Guiding Light

      В момент разговора с Рьюзаки на крыше Лайту искренне казалось, что теперь всё в порядке. Что самое страшное позади. Стоя на ветру и любуясь видами ночного Токио, юноша думал о том, что ему стоит отвлечься от неприятных воспоминаний, чтоб почувствовать себя хорошо. Чтоб действительно ощутить себя полноценным, и не думать о том, как дышать, или же сосредотачиваться на сердцебиении, цепляясь за жизнь.        Лайту и в голову не приходила мысль искать истинные доказательства того факта, что всё позади.        Он не хотел идти вниз по той же лестнице, пусть даже и вместе с Рьюзаки, ведь кожей чувствовал, как по спине начнёт пробегать холодок от осознания, что несколько минут назад здесь же к его голове был приставлен пистолет.        Лайту казалось, что, сев в вертолёт, он создаст для себя достойную иллюзию спокойствия и умиротворения. Что здесь он действительно сможет почувствовать себя в безопасности и отпустить. Не думать о том, как Мацуде прострелили колено; как в горле застыл ком, а на глазах — слёзы. Не видеть чужую кровь на собственных руках: и плевать, что Рьюзаки дал ему целую упаковку салфеток, благодаря чему визуально руки Лайта были в абсолютном порядке и даже пахли чем-то приятным. Лайт чувствовал, как от рук всё ещё воняет металлом.        Не раз слышащий о подобной реакции, Рьюзаки понимал, что лететь сейчас куда-либо не является лучшей из идей, и как бы ни была сильна бравада Лайта, под ней скрывался липкий страх, следом за которым шла бы пронизывающая мозг паника. А это определённо не самые лучшие спутники на первом свидании.        Буквально через пару минут Лайт понял, что они, как ни странно, приземлились не на одном из частных пляжей, а на вертолётной площадке в самой престижной больнице Токио. Внутренне вознегодовав, Лайт перевёл полный непонимания взгляд на Рьюзаки, договаривающегося о чём-то по рации.        — Это Токийский столичный госпиталь.        — Хирроу, да, — подтвердил Лайт, не раз слышащий об этой больнице от отца и его коллег. — Зачем мы здесь? Всё же в порядке, меня не задело, а успокоительное, которое ты мне дал, отлично выполняет свои функции.        — Ты хорошо держался всё это время, тем самым сумев помочь как себе, так и Мацуде, — терпеливо начал объяснение своих действий Рьюзаки, осторожно кладя руку на плечо парня. — И я действительно считаю тебя умным и смелым. Просто хочу быть полностью уверен, что и твоё ментальное здоровье в норме.        По лестнице при входе на крышу послышались торопливые шаги. Лайт чуть нахмурил брови и поджал губы так, что те теперь напоминали тонкую бледную линию.        — Позволь им помочь тебе и удостовериться, что всё в порядке, — попросил Рьюзаки, потирая ногой об ногу: наверняка непривычная обувь жутко натирала. — Это важно для меня.        В ответ Лайту очень хотелось сказать о душащей гиперопеке, но что-то внутри заставило его на миг промолчать и задуматься: быть может, в словах Рьюзаки на порядок больше правды, чем ему хотелось бы? Всё ещё час от часу вспоминая ужасную авиакатастрофу, он боялся признаться в ночных кошмарах даже самому себе.        — Я слышал, здесь на удивление хорошие специалисты, — почти смущённо произносит Рьюзаки, до перелёта в Японию действительно потративший много времени на изучение именно этой клиники, имеющей более двадцати отделений с высококлассными специалистами. Сам он столь пристальное внимание уделил именно этой клинике ввиду того, что она специализировалась на оказании многоязычной помощи иностранным гражданам, но теперь втайне радовался, что его знания пригодились.        — Я знаю, — только и ответил Лайт, полностью доверяясь в руки прибывших на крышу медиков.

