Часть I. Глава 11
28 августа 2023 г., 22:35
На обратном пути Аверин сбился с дороги. Заросшие лабазником и осокой берега речки, петляющей между лесом и векшинским лугом, рассеяли его внимание однообразной дикой красотой, и он не сразу понял, что потерял из виду купол колокольни. Он уже собрался повернуть назад, но вдали, над верхушками ив, заметил тесовую крышу старой водяной мельницы, памятной с детства, когда он ездил с отцом на дальние луга. Значит, можно сделать длинную петлю и вернуться в Липки с другой стороны.
До заката оставалось часа два, но от реки уже потянуло вечерней свежестью и древесным, горьковатым запахом лозняка. Где-то в траве свистнул коростель, запел дрозд, зашептали сверчки. Вокруг разливался благостный покой летнего вечера — тёплого, прозрачного, напоённого ароматом луговых цветов.
Пустив коня шагом по кочкам, Павел задумчиво глядел на серую крышу мельницы, едва видневшуюся сквозь зелень прибрежных ив.
В детстве он часто слышал рассказы дворовых о здешнем мельнике, который знался с нечистою силой.
«А без того мельнику невозможно, — добавлял, как водится, старший истопник Демьян. — Надобно и с водяным договор иметь, и с чертями».
«Тьфу на тебя, — отмахивалась набожная ключница Михеевна, прижимая руку к ладанке на груди. — Не называй окаянного!»
Но едва кто упоминал мельника и мельницу, Михеевна тут же вострила уши.
«А без помощи водяного и мельницы не будет, — говорил Демьян. — Как выбирают место, где плотину ставить, то щепу кидают, говоря: «И нашим и вашим». И где щепа остановится, замрёт на воде, там и мельнице быть, и вода, что льётся через её колесо, будет целебной. И про пропавшую скотину у воды спрашивают — жива ли, не утонула ли, далеко ли ушла».
«Правда, правда, — кивал кто-то из стариков, — я так свою кобылу сыскал. Добрался до мельницы, спросил у воды: «Жива ли Савраска?». Вода и говорит: «Жива». «Где она?» — «В лесу». Там и нашли».
Ещё Демьян рассказывал, что вода из-под мельничного колеса любую хворь перемелет, бабки-знахарки оттуда её и берут. А вода, текущая по жёлобу к мельничному колесу, даст девицам красоту до глубокой старости, но воду надобно в верное время взять и разрешения у мельника спрашивать, иначе красавицу, той водой умывшуюся, водяной к себе утащит.
Однажды в разговор вмешалась чёрная кухарка Аксинья:
— Ежели случится взять воду у мельницы в ведро, то надо нести его ни капли не пролив. Как-то тётка моя, ещё девчонкою, пасла поблизости на лугу козу, было жарко, вот и вздумала её напоить, попросила у мельника ведро воды, козу напоила, а что осталось — возьми да выплесни прямо на траву. Боже мой, какая после этого поднялась буря! Ливень, град, гром грохочет не переставая! А ветер был такой, что выкорчевал и повалил несколько господских яблонь. Хорошо ещё, барыня не дозналась, из-за кого эта напасть вышла, а то солоно бы ей пришлось, да и век потом не отмолиться!
— А что, правда так можно бурю вызвать? — очень заинтересовался плотник Лукич.
— Можно! Да не нужно! — отрезала кухарка. — Тётка потом всем заказывала этак воду мельничную на землю выплёскивать.
— А коза что? — спросил кто-то.
— А коза долгонько прожила и справная была — в каждый окот по четверо козлят и молока почти как от коровы: знать, водица ей на пользу пошла.
Маленький Павел слушал эти истории так же зачарованно, как те английские сказки, которые читала ему по вечерам nanny Булочка. Но практичной дворне были чужды беспредметные фантазии. Горничные допытывались, правда ли про красоту и были ли случаи. А дворовых мужиков интересовал водяной: верно ли, что дань берёт животиной чёрной масти или видными чернявыми парнями?
Демьян был опытным рассказчиком, говорил размеренно, делал интригующие паузы и, в который раз повторяя одну и ту же байку, всегда упоминал какие-то новые подробности. А слушатели от любопытства таращили глаза, вытягивали шеи, а кое-кто даже утробно икал и крестился.
