— это какой-то хуитекс, — цедит ваня сквозь сжатые зубы, а сережа понимает. но уж до боли нравится ему наблюдать за этим котенком, который недавно начал реагировать на каждое его слово. — хуитекс, это то, что у тебя тогда в туалете член встал, ванюш, — приторно тянет кудрявый, толкая парня к стене. а у вани кровь горит и веко нижнее пару раз дергается. мысль о том, как он узнал, сменяется на теорию того, что пешков просто издевается.

ваню так пугает эта тишина, молчанка в полгода и полное игнорирование. ваня впервые хочет подрочить на что-то красивое, но профиль сережи в инстаграме все еще пустой. и в те дни роковые, которые были стартом для бессмертных и финишем для пешкова, все перевернулось.

– ванюш, ты такой красивый! – тянет так долго на одной ноте, что ваня кулаком стучит по поверхности стола. трижды нахуй и по теореме виета в самую жопу, думает ваня, стараясь выглядеть спокойным. – ты бы хотел влюбиться? – наклоняется вбок, убегая от вебки. – в меня, – тише кидает пешков, создавая видимость того, что ищет свою ашку ягодную, которая лежит справа от него на блядском столе. пиздаболище. ваня готов покляться, что он ебаный стратег, а серега – мастер дешевого театра.

слюнявые и небрежные поцелуи – все, что могут себе позволить на этой тухлой для них тусовке, которая являла собой лишь сплошное пьянство. сплошь грязь, и ване здесь не место. только сережа умеет плавать в этом, подобно рыбе в воде. но ване нельзя в это окунаться – запачкается, да так, что не отмыть будет. грязь – это деготь по всему своему виду. а если окажется на ване, то сережа послужит щелочью и растворит в себе, унесет в карманах все, что в руках не уместится.

– ты вообще хоть кого-то кроме себя любишь? – голос пешкова звучит как вызов, однако усталость в нем идет наперевес конфликту. ваня цокает языком и двумя пальцами обхватывает за подбородок, стискивая до легкой ломоты. принуждает его смотреть все так же в отражение зеркала. – я люблю разных сучек. – обжигает полушепотом аккурат на ухо и указательным пальцем размазывает подводку на нижнем веке сережи, которую тот так отчаянно смыть пытался.