***

       Рьюзаки тревожно пил переслащенный какао из автомата, сидя в холле больницы, где в отделении неврологии теперь находился Лайт, а в хирургии — Мацуда, которого медики уже успели доставить на скорой. Рядом с ним сидела Миса, желающая теперь во что бы то ни стало находиться рядом с женихом, и Ватари с мистером Ягами-старшим, переживающими одновременно за обоих молодых людей.        Попадая в больницу, всегда осознаёшь, что время начинает течь совершенно иначе, то ускоряя свой бег в такт биению сердца, то напротив — замедляя его до скорости подачи лекарства в капельнице. Мерное движение стрелки часов раздражало.        А ещё пугала тишина. Казалось бы, всё совсем наоборот: тут повсюду снуют люди, слышен вой сирен скорой помощи, а кто-то даже тихо молится. Вопрос был в том, что весь этот показной шум был на втором, а то и на третьем плане, в то время как в собственной голове была отвратительнейшая режущая слух тишина. Мацуде всего лишь прострелили колено, Рьюзаки, как и остальные участники оперативной группы, и даже Миса, понимали это, но любая операция — определённые риски. А рисковать теперь, после всего пережитого, никому не хотелось.        Хотелось кричать от несправедливости. Смеяться, ведь дело закончилось, а преступник пойман. Плакать, потому что близким плохо. Хотелось хоть на миг забиться в угол, надвинув на голову капюшон. Только вот всё это не давало никаких гарантий ни на успешное завершение операции, ни на психическое благополучие.        Единственным, что сейчас хоть немного облегчало ситуацию, было осознание того, что он не один. Что рядом с ним сидят люди, которые ему небезразличны, и которые тоже испытывают нечто подобное. Думают, каждый в меру своих сил, примерно о том же.        — Он считал, что я захочу пышное свадебное платье и кучу фотографов с репортёрами, — прервала тишину Миса, напряжённо стуча пальцами по колену. — Думал, что захочу дорогую свадьбу: с банкетом, церемонией и фотосессией.        — Вы разлюбили фотосессии, госпожа Амане? — устало переспросил господин Ягами.        Миса улыбнулась, припоминая, как ради неё любимый даже нарушил традиции, самостоятельно сделав ей предложение, не дождавшись, пока эта инициатива будет проявлена ею. Конечно, стоило бы также учитывать важность материального положения, перспективы роста и статуса молодого человека. Но эти традиции не очень хорошо были совместимы с расследованием, так что уже в тот момент Амане поняла, что многое в их свадьбе пойдёт не по плану. Благо, хоть родители Тоты не были против их брака, искренне радуясь за сына, а теперь так же сходя с ума от беспокойства и наверняка уже направляясь в эту же клинику.        — Я полюбила Тоту сильнее. К тому же, мне кажется, что не стоит смешивать личную жизнь с карьерой.        Господин Ватари и господин Ягами-старший начали о чем-то беседовать с Амане, но Рьюзаки полностью потерял концентрацию внимания по этому вопросу, так как все его мысли теперь были сосредоточены на словах, произнесённых с напускной лёгкостью, но лишь оттого не являющимися такими.        Не стоит смешивать личную жизнь с карьерой… Что ж, у Мисы-Мисы это должно получиться, но вот как насчёт него? А насчёт Лайта? Сумеет ли Рьюзаки ради собственных чувств хотя бы частично пожертвовать своей работой, привычками и интересами? Едва ли кого-то прельстило бы быть в отношениях с человеком, сутками расследующим запутанные дела и практически игнорирующим сон, как таковой. И это не говоря уже о его рационе, практически целиком состоящем из фруктов и сладкого. А принятие ванны в стиральной машине? Уж после такого Лайт от него точно сбежит…        С другой стороны, это было бы страшно, думай Лайт, что Рьюзаки идеален: питается правильной пищей пять раз в день, ходит на стандартную работу с восьми до шестнадцати ноль-ноль — и еще не умер со скуки от осознания этого факта — а также по выходным играет в крикет и стрижёт лужайку у дома, как любой добропорядочный гражданин Великобритании. Но ведь Лайт его знает, прожив с ним уже, казалось бы, целую вечность вместе. Он знает о большинстве минусов и изъянов, однако принимает их, в той или иной степени. И уж точно сам повесился бы от скуки, стань Рьюзаки вести себя иначе.        Ведь выбирают не идеальных, а тех, кто подходит. Разве иначе стал бы Рьюзаки так печься о здоровье Лайта, а теперь просиживать в холле больницы?        Детектив ловит себя на том, что барабанит пальцами по сидению, и резко прекращает, глубоко вдыхая. Следует прекратить бессмысленные переживания и начать думать о ближайшем будущем. В целом, теперь ведь всё не так уж и плохо, скорее даже напротив — постепенно возвращается в привычное русло. Конечно, если не вспоминать о том, что двое молодых людей находятся в больнице прямо сейчас…        — Эл, ты мне нужен на пару слов, — резко раздаётся возле самого уха детектива, отчего тот едва не падает со стула, сидеть на котором в его излюбленной позе теперь оказалось опасно.        Подняв полный тревоги взгляд, Рьюзаки видит перед собой Мелло, держащего в руке тёмный матовый пакет. Не составляет труда догадаться о том, что именно находится внутри, ведь за спиной мальчишки маячат два бога смерти, кажущиеся полной противоположностью друг другу: белоснежная Рем, на лице которой застыла маска блаженства, и черный как смоль Рюк, с явно недовольным выражением на лице, если будет уместно так назвать эту часть Бога смерти.        Отойдя в кафетерий, где, по уверениям Мелло, никому нет до них абсолютно никакого дела, и заказав несколько пирожных и сок, Рьюзаки покачал головой, заранее понимая, о чем пойдет речь.        — Здесь две тетради, как ты уже понял, — начал разговор Мелло, пробуя сок. — Одна из них, та, к которой привязан Рюк, передана от Ниа, вторая, как ты понимаешь, досталась трофеем от Хигути, в комплекте с Рем и парочкой пистолетов, сейчас отправленных на экспертизу.        Судя по взгляду богини смерти, ей такая формулировка явно не понравилась:        — Посмеешь ещё раз сказать нечто подобное, Михаэль Кель, и тебе явно не поздоровится…        Однако вместо ожидаемого от него ужаса, Мелло лишь тихо рассмеялся, глядя шинигами прямо в глаза.        — Прошу прощения, мэм. Я уверяю, что не хотел ранить Ваши чувства, — ответил наглый мальчишка под хохот второго шинигами.        — Даже жаль, что эта сцена так напоминает прощание. Может, я всё же смогу убедить вас, что возможность писать в моей тетради — лучшее, что могло произойти с вами? — гримасничая, спросил Рюк.        — Не теперь, Рюк, — отрезал Рьюзаки. — Но я буду крайне признателен, если никто из вас больше не станет ронять тетради в наш мир, — сказав это, Рьюзаки достал обе тетради из пакета и передал их истинным владельцам. — Я ведь не владел ими, так что мне не придётся отказываться от права владения, верно? — скорее для проформы спросил Рьюзаки, заранее зная ответ. — Выходит, я буду помнить обо всём произошедшем в том же виде.        — В отличие от моего временами толкового подопечного, — согласился Рюк, обнажив клыки, что, собственно, уже никого не пугало. — Вы забавные людишки. Спасибо за яблоки и то, что не дали мне умереть со скуки.        Мелло перевёл взгляд на Рем, никак не решавшуюся задать вопрос, волновавший её.        — Мацуда хороший парень, пусть и не всегда отличный полицейский. Он обязательно будет оберегать Мису, давая ей всё самое лучшее.        — Передай Лайту от меня яблоко, — напоследок сказал Рюк, резко забирая тетрадь и улетая во мрак ночи: наверняка он не любил длинных прощаний ввиду своей деятельности. Здесь же, пока что, ему было делать нечего. Рем последовала его примеру, и Мелло с Рьюзаки остались в кафетерии за столиком вдвоём, слушая тихие переговоры других посетителей и негромкую музыку, раздающуюся по радио.