— Мельник завсегда с водяным договор имеет, — растолковывал Демьян. — Слыхали ль: со всякой мельницы водяной подать возьмёт? Вот как мельницу ставят, так водяному зарок и дают на живую тварь — на свинью, корову, овцу, непременно чёрных, — а то и на черноголового молодца. А к чёрному петуху и чёрной кошке водяной благоволит, велит мельнику в доме держать и хорошо кормить… — Слушатели ахали и, увлёкшись рассказом, даже переставали сплёвывать шелуху от семечек. А Демьян продолжал: — Но теперь с водяным стали договариваться по-иному: как плеснул какой-то мельник в мельничный затон водки, так с тех пор окрестные водяные только ею и берут дань. Но и хлеб всегда примут за гостинец. А ещё водяные полюбляют дьявольское зелье…
— Что за зелье? — спрашивал кто-нибудь, если пауза затягивалась.
— Знамо что — табак! — важно отвечал Демьян. — Сказывали, пришёл один мужик на мельницу, засыпал зерно, собрался молоть, а мельница вдруг остановилась. Мужик глядь, а на мельничной шестерне сидит анчутка. Мужик просит его сойти, а тот ни в какую, тогда мужик сунул руку в карман, достал кисет с табаком и бросил в воду — тут анчутка за ним кинулся и с глаз пропал, а мельница сама собою стала молоть дальше.
— Ишь ты, табак им подавай! — хмыкнул однажды один из конюхов, чубатый Гордей, лихо подбоченясь. Он подмигнул Аксинье и добавил: — Это что ж, Демьян, выходит, я с моим табаком водяному первый любезник? Гляди, ещё ко мне вместо девки посватается.
— Молчи уж, греховодник! — отмахнулась Аксинья, изо всех сил сдерживая смех, а Демьян, суровым взглядом остановив шутников, продолжил:
— А потом был случай: застряла у рыбака лодка в плавнях — никак не выбраться. «Вот ведь черти меня сюда занесли!» — в сердцах крикнул рыбак. А черти тут как тут: «Как занесли, так и вынесем, если табаку дашь». Рыбак посулил табаку. И черти его лодку тут же подхватили и доставили к другому берегу — да так быстро, как не всякая птица летает!
— Стало быть, надо с собою табак носить, — делали вывод мужики и парни. — Чтоб от нечистой силы откупаться.
— А у кого волос чёрный и сам собою хорош, то нужно рубль серебряный бросить у самой мельницы: тогда и водяной отступится, и твоя счастливая судьба в положенный срок сама к тебе в руки дастся. Да только глядеть надо, чтоб целковый ушёл под воду без единого всплеска, как будто его не в речку кинули, а в руку вложили.
— А что же девкам и бабам делать, чтобы водяной к ним был милостив? — непременно спрашивал кто-нибудь из горничных или кухарок.
— Девкам на мельницу лучше не хаживать, — советовал Демьян. — Понравится девка — водяной может её одарить жемчугом и самоцветами. Но ежели сильно понравится — к себе утащит, женится на ней и отпускать на землю будет только в полнолуние. Вот старый кузнец наш, Карп, не даст соврать. Лет двадцать тому назад шёл он вечером от кума мимо мельницы. Слышит — ходит колесо и вода шумит. Кузнец диву дался: кто ж это на ночь глядючи мелет? А мужик он неробкий: перекрестился и пошёл к мельнице. А там сидит пригожая девица в богатом платье, коса распущена, а ноги, такие красивые, будто знатным мастером из белого камня выточенные, в воду опустила и её плеском забавляется. Он так и обомлел. А она говорит: «Чего испугался? Посижу ещё маленько и вернусь в свои водяные хоромы». Кузнец и спросил: «Ты что ж, у водяного живёшь?» — «У него, — отвечает та. — Оттуда на землю глядеть занятно: с луга смотришь в реку — видишь воду, а из реки глядишь — видишь луг с высокими травами, как через него кони скачут или кто на колеснице проедет, и даже птицы в небе видны». У кузнеца от таких речей в горле пересохло. «Как зовут тебя, краса ненаглядная?» — только и вымолвил. «Меланья», — та отвечает. «А сколько тебе лет, Меланья?» — «Да уж триста скоро». — «Сколько?!» — ахнул кузнец. А она лишь засмеялась. Потом сказала: «Ну, прощай, недосуг мне», — и пропала.
