Paint my portrait by your blood

Давным-давно, когда все до единого люди ещё свято верили в существование демонов и богов, а любое проявление чего-то необычного в людях жестоко каралось и законом, и церковью, на Китай напала жуткая нищета. Она держала в голоде, холоде и страхе целую династию. И если высшие классы, денег у которых было мерено-немерено, ещё справлялись с подобной напастью, то тем, кто был ниже по званию, очень не повезло.  Люди продавали свою одежду, ценные вещи, иногда даже квартиры или дома, лишь бы немного дольше прожить, лишь бы купить на эти деньги хлеба. При этом цены росли, а зарплаты у людей — нет; многих без объяснения увольняли, оставляя целые семьи без обеспечения главного кормильца.  Под такое влияние попала и одна семья, носившая фамилию Хван.  Отец и мать были отзывчивыми людьми и всегда подавали бедным, просившим милостыню. Они считали, что нужно делать добро — и тогда оно к тебе обязательно вернётся. Они всегда давали в долг друзьям безо всяких пререканий да и вообще хранили за собой статус добрых и отзывчивых людей. Но вот незадача: оказавшись в трудной ситуации и припомнив старым друзьям их долги, они оказались с ног до головы покрыты клеветой и оскорблениями. Никогда, должно быть, не посылал никто им столько проклятий — а ведь все эти люди были их друзьями! Одна лишь отрада была у семейства в это трудное время: чудесный сын, взращённый нежной и ласковой рукой матери и строгими наставлениями отца. Имея кроткий нрав, он отличался особо обостренным чувством справедливости. Если его родители ещё могли простить «друзей», которые со всех сторон посылали свои плевки в чужое гнездышко, то для младшего в семействе Хван это было просто уму непостижимо. Таков был он, Хван Хёнджин. Единственный, оттого и самый обожаемый сын своих родителей. Ох, как же сильно ошибались его мать с отцом, думая, что Хёнджин воспримет их резкий упадок в грязь как нечто мерзкое и непозволительное их роду! Напротив: Хёнджин сам снял с себя дорогие, подаренные отцом одежды, продал их не за бесценку и добровольно оделся в лохмотья. Но даже холщовые порванные рубахи не могли ужесточить его мягких черт лица и доброго сердца.  — Одежда подождёт, — только и сказал он матери с улыбкой, отдавая около двух тысяч юаней. — А чтобы выжить, нам нужно питаться. Сходи на рынок и купи риса, мама. Не бойся, я не замёрзну: у меня ещё осталась тёплая одежда.  Хёнджин отличался не только добрым нравом да милым личиком, на которое клала глаз любая китайская красавица. Его способности к рисованию поистине восхищали разум и будоражили сердце. Пестрые дешевые краски, которые могла позволить себе небогатая семья, на самой обычной кисти под его руководством превращали холст в произведение искусства. Дворцы великих божеств; драконы, легенды о которых ходили по Китаю не один век; красавицы в шелковых кимоно — он рисовал всё, только дай ему время, место, краски да холст! Однажды Хёнджин ушёл на рынок со своими картинами, а вернулся лишь под вечер, обрадованный и кипящий страстью до самых кончиков пальцев.  — Я знаю, как нам выжить! — воскликнул он и выложил перед матерью целую горсть монет. Та расплакалась и кинулась сыну на шею: этого бы хватило, чтобы некоторое время сытно и здорово питаться, не опасаясь за собственное здоровье и за нищету!  Картины Хёнджина, однако, не были бесконечными, как и краски, холсты и кисти. Что-то заканчивалось, что-то ломалось, а что-то оказывалось безвозвратно испорчено. Материалы для рисования стали безумно дорогими, так что пришлось изрядно потратиться, дабы избежать потери своего единственного источника доходов.  Когда все картины были проданы, Хёнджину пришлось рисовать новые. Денег стало прибавляться заметно меньше, но их всё равно ещё было в достатке, а родители и не просили о большем. Правда, отец всё чаще стал пропадать на целый день, а под вечер приходил угрюмый либо с пустыми руками, либо с небольшой горсткой монет. На все расспросы он молчал, ни в какую не желая признаться, где он взял эти деньги.  