***

       Утро следующего дня казалось чуть более тёплым, чем вчера. Теперь солнечные лучи заливали своим светом постоперационную палату, куда медики уже перевели Мацуду и даже разрешили его невесте пройти к молодому человеку. Всего на пять минут, но столь сжатые сроки, в общем-то, не помешали модели сообщить о том, как сильно она его любит и как искренне беспокоится о его здоровье, поправив при этом подушки и оставив на тумбочке пару яблок. А также рассказать о безответственности «этого несносного извращенца Рьюзаки, подвергшего моего жениха такой опасности», и подарить короткий поцелуй, уже выходя.        Почти никто не знал этого, но Мацуда точно видел в яркой Мисе не только тот внешний образ взбалмошной и чертовски привлекательной модели, но и стойкую, отважную и женственную девушку, искренне за него переживающую, так же, как и за Лайта, мисс Джейн, и, чего греха таить, Рьюзаки, во время авиакатастрофы.        — Выбери любое платье, дорогая. Уверен, оно прекрасно тебе подойдёт, и твои светло-карие глаза станут лучиться теплом ещё больше.        И Миса была уверена, что так и поступит. Пусть свадьба будет не самым помпезным событием, какие обычно разлетаются по всем новостным СМИ, но она будет самой тёплой и душевной. И благодаря этому Миса наконец вновь обретёт семью.        Что до здоровья Лайта, то всё было гораздо лучше, чем всю ночь представлял себе Рьюзаки, не вскрикивавший от кошмаров лишь по причине того, что не сомкнул глаз до самого утра, и теперь больше походил на растрёпанную сову с гнездом на голове, чем на лучшего  детектива современности, поймавшего Киру и сумевшего спасти заложников.         — Вижу, все разъехались спать по домам, — спокойно констатировал Лайт, подходя к Рьюзаки и кладя руку тому на плечо, отчего по коже побежали мурашки: неужели ещё недавно этот детектив терпеть не мог чужих прикосновений?           — Миса в палате у Мацуды, так что ты не совсем прав, — серьёзно ответил Рьюзаки, прекрасно понимая, что речь идет не об этом.         — Меня выписали сразу после завтрака и беседы с курирующим врачом, так что мы можем ехать домой, если ты не против, — по-кошачьи нежно проговорил Лайт, и не думая убирать руку с чужого плеча, но, видя полный сомнений взгляд, продемонстрировал выписку врача с упоминанием некоторых успокоительных, сеанса иглоукалывания, и рекомендацией обязательно провести несколько сессий с психологом.           — Только за, — произнёс Рьюзаки, чуть склонив голову набок, заглянул Лайту в глаза и добавил, устало, но улыбаясь уголками губ: – Теперь всё кончено.        – Нет, всё только начинается, – улыбнувшись в ответ, опроверг Лайт, утаскивая парня в сторону от посторонних глаз, чтоб дать ему самый страстный и сладкий поцелуй, на который только был способен.