— Страсти какие! — крестились девки. А горничная Устинья, в то время шестнадцатилетняя, очень хорошенькая и быстрая, как стрекоза, однажды спросила:
— А каков сам собою водяной? И одет как — чай, во фраке и при звезде?
Павел пересказал этот разговор маменьке, и они ещё долго со смехом вспоминали Устиньину выдумку, где к древним преданиям примешались современные романы, которые графиня Аверина, прочитав, отдавала в людскую.
Теперь Устинья была женой старшего садовника и дородной востроглазой бабой.
***
Солнце клонилось к горизонту. Павел, наконец выехав на укатанную дорогу к Липкам, почувствовал, что его отрывочные мысли начали понемногу складываться в стройный порядок. Тогда, в первые секунды, он даже не понял, что именно лежит в дешёвой картонной коробке, и потому спросил с безразличным недоумением: — Что это? Мари пододвинула коробочку ближе: — А вы как думаете? «Неужели это роза, о которой писала Полина? Если так, где жемчужина? И как она могла сюда попасть?» — один за другим вспыхивали вопросы в голове Аверина, но под изучающим взглядом графини он лишь пожал плечами: — Что-то из модной лавки? Мари пристально вглядывалась в его лицо своими удивительными, сияющими золотистыми глазами. — Это украшение для бального платья, — медленно произнесла она. — И что же? Мари недоверчиво приподняла брови — но вместо ответа заговорила как будто о другом: — Человек, о котором я упоминала, ещё зимой позаботился о том, чтобы в штат горничных московского дома Черкасовых попала его протеже — якобы дальняя родственница. Девушка бедная, девушка честная — всё, как полагается… — Что это за человек, графиня? И почему он вхож в дом Черкасовых? Мари снова не ответила напрямую: — Он уже почти год живёт в доме старой княгини. Он — её доверенное лицо, даже более того — единственное её доверенное лицо. А старая княгиня имеет большое влияние на своего сына, и найти место прислуге по её просьбе труда не составляет. — Кто же он? — настаивал Павел. — Терпение, милый Поль, терпение… Присядем? Она указала на диван у стены, но Павел вернулся на свой стул за столом. Мари прикусила губу, скрывая то ли насмешливую, то ли разочарованную улыбку, и тоже села за стол. Подпёрла подбородок левой рукой — и тут Павел заметил перстень с зелёным звёздчатым сапфиром, подаренный им в те дни, когда он был так безумно влюблён и так глупо счастлив. Мари поймала его взгляд, выпрямила кисть и медленно повернула перстень камнем внутрь: — Обычно я надеваю его вот так. Поэтому ты не увидел его сразу. Твой подарок однажды оказал мне неоценимую услугу — а это всё равно что ты. Я берегу его и не расстаюсь с ним никогда. — Как любезно с вашей стороны упомянуть об этом. — Разве благодарность — не добродетель? — Никогда бы не подумал, что вы дорожите этим украшением. Мари усмехнулась, уловив игру слов: — Ты научился быть совершенно несносным. Разумеется, больше всего Павел хотел узнать, что произошло в доме Черкасовых. Но он внимательно следил за разговором, уходящим в двусмысленности: кто утратит выдержку — тот скажет больше, чем хотел. — Почему бы не достичь совершенства хотя бы в чём-нибудь? — со светской небрежностью сказал он. — Как странно: вы проявляете удивительное безразличие к вещам, которые должны бы вас интересовать, — и Мари вновь притронулась к маленькой белой коробке. — Я принял к сведению историю о таинственном влиятельном лице в доме старой княгини, о новой горничной, но к чему всё это идёт, не понимаю. Не будете ли вы любезны объясниться, графиня? Мари слегка постучала кончиками пальцев по коробке: — Вы узнаёте эту вещицу? — Подобных вещиц множество. — Подчас мужчины так ненаблюдательны! Эта роза была приколота к корсажу бального платья вашей невесты. — Возможно. И что