Однажды, возвратившись домой, он выглядел ещё мрачнее прежнего, а на мать с сыном по приходе даже не посмотрел. Через время он сел за стол, на котором уже был накрыт ужин, но вовсе не притронулся к еде. А едва жена спросила, в чем же дело, он не выдержал и навзрыд разрыдался.  — Прости меня, Хёнджин. — шептал отец в безумии, хватаясь за свои волосы и вытягивая их в разные стороны, словно желая сдернуть с себя скальп. — Прости меня, сынок…  Никто ничего не мог понять, пока отец не успокоился и не рассказал обо всём, что произошло.  — Я… Чтобы получить немного денег и помочь вам, я ходил в местное казино и играл с людьми в карты на деньги. — рассказывал отец, и само начало уже сулило нечто недоброе. — Среди них были и обычные люди, такие же, как и я, ставившие на кон последние гроши. Таких я выигрывал запросто, и тогда возвращался домой с какими-никакими деньгами. Но в последний раз… — отец еле сдержался от слез, а мать, пусть и расстроенная, пусть и уже знающая, чем закончится история, успокаивающе гладила его по плечам. — В последний раз я играл с богачом. Он поставил на кон большую сумму денег, и я уже подумал, что это мой шанс. Но тогда он сказал, что не играет на маленькие суммы, и попросил поставить что-то очень важное для меня. И я… О господи, мне нет прощения! Прошу, Хёнджин, не вини меня! Я поставил тебя!  Хван младший молча опустил голову. Слышать рыдания отца для него было подобно чувству, словно раскалённый нож разрезает твою кожу. Конечно же, ни осудить, ни укорить отца он не мог и не хотел.  — И он… Он согласился, и мы начали игру. По пьяни я недооценил себя и проиграл. Я думал, что выиграю, но игра окончилась быстрее, чем я понял, что всё проиграл. И он… Этот господин приедет за тобой завтра, Хёнджин. Он сказал, что если не обнаружит тебя на месте, то убьёт всех нас. Но это не страшно. Беги, пока можешь, сынок. А я что-нибудь…  — Нет нужды, — смиренно ответил Джин и поднял взгляд. В нем читалась чистота, прямота и смирение, спокойствие и умиротворение. Отец замер, видя, как осмысленны глаза его сына, и в тот же момент слёзы замерли на его щеках. — Я пойду, отец.  — Хёнджин!.. — воскликнула мать, кидаясь к Хвану младшему. — Нет нужды, — вновь повторил Хван и едва заметно улыбнулся, выставляя ладонь перед собой в попытке остановить мать. Та ахнула и прижала ладони к сердцу, словно с минуты на минуту её должен был хватить удар. — Всё решено, верно? Если это поможет вам, если это даст вам возможность спастись, то я согласен прислуживать господину, кем бы он там не был.  — Ты… Отец тяжело вздохнул. В тот момент, когда светлые глаза сына посмотрели на него, он понял: спорить со всем сказанным будет бесполезно. Его сын уже принял решение.  И, возможно, это было самое взрослое решение, которое только принимал Хёнджин за всю свою жизнь. — Прости меня, сынок. — только и вздохнул отец. Не препятствуя, не говоря лишних слов, он понуро осел на пол. — Я никогда не прощу себе этого поступка. — У всех случаются ошибки. — только и произнёс Хёнджин. Эта фраза была прямой цитатой отца, и пусть она была сказана много лет назад, Хван младший до сих пор не позабыл слов уважаемого и почитаемого члена семьи. И даже после того, что произошло, Хван не чувствовал, что его предали, обманули или продали: отец искренне раскаивался и хотел спасти сына. Это уже было достойно прощения. — У всех случаются неудачи. Но главное встать на ноги, отряхнуться, найти свой путь и выбрать верную развилку дорог. Так ты говорил, отец? Мать семейства не выдержала и заплакала. И весь вечер она обнимала сына, который успокаивал её и клялся в одном.  В том, что однажды он всё-таки вернётся домой. 

