боль

В его комнате темно, открытое окно сквозит свежим потоком воздуха, шелестя страницы открытых книг так небрежно разбросанных на столе. Дым отцовских сигарет мешается с запахом весны и кажется, что жизнь становится немного лучше. Но стоит потушить окурок о темное стекло рядом стоящей пепельницы, то все возвращается на круги своя, обрушаясь серой весной, холодной ночью и тягостным одиночеством. Он начинает сходить с ума, начинает думать. Воспаленный мозг не тянется к мыслям о прекрасном, он не возвращает его в солнечные дни, когда все еще хоть немного, но чувствовал себя счастливым. Джерико не город наркотиков, но раздобыть морфин, под предлогом сильных головных болей, оказалось проще, чем он мог себе представить. Всего лишь стоило убить того эксперта, полосующего его жертв, как будто им мало досталось. Головная боль его лишь в том, что он сам бы хотел лечь на стол, хотел бы чтобы его полоснули острым скальпелем, выдрали из него монстра, его органы и переломали кости, а потом не зашивая, оставили умирать. Он хотел чтобы ему раскроили голову и вытащили мозг, отобрали способность думать о тех вещах, о которых не должен, отобрали способность думать вообще. Его тяготили желания, его тяготил этот город, тяготил этот свежий воздух с примесью табака. Он его ненавидел. Во всем его сознании зеркалилось черное пятно, темный омут небрежно распластался под коркой, острыми импульсами прокалывая всю его сущность. Фиолетовая сетка вен на веках стала его фишкой, растресканные, искусанные губы сочились кровью от мелких ранок, напоминая привкус его убийств. Он съедал себя изнутри и внешне. Он пожирал свои помыслы, глотал соль ложками, задыхался в немом крике и ломал костяшки о стену. Но либо его любила жизнь, либо он был конченным грешником, которых не пускают ни в рай, ни в ад, оставляя мучиться здесь. В его забвении. Кристаллики морфия соблазнительно мелькали светом, они манили за собой и он тянулся холодными пальцами, он готов был сделать раствор, хотя нет, он бы проглотил их и так. Только тогда у него было спокойствие. Только тогда он видел её перед собой. Темная фигура появилась возле дверного проема слишком тихо. Он даже не услышал шагов, не увидел её тень боковым зрением. Да и слишком все равно, кого принесли черти в его нору. Оперевшись затылком о стену, он сверлил взглядом потолок. Глаза несчастно слезились от недостатка сна и молили о нем. Он не спал трое суток. Его лишь посещала поверхностная дрема, не долгая, практически минутная, но манящая. Он видел её. Открывал глаза и как в бреду повторял её чертово имя, искал её рукой на постели и плакал если не находил. Он знал, что её никогда не было рядом, но каждый раз раздирал себе душу повторяясь на собственных галлюцинациях. — Если бы ты только была рядом, — хриплый шепот разрезает тишину. Он не говорил целый день. Молчал, изредка срываясь на болезненный рык или сухой кашель, дерущий горло. Он не знал зачем, он не знал почему именно её образ рисуется с ним. Почему она? Уэнсдей. Сколько боли в одном лишь её имени. Оно обжигает его губы, покрывает язвами язык, когда он крутит его у себя во рту, пытаясь распробовать на вкус. Она пахнет кофе. Она пахнет вишней. Пахнет горьким шоколадом и темной орхидеей, тонкий шлейф её парфюма висит в комнате уже три недели. И он не может от него избавиться. Он не закрывает окно сутки за сутками, но чувствует его по всюду. Её запах въелся здесь, остался в стенах, в полу, в его одежде и постели. Он нашел её волосы на подушке. Две темные нити, принадлежащие ей. Он хотел выбросить их, но не смог, уложив их на полку. Безумие ли это? Определенно да. — Я слышу, как ты дышишь, — его отрезвляет за две секунды, он распахивает глаза и воротит голову в сторону дверей. — Я думала ты сдох, Галпин. — Аддамс повзрослела за полгода прибывания сдесь. Она уже не казалась малышкой Уэнс. Она была той самой демоницей за которую отдавали души, за которой шли в ад. Она окружала его ядом, выцарапывала на его сердце свои инициалы и громко смеялась в лицо. — Ты плод моего воображения, сгинь, — Тайлер старается не верить всему, что видят его глаза последнюю неделю. Правды от этих виражей мало, только горький осадок, похожий на пепел счастливых дней, скуренных за миг. Но тень не исчезает, ползет медленно по комнате и его постель прогибается от тяжести. — Зачем ты здесь? — Глупый вопрос, очевидно, что ты сам её выдумал. Это не она, она не из плоти и крови, она из твоих грязных фантазий. Её холодные пальцы касаются его бедра и тянутся вверх, будоража сознание, отключая его от реальности. Мог ли он противится этому? Нет. Это все чего он только мог желать. — Ты решил слечь в могилу? — шепчет тень, обводя пальцем его подбородок и медленно усаживаясь на коленях. Темные волосы не заплетены в косы, они лежат волнами обсидианового шелка на тонких белых плечах, где выпирают её острые кости. Её лицо расслаблено, а на сливовых губах едва видна усмешка. Если он и сошёл с ума, то это лучшее безумие. Тайлер чувствует её тяжесть, чувствует холод её кожи и хочет прикоснуться сам. Страх, что она раствориться от одного только ветра, сидит глубоко внутри, жрет его органы, скручивает их в морские узлы. Касаясь кончиков длинных волос, он чувствует их материю, чувствует какие они мягкие и кажется, что все настоящее, что она настоящая. В полумраке её глаза чернее квадрата Малевича, они бездонны и полны пустотой, манящей в