же? Мари вздохнула и посмотрела вверх, на расписной потолок. Павел снова подумал: она представляла себе эту встречу совсем иначе. Но уверенности графине было не занимать, и она снова легко сменила тон тёплой интимности на хладнокровный и деловитый: — У меня есть несколько кусочков мозаики. У вас — тоже. Не сложим ли мы узор? — Возможно. — Мне известно вот что. Новая горничная, по распоряжению своего покровителя, срезала эту розу с платья Полины Дмитриевны. Срезала, перед тем как платье отправили в Озёрное — вместе с остальными вещами. — Зачем? Почему-то именно сейчас Мари возмутилась неуместностью вопроса: — Да потому что знатная барышня никогда не надевает один и тот же бальный туалет дважды! Обычно она увозит такие платья в поместье — для летних балов в уезде. — Я не об этом. Зачем ему эта роза? — сухо и требовательно спросил Павел. От прежних ироничных догадок о Сабурове не осталось и следа: Павла охватил гнев. Какой-то подлый интриган сумел войти в доверие к порядочному семейству — и, похоже, решил скомпрометировать юную девушку. Если так — пусть добра не ждёт. — А ему она вовсе не нужна, — спокойно ответила Мари. — Как это понимать? — Не знаю. — Графиня… — Повторяю: не нужна. Её было велено бросить в печку. Но мне удалось получить её, потому что я знаю где, кому и сколько следует заплатить. Сам цветок не представлял ценности. Но кто-то очень хотел, чтобы княжна спохватилась и начала искать эту розу — уже после того, как платье было отправлено в Озёрное. Княжна щепетильна к своим нарядам и особенно к отделке — это вам должно быть известно. А может, у неё были и другие причины пересмотреть все сундуки и коробки и даже писать к управляющему в поисках пропажи… Разве вы ровно ничего об этом не знаете? Павел колебался. Он смог не подать виду, что маленький лоскутный цветок был предметом поисков Полины и его самого — и это позволяло и дальше разыграть карту неведения, пустив графиню по ложному следу. Но было ли это сейчас в его интересах? И, главное, чем это грозило Полине? — Кто этот человек? — спросил он с нажимом. — Я уже рассказала вам так много, а вы мне — ничего. Со двора послышались звуки подъезжающей упряжки. Мари быстро закрыла коробочку и так ловко убрала её с глаз, что Павел не успел заметить куда. Через минуту в гостиную вошла хозяйка дома — госпожа Туманова: статная, бодрая старуха в соломенной шляпе и белой шали, накинутой на плечи. Она встретила Аверина с шумным радушием, но он тотчас объяснил, что приехал с поручением от тётушки и хотел бы вернуться домой засветло, поэтому с удовольствием отужинает у неё в другой раз, а теперь ему нужно взглянуть на сеялку и отправляться в обратный путь. — Но коли так, пойдёмте, батюшка, пойдёмте, — согласилась Туманова. Мари вышла во двор вместе с ними и успела шепнуть Павлу: — Обдумайте всё… — Она замолчала. Когда он обернулся, тихо продолжила: — И дай мне знать, когда мы увидимся. Время пока ещё терпит. Но его терпение может закончиться совершенно неожиданно.***
Часы внизу, в гостиной, пробили час… два… три. Лунный свет тревожно просачивался сквозь муслиновые гардины. Было душно. Смирившись с бессонницей, Павел откинул одеяло, сел на кровати, потянулся к графину. Пальцы коснулись тёплого гранёного стекла: даже вода успела нагреться. А хотелось свежей, колодезной. В соседней комнате завозился Егор, прошлёпал по деревянному полу босыми ногами и, почти не открывая глаз, высунулся в дверь: — Звали, барин? Надо чего? — Нет, Егор. Спи. — Угум, — облегчённо отозвался тот. Скрипнула кровать, и вскоре послышалось негромкое похрапывание. Павел оделся, но не стал обуваться: хотелось босыми ногами ощутить тёплый, гладкий от воска дубовый паркет, прохладный мрамор ступеней, влажную от росы