***

На пороге дома, одетый в чёрное кимоно, стоял юноша, имя которого вам уже прекрасно знакомо. Хёнджин, единственный сын поколения Хван, художник с широкой душой и чувствительным сердцем.  Мать и отец взволнованно стояли чуть поодаль, напряжённо всматриваясь в дорогу. Хван старший сохранял чопорность, пусть иногда его взгляды, сочувственные и всё ещё извиняющиеся, направлялись в сторону сына. В матери же не было ни толики спокойствия: её глаза, покрасневшие от слез, готовы были покрыться ими вновь в любой момент, а сама она теребила в руках красный пояс своего кимоно. Соседские дети громко переговаривались, толпясь на крыльцах своих домов, а их матери вечно одергивали своих чад, дабы они не показывали пальцем на юношу, который «словно на похороны собрался, а не плачет, что это с ним такое странное?». Впрочем, Хван младший сохранял смирённое выражение лица, совершенно без эмоций ожидая появления господской кареты.  И та в самом деле вскоре появилась на узкой дорожке средь обедневших домов. Повозка эта так и кричала о богатстве её хозяина: лошади имели необычайно спокойный нрав и лишь добродушно фырчали при остановке. Два окошка были одернуты тончайшим чёрным тюлем, да и сама повозка вся была выполнена в неких готических тонах. Создавалось впечатление, что сейчас оттуда выйдет Граф Дракула или какой другой герой баварских россказней, в которые ни Хван, ни никакой другой Китаец не верили.  Однако вышел — вот же шутка! — человек, самый обычный, состоящий, как и все, из плоти и костей. Правда, выглядел он мрачно и чопорно, и даже улыбка не сглаживала странного впечатления и не усмиряла напряжение внутри.  — Я рад, что вы не ослушались. — произнёс бархатный, низкий голос мужчины, и он поклонился. — Не часто встретишь среди отребья честных людей. Вы будете награждены за свою честность. А ты, — мужчина обратился к Хёнджину, и тот ещё упорнее устремил взгляд в пол в знак уважения. — Садись, не бойся. Я не кусаюсь. Хотелось возразить: «А кажется, что кусаетесь», — но Хёнджин подавил это желание в себе и в последний раз оглянулся на родителей. Мать снова плакала, утыкаясь в плечо отцу. Он не лил слез, но скорбил гораздо сильнее. Ведь вина в уезде сына полностью лежала на его плечах.  Хван младший наконец отвернулся. Залез в повозку, сел на необычайно мягкие кресла и увидел, как мимо него проплывают грязные стены потрепанных домиков.  Пути обратно уже не было.  Юноша поправил свою конусовидную шляпу, прикрыл глаза и провалился в глубокий сон до самого окончания поездки. 

***

Кто-то легонько тронул плечо Хёнджина рукой, пробуждая его ото сна. Это оказался его новый господин; его лицо Хвану впервые удалось разглядеть вблизи, и он удивился, насколько ошибочным было первое впечатление.  Некая тень мрачности всё ещё сохранялась на лице незнакомца, однако ж его черты словно сгладились; он улыбался, пытаясь разбудить Хёнджина. Он был немолод, и оттого его лицо покрывала сеточка морщин. Те, что находились в уголках глаз, делали его взгляд смеющимся, забавным. Возможно, вся эта чопорность была напускной, или же Хван просто надумал себе слишком много, придумал себе на эмоциях лишние детали.  — Проснулся. — констатировал господин и оттолкнулся от Хвана. — Мы приехали. И, утерев глаза от остатков сна, Хван узрел через окошко самый настоящий китайский «готический замок».  В традиционных цветах Китая всегда присутствовал чёрный и красный, однако дом, который предстал перед Хваном, был идеально чёрным. Традиционная крыша, фасад, само здание — всё было окрашено чёрной краской, словно внутри таились демоны, которые могли существовать лишь в полной темноте. Такая мрачность удивляла, завораживала и пугала одновременно.  