деструктивный февраль

февральская промозглость сводит ваню с ума почти так же сильно, как и сережа, который слишком часто начал мелькать перед взором зеленоватых глаз. к промозглости можно добавить разве что только сырость – сережа смотрит-смотрит-смотрит выжидающе и слякоть с дождем – сережа отвратительно пошло пьет из бутылки, ведь знает, что глаза эти, зеленые и бездонные, прожигают дыру в нем размером с кратер, который вот-вот взорвется, порядка десяти минут. излияние магмы происходит ежегодно со всех тысяч вулканов мировых, но сережа – вовсе не вулкан, каковым считает его ваня. сережа – грязный и малоприятный февраль. короткий, а такой запоминающийся и одновременно долгий. а еще сережа самое настоящие жерло. ваня сильно ошибся, приписывая ровным почерком, где буковки не скачут в своей голове, как в ежедневнике – сережа и февраль, и вулкан задремавший. и понять – кто вулкан, а кто нет, действительно сложно ему, когда ручка с пастой черной в пальцах, сжатых до белых костяшек, ломается с хрустом пополам. глаза сережины горят и кричат что-то о проигрыше одного из них, но это точно не про него самого. пока ваня не сдается и идет к цели как джордж мартин при написании своих книг о королевствах далеких и драконах, сережа – барби самая настоящая, кричащая всем о своей победе еще до объявления конкурса. чувство справедливости ванино, что так жить часто мешает, спокойно и в тени оставаясь, вылазит наружу молниеносно. громкого сережу хотелось перепрограммировать, а если не получится, то уничтожить и скинуть на корм собакам, больным бешенством, которых спасет уже лишь одна эвтаназия. ване нет до этого дела. как и до того, что сережа переворачивает картину на сто восемьдесят, отзеркаливает и искажает по всем понятиям. ваня спокоен как никогда, поэтому, наверное, приходит на тусовку, где квартира кишит пьяными телами. ване нет дела, поэтому он мнется на пороге, не зная, куда сдвинуться, пройти, перешагнуть и затопить свое «нет дела» открытым, начавшим выдыхаться пивом. после второго пластикового стакана на удивление холодного пива, выпитого наспех – он будто малолетка, что прибежал напиться за бесплатно и свалить куда бы то ни было, лишь бы не видеть всего этого. ване становится мерзко. быть частью этой грязи нет никакого желания. грязи хватает и на улице всегда. только один февраль под кожу пробирается без пригласительного билета и обживается чересчур бегло и обширно, словно это не месяц какой-то – а целое государство. такая вторая родина, которую ничем не вытравить. а нужно ли? – отстой. ваня не уверен, что ему адресовывается. не уверен, что с ним диалог ведут, потому что взгляд плывет, и оторвать его сейчас от балконной двери крайне невозможно. и что такого есть в этой двери под прощелины, которой февраль протягивается в квартиру? он не знает. – сгусток мерзости. – лаконично выдыхает больше для самого себя, нежели для оппонента неизвестного и встает за чем-нибудь покрепче. – в холодильнике есть швепс лимонный, в морозилке джин. узнавая сережу по тембру голоса и спиной разом чувствуя иголочки, что плоть протыкают, ваня проморгаться старается очень. не должен один человек так другого доводить до исступления, до натяжки нервных окончаний и желания покинуть дом, город, страну, планету и даже галактику. ваня много размышляет об этом, когда касается ледяной морозилки. пар холодный не отрезвляет. он и правда собирается выпить с ним? на этот вопрос ответа нет, потому что озвучен он действиями решительными, хоть и медлительными от количества выпитого в организме. все лучше, чем будить вулкан задремавший. так ваня решает где-то в затворках сознания. сегодня им можно побыть не ваней и сережей, а телами без имен и личностей до рассвета или пока не отрезвеют и не уснут. почему доверяет именно ему смешивать газировку с алкоголем – не знает. ваня уверен, что выпили они поровну и со стороны кажутся глупыми и нелепыми людьми. тогда почему сережа сейчас такой задумчивый и четкий? выделяется на размытом фоне их сверстников, как сцена крупного плана в дорогущем кинофильме – понятия не имеет. они не разговаривают вовсе ни друг с другом, ни с кем либо другим в этой квартире. пьяная болтовня – это сплошь зазря потраченные слова и кислород или слишком много секретов не тем людям. одно только касание колено к колену – и дышать уже нечем. не остановить влечение ни подъемным краном, ни астероидом, а желание не задавить даже машиной, что асфальт прокладывает. если сейчас наступит конец света, сережа не одернет руку и не перестанет поглаживать пунцовую ванину щеку, в оттенке которой алкоголь выходит виновником. чтобы развезло ваню похлеще всего, что есть в наличии всех дорогих алкомаркетов и выйти сухим из воды, оставаясь наблюдателем – в этом сережа компетентен. не компетентен он в проигрышах, даже когда об игре не догадывается он сам. слюнявые и небрежные поцелуи – все, что могут себе позволить на этой тухлой для них тусовке, которая являла собой лишь сплошное пьянство. сплошь грязь, и ване здесь не место. только сережа умеет плавать в этом, подобно рыбе в воде. но ване