнил эту отцовскую сентенцию.       — Значит, они полюбили друг друга, и Дарья Платонова пошла против воли родителей? — спросил он. — Неужели они лишили её наследства?       Похоже, это и был ответ на вопрос, как же вышло, что дама из богатой семьи, потеряв супруга, оказалась практически без средств к существованию.       — Ах, если бы! — тихо, но запальчиво произнесла Антонина Марковна. — Поступи они так, многое встало бы на свои места. Вернее, осталось бы на своём месте. А потом изменить родительское решение можно в любую минуту.       — То есть покойный супруг Дарьи Платоновны женился исключительно на приданом? — сделал напрашивающийся вывод Павел.       — В том-то и дело, что нет. Это бы Долли сразу поняла, и, поверь, не дошло бы даже до помолвки. Нет, он, несомненно, любил её. А она его. А я…       Мимо террасы пробежала Стеша, неся под мышкой петуха. Его хвост весело развевался у ней под локтем.       Антонина Марковна проводила её взглядом, а когда вновь убедилась, что их никто не слышит, продолжила:       — Я не буду входить в лишние подробности, а скажу главное: он был из тех игроков, которые не умеют остановиться. Но до женитьбы его страсть к картам была в пределах разумного, в первый год супружества почти сошла на нет, зато потом в Петербург приехали его друзья, ввели его в клуб, где шла крупная игра, и за несколько недель он проиграл всё своё состояние, оба свои небольшие имения и какой был капитал. Всё это тщательно скрывалось: клуб был закрытый, и одним из пунктов его устава было неразглашение за пределами клуба того, что в нём происходит. Но однажды Долли обнаружила пропажу своего бриллиантового колье, подаренного ей будущим супругом перед свадьбой. Начались розыски. Подозрение пало на горничную, бедняжка чуть не наложила на себя руки от позора, и тут в Левандовском проснулись остатки благородства — он всё рассказал жене и повинился перед нею. Выяснилось, что он заложил колье, чтобы выплатить самый неотложный долг, а ещё у него долгов — более пятидесяти тысяч. Долли… право, не знаю, как она пережила всё это, в то время мы с нею не виделись… Долли сочла бы унизительным искать деньги у родни и знакомых, а заложила одно из своих имений и выплатила долг мужа с условием, что он больше не притронется к картам и они немедленно едут в деревню заниматься хозяйством, чтобы как можно скорее выкупить имение из опеки. Он на всё согласился, но перед отъездом упал с лошади, сломал ногу, и Долли уехала одна. Я всегда издали следила за её жизнью — как ты понимаешь, так уж получилось, что она для меня много значила, — и в то время до меня доходили слухи, что она в своих имениях завела такое хозяйство, что к ней ездили за советом все окрестные помещики. А один так влюбился, что готов был через свои связи добиваться расторжения её брака — всё одно живёт соломенной вдовой, — и тут же вести под венец. А она всё о своём хворающем Левандовском пеклась. Он так и остался жить в Петербурге — и то ногу лечил, то желудочные колики, то ещё Бог весть что… Она лучшие продукты ему из деревни посылала и деньги — но денег немного, на повседневные расходы и для докторов. Так несколько лет и прошло. Он и в самом деле хворал, больше нервами, переживал по поводу проигрышей, но и сама игра ему покоя не давала. И он играл. И проиграл, Павлуша, ни много ни мало — шестьсот тысяч.       — Сколько?! — ужаснулся Павел.       — Да, мой милый, вот до чего карты доводят.       — Не в картах дело, — сказал Аверин. — В нашей семье все в карты играли, но никакого урона хозяйству это никогда не наносило.       — Ты прав. Я сама любила посидеть за зелёным сукном, лишь при Долли перестала, не хочу задевать её за живое. Хоть она и виду не подаёт.       Тут Аверин отметил про себя, что за всё его нынешнее пребывание в Липках и в лото играли, и в фанты, и в шарады, и в «Волк и овцы», и в модное, но скучноватое «Путешествие по Николаевской железной дороге», а несколько робберов в вист сыграли всего однажды, в отсутствие Дарьи Платоновны.       Но сумма проигрыша покойного супруга Дарьи Платоновны поразила его настолько, что он даже усомнился:       — Да правда ли, что он больше полмиллиона проиграл? Это же огромные деньги.       — Увы, правда. Но даже не это самое страшное.       — А что же тогда?       Антонина Марковна снова налила себе воды, но сделала лишь глоток.       — А то, что он, понимая, что денег взять неоткуда, расплатился поддельным векселем, искусно пририсовав два нуля к шести тысячам, на которые он был выписан. То ли сам он до такого додумался, то ли надоумил кто, но раздобыл он вексель, который походил по рукам и имел с десяток передаточных надписей, учёл его у себя за шестьсот тысяч, да и выдал его в уплату долга.       — Ого! — только и воскликнул Павел.       — Но, вообрази, и это ещё не самое страшное.       — Как же не страшное? Уголовное дело.       — Хуже того, что как всё вскрылось, — то ли совсем потерявшийся от отчаяния, то ли поддавшийся чьему-то влиянию — Левандовский сообщил, что вексель в том виде, как он нынче есть, дала ему жена. Не знаю, Павлуша, всех подробностей, да только последствия были самые гнусные. Дарью Платоновну вызвали в Петербург, супруг боялся с нею встречи как огня, засел где-то у приятелей в Гатчине, говорили, свалился с нервной горячкой, а к Дарье Платоновне заявился тот, кому он задолжал. Но как увидел Дарью Платоновну, то заявил, что простит весь долг на известных условиях.       — А она что?       — А она лишь попросила ей больше на глаза не попадаться. Он вскипел — мол, преступница, а корчит из себя благородную добродетель. Кинулся на неё, да не на ту напал: спустила она его с лестницы и так кнутом отходила, что еле ноги унёс. — Тут в голосе Антонимы Марковны послышалось горделивое удовлетворение. — Небольшой кнут всегда при ней, ты заметил? В деревню ли идёт, ещё куда — затыкает за пояс. Вот возьмёшь в руку яблоко, встанешь в трёх шагах, а она кнутом взмахнёт и половинку яблока как отрежет — только брызги сока полетят да рука дёрнется.       — Это большая ловкость, конечно, но что же дальше было?       — К тому времени её родители уже умерли, тётка вышла за иностранца, жила в Голландии, ни совета, ни помощи просить не у кого. Дошло бы до суда — ещё и позора не оберёшься. Вот и вышло то, что вышло…       Антонина Марковна выпила ещё воды, задумчиво и грустно огляделась.       — И как же все разрешилось? — тихо произнёс Павел, хоть уже догадывался.       — Продала Долли дом в Петербурге, оба имения, все бриллианты и заплатила долг. И стала жить сперва при монастыре, потом надумалась изучать медицину и помогать одному доктору-немцу за небольшую оплату: порядочный был человек, уж тут ей повезло. Левандовский уехал к какой-то родне в Лифляндскую губернию и вскоре умер — говорили, как будто от тифа, а я так думаю — от пьянства. Так Долли овдовела. А я её искала и нашла. Пригласила к себе в Кабановку. Она там сразу навела свои порядки, да так, что всё пошло как по маслу. Мы даже разбогатели — хотя там не Липки, что и говорить… Так прошло больше десяти лет. А далее тебе известно: мы перебрались сюда. И думали, что всё старое и вспоминать не придётся. Но вот господин Мелецкий написал, что женился вторично, сообщил, на ком и как зовут его шурина, которого он берёт с собой по пути в Москву — и это именно тот человек, с кем покойный Левандовский рассчитался поддельным векселем, тот, кого Долли кнутом выгнала из своего дома.       — Ах, вот что, — теперь уже уяснил всю картину Павел. — Но кто знал заранее? За давностью у нас нет повода отказывать ему от дома и ставить в неловкое положение Мелецких. А Дарья Платоновна сумеет поступить правильно. Только вы её предупредите, тётушка, непременно предупредите. Мелецкие приезжают завтра?       — Да, утренним поездом. К обеду будут у нас. Конечно предупрежу. Но ты здесь хозяин и должен знать обо всём этом, мало ли, как сложится.       — А сколько сейчас ему лет, этому господину, выигравшему у Левандовского?       — По-моему, как и мне. Лет сорок пять или сорок шесть.       — Полагаю, в этом возрасте люди вполне рассудительны.       Антонина Марковна неопределённо усмехнулась.       — Что ж, пойду погляжу, всё ли сделано. Прости, Павлуша, что добавляю тебе забот, но что есть, то есть.       — Не беспокоитесь, тётушка. Главное, вы Дарью Платоновну предупредите. Остальное уладим.       