Хван не сумел сдержать восторженного вздоха, выбираясь из кареты: вблизи дом оказался еще более роскошным, чем Хван себе представлял. Очарованный мрачной красотой нового дома, Хван и не заметил, как господин положил руку на его плечо и легонько направлял его движения.  Внутри же, однако, убранство замка заметно отличалось от внешнего облика.  Напыщенность и роскошность никуда не делись, однако чёрный цвет переплетался с красными и золотыми элементами, что придавало дому царское величие. На стенах висело множество портретов невиданной красоты, и, признаться честно, Хёнджину бы жуть как хотелось пожать руку авторам этих картин: сразу видно было, что они настоящие мастера своего дела. Каждая складка на лице была детально прорисована, а глаза, которые словно смотрели тебе в душу с картины, выглядели живыми.  — Нравится? — спросил своим бархатистым, низким голосом господин, чинно вышагивая по алой дорожке, которой был выстлан коридор.  — Безумно, — прошептал почти неслышно Хван. Он со всей силой сдерживал в себе желание остановиться у какой-нибудь картины, насладиться ей вдоволь, дотронуться до застывших в форме чьего-нибудь лица красок и удивиться в полной мере мастерству неизвестных писак.  — Все эти картины — наследие наших предков, — с нескрываемой гордостью произнёс господин, — Каждый из нас оставляет после себя фамильный портрет, написанный самым лучшим художником, который только найдётся в городе.  Хван почтенно склонил голову. Видимо, у его новых господ богатая история и такая же богатая казна. Не зря же они отбирали одного художника из тысячи, наверняка платили ему огромную сумму, чтобы портрет точь-в-точь соответствовал действительности. Коридор в самом деле был длинным, и портретов тут было мерено-немерено. Все они были прекрасны, словно цветение сакуры в Японии. Однако ж один портрет привлёк внимание юноши особо сильно.  Уже в конце коридора он увидел портрет юноши. Казалось, что всё в этом портрете несколько отличается от всех остальных картин, но сколько бы ни вглядывался Хван, он не мог понять, что не так.  Однако этот неизвестный юноша обладал красивым личиком, настолько красивым, что Хван, будучи парнем, и сам невольно загляделся. Из необычного в нем были только чуть более длинные, чем обычно бывают у мужчин, волосы, да веснушки на щеках.  Хвану не удалось рассмотреть портрет ещё более подробно, ведь мужчина открыл перед ним одну из дверей и в приглашающем жесте попросил зайти. В это время сам он констатировал: — Не бойся, милый слуга, если ты будешь слушаться меня, господина, то тебе ничего не грозит. Можешь звать меня господин Ли, и теперь это твоя комната. Хван огляделся. Убранство комнаты было простеньким, но тем не менее в нем чувствовалась та самая изысканность, присущая лишь богачам.  — Твоя задача — прислуживать моему сыну, с которым я познакомлю тебя за обедом, — продолжал тем временем господин Ли. — А пока можешь отдыхать. Комната полностью в твоём распоряжении, тут тебя никто не тронет. Даже я.  Ли закрыл дверь, и Хёнджин остался один на один со своей новой комнатой. Он вскользь осмотрел её и нашёл вполне приятной, пусть и несколько мрачной, подстать всему дому. Жить тут было не только казалось приемлимым, но и представлялось самым комфортным вариантом из всех возможных. Сев на кровать, что под весом юноши чуть слышно скрипнула, Хёнджин погрузился в раздумья.  Что его ждёт? Кто этот сын господина Ли и так же он загадочен, как сам господин? Каковы будут его обязанности по отношению к молодому господину? Все эти вопросы крутились в голове Хвана, и он знал: пока не встретится с этим младшим Ли, вряд ли что-то сможет разузнать. Поэтому оставалось ждать, пока туманное будущее не станет ясной действительностью. Тихий перезвон колокольчика заставил юношу встрепенуться. Этот звон шёл из угла комнаты, и чтобы узнать, что послужило его причиной, Хёнджин встал с кровати и пошёл на звук. Увиденное заставило его сдержанно улыбнуться.  