траву. В запертой двери не было ключа, и он выбрался из дому через окно в малой гостиной. Прошёл мимо клумбы и поднялся на пологий холм — к белеющей в лунном свете чайной беседке. «Хорошо здесь ночью… удивительно хорошо», — подумал он, наклоняя к лицу цветущую ветку садового жасмина. Листва блестела жидким серебром, будто таяла и расплывалась в ночной темноте. И сама темнота тоже начинала растворяться — где-то далеко, у самого края земли, пробивались первые лучи рассвета. Он намеревался спуститься и пойти к колодцу, чтобы напиться свежей воды, но предрассветная прохлада и прогулка по росе притупили жажду. Хотелось лечь — и свободно дышать ночным воздухом. Павел вошёл в беседку и растянулся на широкой деревянной скамье, подложив руки под голову. Неожиданно удобно оказалось лежать вот так — босым, под открытым небом, без всяких покровов. В который раз Аверин задавался вопросом: как бы все сложилось, не появись Мари — с её интересом к новому доверенному лицу старой княгини, и не узнай он о странных и, похоже, далеко не безобидных событиях в доме Черкасовых. «Ну, допустим, кто он такой, я и сам выясню. А вот что ему нужно… Виды на Полину, о которых упомянула Мари? Чепуха. Даже если он и впрямь выгодная партия — а в этом я сомневаюсь, — расторгнуть нашу помолвку не так-то просто. И он должен это понимать. А если всё же не понимает — тем хуже для него. Тогда ему придётся иметь дело со мной. К тому же, у Полины есть брат, который вряд ли станет плясать под чужую дудку. Особенно под дудку старой княгини, пусть даже для самого князя её слово — закон. И сама Полина… Да, она ещё очень молода, характер её не совсем окреп — но настаивать на своём она уже умеет. Любит ли она меня? Да. Спокойной, нежной, ещё неразбуженной любовью. Я это вижу. Я это чувствую. А другой любви от неё — в её возрасте, при её воспитании — и быть не должно. Что там наговорил Сабуров про пылкую взаимность, вздохи, слёзы? «Он говорил, она внимала…» Всё это не более чем сцена из второго тома модного романа». Луна зашла. Стало темно — как бывает перед самым рассветом, когда безлунный мрак сгущается, а очертания предметов становятся призрачно различимы. Вдалеке запел соловей — сладко, нежно, как поёт лишь перед рассветом. Павел устроился поудобнее, продолжая размышлять: «Хорошо, что Полина написала о той злополучной розе — теперь ясно: это не случайность, а чей-то расчёт. Конечно, если Мари сказала правду… Мари… Как хорошо, что все угли давно перегорели, и её красота меня не трогает… Нет, признаю: трогает. Но всё пережитое — отталкивает сильнее, и никакого соблазна здесь для меня нет». И то, что Мари продолжала носить подаренный ею перстень, вызвало у Павла странное, почти неприятное чувство. И всё же он не хотел бы, чтобы она вернула его. Пусть лучше лежит забытым — в шкатулке, на дне ящика… а ещё лучше — брошен в реку, на самое дно: чтобы одновременно сохранить и похоронить всё, что с ним было связано. Почему так выходит, что самые светлые, бесценные — и самые горькие, ранящие воспоминания связаны с одними и теми же людьми? Павел до сих пор не забыл, как после их окончательного разрыва и его отъезда в Москву все женщины — даже самые красивые — казались ему блёклыми, скучными, безжизненными. Так продолжалось не меньше полугода. Но время и молодость взяли своё — он исцелился окончательно, и дамы и барышни вокруг перестали казаться ему однообразными и безликими. Напротив — он сделался зорче, стал лучше понимать и женщин, и мужчин. Он научился сторониться чрезмерно самовлюблённых и излишне жертвенных, легко заводить знакомства, наслаждаться временем упоительных встреч — и безупречно завершать короткие романы, которые оставляли обоим на память не только приятные минуты, но и