***

             Павел вернулся в гостиную и застал кузена и кузину за очередным спором — теперь уже из-за нот.       — Кто мог вырвать лист? И здесь — кусок оторван! — возмущалась Женни. — Как я теперь буду играть!       — Я тут ни при чём! — возражал Володя. — Ты поручила мне забрать ноты — я забрал. И отдал тебе. Я даже в них не глядел!       — Но как так можно!       — А ты почему раньше не посмотрела?       — Но я не раз брала ноты у мадемуазель Чегодаевой, и всегда всё было в порядке.       — Верь, да проверь!       — Возвращаю тебе твой совет!       — Сыграй и спой что-то другое. Ты же многое знаешь на память.       — Я хотела именно это!       — Спой «Форель»! А я сыграю, если хочешь. Ты поёшь великолепно!       — Что я слышу! Неужели комплимент? От тебя? Даже не знаю, на чём записать такое событие. Повтори, как я пою? Великолепно?       — Да, такое случается. Иногда. За «Форель» я точно поручусь. Ай, не швыряйся нотами, их ещё возвращать Чегодаевой!       Федосья, заглядывавшая во все углы, под рояль и даже в горшки с цветами, вдруг присела и вытянула из-под ножки дивана смятый листок.       — Барышня, не это ли ищете? — спросила она, протягивая находку.       Женни мельком взглянула.       — Ах нет, это не ноты, а лист, вырванный из какого-то журнала… Не ищи, Федосья, — сказала она нетерпеливо. — Я только что открыла эти ноты, я ничего не могла выронить. Ступай, у тебя работы много.       Федосья покорно поклонилась, неохотно сделала два-три шага к двери и тут же увидела Аверина.       — Барин, — сказала она просительным тоном, — так, может, мне фикус протереть? Чтобы все листья блестели…       Павел усмехнулся про себя: он отлично понял, что Федосье хотелось остаться не ради фикуса, а чтобы послушать музыку. Она почти каждый день искала себе какое-нибудь дело в большой гостиной, когда Женни садилась за рояль. Однако вслух он сказал серьёзно:       — Ну что ж, коли нужно, протирай.       Федосья живо кинулась за ветошкой, встала у кадки с фикусом и принялась старательно натирать широкие тёмные листья, прислушиваясь к первым аккордам. Но стоило зазвучать знакомой мелодии, как движения её стали медленнее. Подойдя ближе к роялю, она уже машинально тёрла один и тот же лист, не замечая этого. Губы её едва заметно шевелились: Федосья беззвучно подпевала «Вечерней серенаде» Шуберта, которую всегда узнавала с первых нот.       Женни уже заприметила это и теперь нарочно играла давно разученную и совсем несложную для неё пьесу — потому что Федосья любила её особенно.       В другой раз Павел охотно втянулся бы в эту живую домашнюю возню, послушал бы, как Женни перебирает музыкальные пьесы, но сейчас ему хотелось побыть в одиночестве.       Он спустился в парк, но и тут ему не было покоя. Посреди лужайки росла высокая старая липа, и вокруг неё, задрав головы, бегали трое или четверо ребятишек. Поодаль стоял Антипыч, а его дёргала за руку и тащила к дереву Стеша:       — Ну давай же, давай! Я бы сама на дерево полезла, да не умею — и как в платье лезть? А Ефима и всех мужиков барыня по делам услала!       — Отвяжись, Степанида, — упирался Антипыч. — Малец я тебе, что ль, по деревьям лазить. Уж мне шестьдесят годков.       — Что у вас приключилось? — окликнул их Аверин.       — Да вот, барин, Стеша меня на дерево загнать хочет, — ухмыльнулся в усы Антипыч. — Такая девка неугомонная!       — Стеша, в чём дело?       — Ах, Павел Петрович, тут такая оказия! Белка высоко забралась!       — А я говорю: пёс с нею, сама слезет, — вставил Антипыч.       — Погоди, — остановил его Аверин. — Стеша, что тебе до этой белки? Пусть скачет где угодно. Ты иди в дом, работы тебе, что ли, нет?       — Я всё сделала, барин. И за порядком гляжу.       — Сад и парк не твоя забота.       — Так ведь её ястреб унесёт. У Наумовых щенка унёс.       Аверин поднял голову. Над липой кружила большая чёрная птица. Высоко в ветвях виднелся зверёк — но не рыжая белка, а белая кошка.       — Там что, кошка? — спросил Аверин. — Ты говорила: белка.       — Да, кошка это, её Белкой кличут, — торопливо объяснила Стеша. — Ой, боюсь, утащит её ястреб. Она молодая, залезть залезла, а спуститься не умеет. А мальчишки, разбойники, палками по дереву колотили, и она ещё выше забралась. Я её и котлетой манила, и рыбой — нейдёт. Жаль бедную.       Аверин провёл рукой по стволу липы, пригляделся к веткам, проверяя нижнюю: живая, крепкая, без трещин. Выше ветви шли густо — лезть будет нетрудно. На эту липу он в детстве взбирался не раз.       — Держи, Стеша, мой сюртук.       — Вы что, барин, на дерево полезете? — округлил глаза под кустистыми бровями Антипыч.       — Почему нет? Невелика премудрость.       Павел подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветку, быстро подтянулся, нащупал правой ногой сучок. Тело сразу вспомнило знакомое усилие: дальше дело пошло быстрее и легче, хоть и приходилось проверять каждую ветку. Одну сухую он всё-таки не заметил, она треснула под ногой, и Павел соскользнул ниже, оцарапавшись и порвав рукав.       — Ой! — воскликнула Стеша.       Павел не стал оборачиваться, чтобы не смотреть вниз, и лишь крикнул:       — Стеша, иди в дом. Я достану кошку и принесу.       — Ой, нет, Павел Петрович, лучше я тут постою.       — Тогда молчи.       — Вам бы верёвку, барин, — прогудел Антипыч.       — Ты тоже молчи.       Добравшись до кошки, Павел сразу понял, почему она не слезала сама: передняя лапа застряла в расщелине между стволом и веткой. Кошка металась, дёргалась и только глубже загоняла лапку. Но зато и отползти от своего спасителя ей не удалось — ветка держала крепко.       Павел осторожно погладил её по голове, почесал за ухом, но бедняге было не до нежностей. Тогда он крепче обхватил ствол одной рукой, а другой с усилием нажал на тугую ветку и высвободил лапу — кажется, вывихнутую.       Теперь предстояло самое трудное. С такой высоты бросить кошку вниз было нельзя: с больной лапой она могла разбиться. Значит, спускаться придётся вместе. А чтобы освободить руки, не оставалось ничего иного, как запихнуть кошку за пазуху. Павел уселся на ветку, зажал кошку под мышкой и расстегнул верхние пуговицы сорочки, потом посадил её мягкой спиной к груди и просунул мордочку в открытый ворот. Кошка поначалу как будто на всё согласилась, но едва начался спуск, Павел готов был признать Монтеня самым прозорливым предсказателем, которому Нострадамус и в подмётки не годился.       Кошка пыталась вырваться, извивалась, царапалась, и вскоре Павел почувствовал, как по коже потекла кровь, пропитывая сорочку.       «Что тебе было в том лисёнке, глупый спартанский мальчик, — стиснув зубы, думал Павел. — Зачем ты его взял? Схватил жадно — так теперь молчи и терпи, как подобает добродетельному спартанцу. Осмысляй пагубность страстей, давясь правилами приличия».       Напоследок кошка яростно впилась когтями, но, делая последний спуск с ветки на ветку, Аверин привычно постарался согнать с лица малейшую гримасу боли.       Он спрыгнул на землю и увидел совершенно неожиданного зрителя этой сценки.       Неподалёку, шагах в десяти, держа под уздцы вороного рысака, стоял Мишель Черкасов. Встретив взгляд Аверина, он поклонился.       — Мне сказали, что вы здесь и указали дорогу. Простите, что не вовремя. Я заехал, чтобы передать вам письмо от сестры.       Вручив кошку Стеше и накинув сюртук, Павел жестом велел всем разойтись. Ответил на поклон Мишеля:       — Рад вас видеть. Простите, что совсем не при параде.       — Ну уж не мне вам это говорить. О, у вас кровь.       — Пустяки.       Павел сунул руку в карман брюк, но платка там не оказалось. Мишель протянул ему свой.       — У меня всегда с собой несколько платков, — пояснил он. — Привычка.       — Откуда же такая привычка? — с улыбкой поинтересовался Павел.       — Мне часто случается испачкаться краской.       Аверин чувствовал усталость, смешанную с удовлетворением и лёгкой, волнующей неловкостью. Он понимал, что выглядит сейчас как после хорошей драки — растрёпан, запылен, исцарапан, — но Мишель почему-то смотрел на него с необыкновенным вниманием, и это внимание смущало: ему вдруг стало жарко и захотелось поскорее привести себя в порядок.       — Что? — даже переспросил Павел, касаясь лица. Обнаружил прилипшую древесную труху. Провёл пальцами по растрепавшимся волосам — и нащупал сухое, может быть, ещё прошлогоднее, соцветие и обломок тонкой ветки.       — Вы выглядите очень живописно, — ответил на это Мишель. — Я бы написал с вас этюд, если позволите.       — Только после обеда. Познакомитесь с нашим семейством до того, как все съедутся. Тётушка будет очень рада.       — Благодарю за приглашение, но я ведь заехал не с визитом, а попутно, на несколько минут, лишь передать письмо.       — Я к вам тоже заезжал только повидаться с вашим дворецким.       — Мы всё время нарушаем планы друг друга, не находите?       — Так почему бы нам не продолжить эту традицию. Прошу вас, — и Павел гостеприимным жестом указал на аллею, ведущую к дому.