Очевидно, дом был старый, и древние традиции тут сохранялись. Одной из такой традиций были колокольчики в комнате прислуги, которым управляли господа, если нужно было вызвать слугу.  Конструкция до смешного простая, хотя протягивать несколько нитей к колокольчикам так, чтобы они не зацепились и не запутались между собой, было кропотливым делом. Под каждым колокольчиком снизу была приклеена бумажка с иероглифом, обозначающим, из какой комнаты дёргает нить звонящий. Сейчас звенел звонок, относящийся к столовой. Очевидно, уже пришло время пиршествовать.  Однако на пути Хвана встала проблема: он совершенно не знал, где находится столовая! Да что уж говорить — не не знал ни единой комнаты в доме, кроме собственной спальни! И потому он остановился посреди коридора, пытаясь понять, куда ему идти. Подниматься по лестнице или остаться на первом этаже? Зайти в эту дверь или оставить её закрытой? — Ох, извините! Хёнджин почувствовал, как в него врезались, и обернулся. Перед ним предстал молодой красивый юноша, который с неловкой улыбкой извинялся за свой проступок и поправлял прическу.  И был это не просто какой-то юноша, а тот самый молодой человек с приглянувшегося Хёнджину портрета! И только сейчас Хван понял, что же было не так с той картиной: она просто не смогла передать всей красоты юноши полностью, утаив многие важные детали. — Я вас раньше не видел, — произнёс тем временем незнакомец. — Должно быть, вы совсем недавно в нашем доме? — …Да, — только и произнёс Хван, когда смог заставить себя перестать любоваться юношей. — Сегодня приехал… — Чудно! — юноша сложил пальцы домиком и улыбнулся. — Пойдёмте же за мной, познакомимся за столом! Незнакомец взял под локоть Хвана и нетерпеливо потащил за собой. Очарование этого юноши распространялось не только на его внешность: он был обаятелен по своей сущности, в самой глубине таилась его привлекательность. Хёнджин просто не мог не последовать за ним.  Они поднялись на второй этаж и зашли в комнату, которая оказалась нужной ему столовой. Сделав мысленную пометку в голове запомнить, где находится эта комната, Хван услышал голос господина:  — Ого, Феликс. Ты уже познакомился со своим новым слугой? — Слугой? — Феликс удивленно осмотрелся, а потом, когда его взгляд остановился на Хенджине, глаза мальчика округлились. — Он мой слуга? Мужчина бархатисто рассмеялся. — Вижу, тебе он понравился. Хёнджин, знакомься. Мой сын, Ли Феликс, молодой господин.  — Просто Феликс. — перебил юноша.  — Молодой господин, познакомься — Хван Хёнджин. — словно игнорируя, с легкой насмешкой произнёс Ли старший. — Твой новый слуга. — Я же говорил, что мне не нужны слуги, отец. — бесстрастно произнёс Феликс, однако в его голосе слышалось то ли негодование, то ли разочарование.  — Брось. Тебе он понравится. Садитесь за стол.  Феликсу не оставалось ничего иного, кроме как понуро сесть за стол, указав при этом Хвану на его место. Сев за большой деревянный стол, Хёнджин увидел, что они тут не одни.  Помимо Феликса за столом сидело ещё две красивые девушки, лица которых чем-то походили на Ликса.  Очевидно, это были сёстры Ли, дочери господина и братья Феликса. Одна из них выглядела чуть старше Феликса, другая наоборот — младше. Они чем-то походили друг на друга, что и не было удивительно — в конце концов, они родственники. Их одеяния отличались скромной изящностью, и нельзя было не заметить, как сильно они отличались от наряда Феликса: тот был одет в самое простое чёрное кимоно, которое могла себе позволить даже обедневшая семья Хвана. Девушки были намного смиреннее и молчаливее, чем Феликс, и сразу было понятно: он тут единственный, кто был способен пойти наперекор отцу и прямо высказать собственное мнение. Однако господина лишь забавляло такое желание сына выделяться в семье, и на своеволие юноши он смотрел сквозь пальцы. Даже сейчас, когда Феликс, чуть не закатив перед этим скандал, сел за стол, он со снисходительной улыбкой одарил сына своим нежным взглядом.  