нельзя в это окунаться – запачкается, да так, что не отмыть будет. грязь – это деготь по всему своему виду. а если окажется на ване, то сережа послужит щелочью и растворит в себе, унесет в карманах все, что в руках не уместится. ваня несколько раз крутит догадки того, что его может не просто стошнить, а наизнанку вывернуть, да так, что все органы покажутся отпугивая любого нормального жителя города ночного и такого почти спящего. молчанка в такси продолжается, но отчего-то ваня уверен, что это вовсе не игра. властная рука на худом колене и взгляд такой броский – не игра. не походит все это на тетрис и приставку с боями. здесь стратегия, выстроенная однозначно. щеки его горящие и подрагивающие, пальцы, немножко совсем куртку растягивающие, чтобы вдохнуть запах машинной елочки – стратегия. как и слюна, скопившаяся от интереса и тяги к продолжению, сладостному, но опасному. для кого вот только не ясно. приглашения войти ваня не ждет и скидывает с себя куртку с кроссовками уверенно, чрезмерно. – заварить тебе чаю? – голос сережин слышится здесь слишком отчетливо, слишком громко, и слова эхом разлетаются до изголодавшемуся кислороду мозгу. знать, кто пьет чай после литра высокоградусного и пару литров градусов пониже – не хочется. ваня собирает все крупицы своего внимания, кидая совершенно пренебрежительно: – я здесь не за этим. никакой романтики, как в сопливых фильмах. у них даже не мелодрама. разве что «мело» прошло, а «драма» осталась. разделения эти и сравнивания им не сдались и подавно. они сожгли их еще на задворках ноября, на корешках прекрасных и таких же мерзких книг с их участием и без – все равно горело ярко и догорает долго, кропалями огня и пепла отражаясь в таких разных глазах с таким одинаковым понятием. пока ваня выгибается навстречу рукам умелым – где-то февраль бьет по максимальной шкале морозности. а когда сережа презерватив по члену жилистому раскатывает – ветром разбивает окно в чьей-то квартирке на окраине города. это не занятие любовью и даже не секс, это самый открытый и желанный трах для двоих уставших душ и пьяных тел. только в этот раз сережа запрещает коленно-локтевую – и закидывает тонкие такие ноги на плечи собственные, и проникает до боязливости нежно, перед толчком растянув как следует. ваня думать не хочет. ваня хочет плавиться в руках сильных и спальню стонами осыпать – выходит превосходно все и сразу. целуется сережа развязно и глубоко, но уже не как псина самая натуральная. ваня обязательно напомнит ему, когда тот решит снова ею стать. только вот выходит лишь стонать в губы полные, со вкусом выпивки, да пальцами тонкими и длинными оттягивать кудри светлые, отросшие до шипения и почти рычания. секс с ваней – борьба моментами и напоминания за все непрощенные условности. сереже не привыкать. однако с правильно подобранным ритмом ваня выгибаться начинает до невидимых трещин на спине и закатанных глаз, до белков чистых, до хрипов, ведь фальцетом уже все стены пропитались с обилием. такой ваня сереже нравится до изнеможения. умей, он написал бы десятки картин с эмоциями, переданными за одну миллисекунду, и открыл собственную галерею лишь для одного зрителя. член, зажатый меж телами, получает достаточно – никакой руки даже не нужно. а яйца сводит у обоих от желания кончить и сложности этого действия не на трезвый и ясный ум. вскрикивает ваня, перед тем, как излиться на живот собственный и словить такую нужную негу. только вот неги от чего-то нет и подавно. все не то: стены, комната, дом и так досчитаться может вплоть и до жизни с планетами. но сережа, всегда улавливающий эмоции ванины, не различает его тревоги и только когда доходит до разрядки необходимой, не обращая никакого внимания на использованный завязанный презерватив на полу, решается поинтересоваться взглядом в полной темноте. но зрение давно привыкло и адаптировалось к новшествам. ваня только головой мотает из стороны в сторону, собираясь стереть с себя ставшую липкой сперму и собрать каждый элемент гардероба для скорейшего побега. молчанка затянулась. а стены все еще хранят как слова давние, так и стоны довольно частые. – останься, – сережа шепчет так, словно это самое важное в жизни. словно болен и антидот нашел, и просит очень тактично, на последнем издыхании. скулы точеные поцелуями осыпает, волосы невероятно мягкие пропускает через пальцы и шепчет вновь и вновь самое свое главное слово, не замолкая, пока не получит согласие. сережа знает. ваня – вулкан еще спящий, с непробитым клапаном, который покажет извержение в любой красе своей и в любое подходящее и нет время. сцеловывает дорожки соленые с щек и убаюкивает тело, трясущееся в рыданиях беззвучных, будто создатель всего прекрасного луну и солнце после границы пересечения, столь радостного и болезненного в одно время. сережа жерло – пропустит магму его через себя и утихомирит на долгое время. сдерживать будет, как только по силам окажется. ваня точно даст их отношениям шанс второй, ведь в запасном кармане их еще десятки, а рюкзаке все тысячи. но отчего-то уверен, что они не понадобятся больше.