лёгкую грусть — чтобы ещё тоньше оттенить их очарование. …Спина всё явственнее ощущала жёсткость импровизированного ложа, но вставать и уходить не хотелось. Павел потянулся, перевернулся с боку на бок, нашёл удобное положение, нащупал забытую на скамейке книгу, подложил её под голову — и незаметно уснул. Когда он снова открыл глаза, то живо приподнялся, почувствовав чье-то присутствие. И верно: на скамейке напротив сидел Володя, нагнувшись вперёд и упёршись локтями в колени. — Мы тебя обыскались, — объявил он. — А где мне быть? — сказал Павел. — Я же не навещаю вдовушек по ночам. — Ой ли? — заулыбался Володя, но тут же осёкся: — Что с тобой? Ты бледен. Не заболел? А завтра суаре… Интересно, какие барышни приедут. — Какие-то непременно приедут, — заверил Павел, потягиваясь. И только тут заметил, что был укрыт почти невесомой ажурной шалью, которую не раз видел на плечах Дарьи Платоновны. — Здесь была Дарья Платоновна? — спросил он. — Да. Это она тебя отыскала. — Который час? — Четверть десятого. Павел встал со скамьи, потянулся и, подпрыгнув, ухватился за деревянную перекладину под крышей беседки. — Ты куда полез? — удивился Володя. — Поспи на скамейке — и сам полезешь, — ответил Павел. Повисел немного, подтянулся — раз, другой, третий… — А что это ты читаешь? — заинтересовался Володя книгой, которую Павел ночью пододвинул себе под голову. — «Essais»… Монтень? Ты читаешь Монтеня? Уф. Я начинал, да бросил — скука смертная. Читая его, заснул бы даже на этих досках. Павел спрыгнул на землю и пояснил: — Я не читал. Вернее, читал когда-то, но не сейчас. Эта книга здесь лежала. — А-а, значит, это за ней Жозефина… то есть Дарья Платоновна сюда пришла рано утром и обнаружила тебя. Она велела не шуметь и не будить. — Непременно её поблагодарю. Они вышли из беседки. — Да ты босиком! — продолжал удивляться Володя. — Ходил по траве. — Но ведь ночью роса! — Всё равно хорошо. — В жару освежает, это верно. — Знаешь, мне Мишель Черкасов рассказывал, что посеял в Озёрном какую-то итальянскую траву — мягкую, как шёлк. Надо будет походить по ней… Ты никогда не задумывался, что именно осязание самое честное из наших чувств? Боль — это боль, холод — это холод, а тепло — это тепло. Их нельзя выдумать и вообразить… Володя остановился, вглядываясь ему в лицо: — Ты, братец, будто с похмелья. — Нет, что ты. Просто от жары спалось скверно — вот и ушёл в беседку. Почти все уже закончили завтрак. Старшие Прозоровские уехали встречать прибывающих поездом Измайловых. Проходя мимо флигеля, где разместился портной со своими помощницами, Павел услышал оживлённые женские голоса. Окно было распахнуто настежь, из-за кисейной занавески выглянула Женни. Павел улыбнулся ей. — Барышня, ради бога, не двигайтесь! Булавки посыплются! — всполошилась одна из швей. Женни махнула рукой и скрылась с глаз, лишь мелькнули кружева и голубой шёлк. Ефима отправили за настройщиком, которого с трудом удалось отыскать в этих краях. Можно было бы и так обойтись, но тётушка считала, что оба домашних рояля должны звучать безукоризненно. — И Женечка сыграет, и Володя. И кто-то из гостей непременно, — сказала Антонина Марковна. Павел лишь согласно кивнул, садясь за стол. Его мысли были далеко. — Ты так и не рассказал, что там с сеялкой, — напомнила Антонина Марковна, разливая по чашкам кофе. — Поздно приехал, тётушка. — Я знаю. Я не ложилась, пока ты не вернулся. Так что же? — Думаю, лучше выписать новую, если уж покупать. Эта не из новых. Но другой покупатель на неё непременно найдётся. — Выходит, зря съездил, — вздохнула Антонина Марковна. Павел ничего не ответил. Кто знает, что зря, а что нет? В чём вообще можно быть уверенным твёрдо? Разве только в том, что кофе сегодня сварен — отменный.