Дочери смотрели в стол, на свои тарелки, и безмолвно ели. Казалось, они боялись даже подышать неправильно — и как же сильно это отличалось от поведения Феликса, который ел шумно, показывая свое наслаждение едой всеми эмоциями. Хван походил больше на сестёр Ли и старался показать своё смирение, хотя исподлобья он поглядывал на Феликса.  Бесспорно, сёстры Ли были отменными красавицами, но что-то в них недоставало Хвану. Поэтому привлекал его именно Феликс.  — Я доел. — Ликс встал из-за стола, заставив Хвана встрепенуться от неожиданности. — Спасибо.  Феликс напоследок улыбнулся Хёнджину, подмигнул ему и ушёл из столовой, оставив оставшихся в полной тишине. Стало вдвое неуютнее: словно что-то тёплое покинуло комнату, оставив её охладевать под покровом приходящих холодов.  Хван поспешил доесть свою порцию и, поклонившись, спешно покинул столовую и зашёл в свою комнату.  Тут дышалось гораздо спокойнее, и тишина здесь отличалась от тишины в столовой. Там были люди, и потому казалось, что своим молчанием семейство Ли беззвучно насмехается или осуждает Хвана.  Вдруг Хёнджина привлекла белеющая среди чёрного убранства комнаты бумажка, положенная на деревянную тумбочку у кровати. Хван помнил, что раньше её не было, а потому подошел и проверил, что это и кто это оставил. 

«Моя комната на втором этаже, вторая по правой стороне коридора»

Ли Феликс 

И в тот же момент, как Хван дочитал записку, мелодично, совсем иначе, нежели в первый раз, зазвенел колокольчик с надписью «комната молодого господина».

***

Феликс воспринимал Хвана не как слугу, а как своего друга. Они проводили огромное количество времени вместе, делая вид, что Хёнджин убирает в комнате молодого господина, помогает ему одеваться или же выполняет другую работу. На деле же Хван и Феликс проводили время за долгими разговорами, играми и историями.  Феликс в самом деле оказался самой приятной личностью, которую только приходилось встречать Хвану. Он много читал, мало гулял и каким-то образом в семье богатого господина сумел не остаться испорченным папенькиным сынком. Наоборот: если кто-то упоминал при Феликсе его «особый» статус, тот тут же кривился, словно ему подсунули кислый лимон в рот.  — Не называй меня «молодым господином». Феликс. Просто. Феликс. — сказал Ёнбок умоляющим тоном, когда Хван так обратился к нему. — Можешь называть меня так только при папе. Но наедине я твой друг Феликс. Кстати, как ты сюда попал? Хван в первый же день раскрыл всю подноготную своей семьи, рассказал о своём обедневшем положении, поведал и о том, как отец проиграл его в карты отцу Феликса. На это Ли младший лишь сочувственно покачал головой: — Мой отец — жуткий азартный игрок, он нередко играл на крупные суммы. Однако на человека сыграл впервые. Как бы его это к беде не привело.  — Ты так непостоянно отзываешься о своём отце, — заметил Хёнджин, поправляя прядь выбившихся светлых волос за ухо.  Феликс вздохнул.  — Он… Странная личность. Я не могу не любить его, но порой его действия, его слова поражают меня. И во многом я с ним не согласен. Да и он никогда не воспринимает меня всерьёз. Как бы я и не старался доказать ему что-то, он лишь смеётся надо мной. Я любимый его сын, но это ничего не меняет. Я всё ещё остаюсь для него своевольным подростком, мнение которого абсолютно не имеет веса. И пусть слова о любимом сыне могли прозвучать уж слишком высокомерно, Феликс сказал это с таким отчаянием, что ему можно было только посочувствовать. Хёнджин неловко улыбнулся: — Что ж… Когда-нибудь ты сможешь избавиться от его покровительства, — все так же неловко сказал он и внутренне влепил себе пощечину. Уж слишком эта фраза звучала как отмазка от чужих проблем.  