свой омут. И черт возьми, он готов был в него упасть, раствориться целиком. Он не был готов ощутить её снова. Его тело предательски тянется к её холоду и Тайлер думает, что если он не проснется утром, то ни о чем не будет сожалеть. — Если ты доведешь меня до неё лично, я не растроюсь. Искренен, как никогда и фальшив в то же время. Он не будет сожалеть, но и расстаться с ней он не в силах. Он привык, он зависим от одного только взора её глазищ, наполненных до краёв ненавистью. Уэнсдей тянется к его лицу, склоняет подбородок и хочет поцеловать. Не в силах сопротивляться самому себе, Тайлер приближает её к себе насильно, обхватив её затылок широкой ладонью. Её холодные губы не пугают его, не отталкивают. Он целует жадно, прикусывая и тут же зализывая языком укусы. Горячее дыхание обжигает его, холодные пальцы лежащие на массивных плечах создают контраст. «Почти как живая» — проносится в сознании. Почти? А что же в ней живого? Бледна, как белая сирень в мае, черна, как ворон в небе, холодна, словно первый снег. И только дыхание её теплое, как солнечный луч. Только оно обнадеживало на реальность, а не плод больной фантазии. Она медленно двигает бедрами, прижимаясь ближе и царапая ногтями спину до ноющей и саднящей боли. Тайлер хрипит, задыхаясь ею, теряясь в ней полностью. Что плохого в темноте? Её бояться не нужно. Ведь страшно то, что в ней. Её тьма необъятна, неподвластна. Он опрокидывает её на постель и скользит ладонью по груди вниз, целует шею, тянет тонкую кожу до фиолетовых пятен, слышит её тяжелое дыхание. В брюках тесно, в голове пусто и только желание никогда более не отпускать её из собственных рук, вертится в нем с самого начала. Уэнсдей смотрит из-под темных ресниц на него томно, в её черноте глаз сияют холодные искры. Целуя её губы, он чувствует, как вздымается её грудь, он чувствует, как её руки касаются его кожи. Он тут же покрывается мурашками. Он сжимает её кисти рук, сталкивая их с постелью, нависает над ней, как раненый зверь, изголодавшийся, полный болью и яростью. Она тот охотник, его ранивший. И он готов обглодать её кости, готов свернуть ей шею и раскроить каждую из вен собственными зубами. Она тянется его поцеловать, грубо сминает губы, кусает их и тут же зализывает ранки. Выпутав руки из его хватки, тянется к ремню на его брюках. Он смотрит на неё неотрывно, он хочет её всю. — Это тебя убьёт, Галпин, — шепчет она ему на ухо, обжигая его своим дыханием. И его сознание переключается, он не хочет более быть с ней нежным, он хочет сделать ей больно. Обхватив её горло, он вдалбливает её в постель, нависает над ней вновь и шумно дышит, всматриваясь прямо в глаза. В них нет ни капли страха, который он хотел бы увидеть, он хотел бы, чтобы она его боялась. Чтобы она молила его отпустить и не делать так более. Уэнсдей натягивает улыбку, больше похожую на победный оскал. — Сдавливай сильнее, — и он давит, он хочет увидеть, как она начнет голодать этим холодным воздухом, как будет пытаться убрать его руку с собственного горла. Оскал не покидает ее лицо, в глазах лишь задорство. — Ну же, — выдавливает она, хрипя и тяжело поднимая грудь, — задуши меня, Тайлер. Галпин ослабевает хватку, второй рукой стягивает с себя чертовы брюки и устраивается между её ног. Она смотрит на него изучающе, она видит его ярость и грубость, чувствует, как дергаются его пальцы на её шее. Он не снимает с неё белье, лишь отодвигает его в сторону и переводит взгляд ей в глаза. Медленно входит, также медленно сжимая ей горло. С её губ срывается хриплый стон, когда он толкается в неё грубо и резко, она хочет взвизгнуть от боли, но давится и хрипит. Он не отпускает, играет с ней в Господа Бога, то давая ей возможность вздохнуть, то отнимая её. Тайлер видит, как она закатывает глаза, как надсмехается над ним. И пусть эта сука не сможет дышать, но она будет скалиться ему прямо в лицо. Галпин не ждет от нее просьб, но когда она прикусывает губу и обвивает тонкой ладонью его руку на её шее, он отпускает. Он двигается в ней грубо, выбивая из неё глухие стоны и марая её кожу синяками от касаний. — Я буду с тобой всегда таким, — шепчет он ей в ухо, сминая ладонью грудь до боли, — потому что ты делаешь мне также больно. — Уэнсдей хочется рассмеяться, но лишь ухмыляется. — Мне нравится боль. Он вздрагивает. Его тело словно обварилась в кипятке. Осмотревшись по сторонам, понимает, что один. Внутри все сжимается, его грудь вздымается до хруста ребер. Он ищет её присутствие, в надежде, что она все же здесь, он ищет её волосы на постели, хочет ощутить тепло рядом с собой, но ничего нет. Его возбуждение болью отзывается в животе. — Гори в аду, — бросает он, откидываясь обратно в постель. Его мозг проигрывает видение еще раз, прокручивая все и в мелочах. Он снова чувствует ее запах, от неё пахло смертью, сырой могильной землей и еловыми ветками. Он чувствует ее холодные касания на горяченной коже. Он видит ее оскал. — Сын, все нормально? — В дверях показывается отец, в некоторой расстерянности он смотрит на него испуганно. — Я услышал шаги, думал ты не спишь. — Шаги? — переспрашивает он, теряясь в реальности окончательно. — Да, — кратко хмыкает мужчина, — хотя может и показалось. И чем у тебя тут пахнет? Открой окно. — Он также резко уходит, как и появился. Тайлер не понимает. Его сознание крутит все с начала, как заведенное. И на сотый раз, он делает вывод, что все же сходит с ума.