Вопреки всем переживаниям Хёнджина о грубом ответе, Ликс благодарно ответил: — Спасибо. Ты прав. Тем более я неплохо уже и сам справляюсь. Время шло. За окнами становилось холоднее, и всё семейство Ли вместе со слугами, в числе которых теперь был и Хван, проводило время в доме. И чем больше свободного времени было, тем чаще взывал Феликс к Хёнджину колокольчиком, тем чаще тот поднимался на второй этаж к молодому-не-господину. Хван столько много времени проводил в комнате Феликса, что мог найти её с закрытыми глазами, а времени там проводил больше, чем в собственной каморке. Отец Ликса не говорил ничего на это, лишь изредка подначивал сына по разным причинам. Но тот мог легко парировать колкости мужчины, что и делал; таким образом, обе стороне оставались не в обиде. В Феликсе при разговорах с отцом Хван всё чаще замечал напряжение и… Усталость. Ликс повторял одно и то же, как мантру, отцу, но тот на все умные-заумные слова, на все нерушимые аргументы лишь снисходительно улыбался. В какой-то момент Хван понял, что эта улыбка начинает его пугать: лицо господина в такие моменты выглядело сумасшедше-маниакальным, и понять, что он скажет и сделает в следующее же мгновение, было просто невозможно.  Но Хёнджину господин ничего не делал. Не говорил почти ни слова после того, как Хван начал «прислуживать» Феликсу.  По крайне мере, так было.  Было до одного переломного момента. 

***

Отец Феликса был прославленным богачом, имеющий свой обширный торговый ряд, расположенный прямо в центре города. Нередко к нему приходили за зарплатой торговцы, единственной надеждой на получение пропитания которых и оставался господин Ли. Он оказался единственным во всем городе, кто не урезал оплату своим подчиненным, кто не увольнял их без причины. Однако правила у него были жестоки.  Обо всём этом Хёнджин узнал от Феликса. Оказалось, что главным условием для рабочих было отчитываться, сколько они собрали урожая, если было летнее время, и сколько продали, если ничего уже не росло. И если соотношения собранного было намного больше, чем проданного, то хозяин мог жестоко наказать работников. Некоторые из них так и говорили: — Лучше бы он нас уволил, а не наказывал, господи помилуй!  Хёнджин часто ходил по мелким делам в коридоре, когда господин слушал отчеты подданных. Они кланялись ему в ноги и давали четкий рапорт о том, что, как и сколько они продали. Господин сидел, оперевшись на свою руку с таким царственным видом, что самому Хвану иногда невольно хотелось преклонить пред ним колено.  Однажды, когда он помогал кухаркам отнести посуду на кухню, он прошёл мимо комнаты-кабинета, где и давали свой отчёт торговцы. Дверь всегда была открыта — за исключением тех случаев, когда непокорных подданных ждало наказание.  Одна из торговок столкнулась взглядом с Хёнджином и удивленно вскинула брови. Из её уст вылетело: — Художник Хван!.. Удивленный юноша не сразу понял, что его окликнули, однако по взгляду девушки понял: она знала его. И тут же Хёнджин вспомнил. Так это же она покупала у него одну из картин, когда они находились на пике нищеты! Молодая торговка тут же осеклась и начала горячо извиняться за проступок: перед господином но в коем случае нельзя было говорить о чем-то другом, кроме как о работе, нельзя было говорить без спроса. Иначе тебя тоже ждало наказание. Но, вопреки всем слухам, господин лишь поинтересовался: — Художник? Торговка, уже готовая разрыдаться, на мгновение замерла. Её глаза стали похожи на две золотые монетки — так сильно она удивилась, что после её своеволия никакого наказания не последовало. И только через полминуты, оправившись от шока, она аккуратно произнесла: — Д-да, господин Ли… Тот юноша, проходивший около двери, раньше был художником. Я купила одну его картину. Совсем ее ожидала увидеть его здесь, потому удивилась. Простите! — Вот как, — задумчиво произнес Ли старший и потёр подбородок. — Продолжайте рапорт.  В это время Хёнджин уже был на мойке и весело болтал с кухаркой, которая приняла всю грязную посуду и от души поблагодарила Хвана за помощь. Он ей очень нравится: она расхваливала его внешность, его предусмотрительность и смиренность. Множество комплиментов кухарка делала Хёнджину — наверное, никто не чаял так юношу, как она! Оттого кухарка взаимно приглянулась Джину; но это был не более, чем дружеский интерес. Девушка была намного старше Хвана и могла максимум научить его уму-разуму и стать хорошей подругой — этим Хёнджин и так довольствовался.  Возвратившись к себе в комнату, Хван тут же услышал колокольчик. Первой мыслью было то, что это снова Феликс зовёт его к себе, но, увы, нет: по одному звуку было понятно, что это не он. Звонок Феликса был более высоким и никогда не продолжался более пары секунд, его звук был приятным слуху и жданным. Этот же колокольчик был хоть и размеренным, но настойчивым, резким и настолько громким, что от пары секунд его звона у Хвана разболелась голова.  Звонящим оказался господин Ли. Что же ему нужно в такое время? Он никогда не звал Хёнджина к себе в кабинет без особой причины… Но делать нечего — Хван лишь поправил своё кимоно и отправился к кабинету старшего в семействе Ли. Застал он его в той же позе, что и тогда, когда господин слушал отчёт торговцев. — Вы меня звали. — Хёнджин чуть склонился в знак уважения, войдя в комнату. — Да, — туманно ответил Ли и движением показал на подушку, которая стояла перед ним. — Садись туда. Маленькая подушка, напоминающая подушку для молитв, лежала чуть дальше сидения и стола Ли. Хван внутри замялся, но внешне остался спокойным. Он листал в голове каждый свой день, проведённый в новом доме, пытаясь отыскать одно: где он мог допустить оплошность? За что его сейчас будут ругать? Что он сделал не так? Мысли о том, что его позвали вовсе не поэтому, не приходили в голову Хвана вовсе. Потому он ужасно удивился, услышав вопрос: — Я слышал, ты раньше был художником? Хёнджин впал в ступор, не зная, что ответить. И только потом, когда сомнения и внутренние переживания ещё сильнее схватили его за горло, пригрозив, что если он не ответит, то будет хуже, он пробормотал: — Да, господин Ли… Господин порылся у себя в шкафчиках в столе, а потом кинул Хёнджину карандаш, перо и листок бумаги. Когда Хван в вопросе поднял голову, он кинул ещё что-то, что подданный сумел поймать. Приглядевшись, Хван с удивлением обнаружил, что это бутылёк с запечатанными, новыми чернилами самого наилучшего производства! — Рисуй. — отчеканил Ли голосом, не терпящим возражений.  Хёнджин неуверенно взял в руки карандаш. В последний раз он прикасался к нему около дня назад до того, как его забрали в новый дом. Чувствовать под рукой рельефную деревянную поверхность кисточки было как-то по-домашнему удобно, привычно. Эти ощущения сразу напомнили ему о родительском доме.  Даже не думая о том, что конкретно нужно рисовать, он принялся за дело.  Линия за линией, штрих за штрихом — и Хёнджин больше не владеет карандашом. Это карандаш направляет его руку, говорит, шепчет, что нужно рисовать, как получится лучше, что будет правильным, а как делать не стоит.  Вдохновение буквально волной охватило Хёнджина, а ведь он не рисовал уже давно. В порыве страсти он даже не думал о том, что в комнате есть кто-то посторонний — а задуматься стоило.  Господин Ли словно пожирал глазами Хвана, наблюдая за движениями его руки. Сейчас он выглядел ещё более странно и пугающе, но Хёнджин просто не мог этого видеть: он и до этого горел рисованием, но после долгой разлуки с бумагой и карандашом воссоединение было подобно вознесению на небеса. Трудно описать истинные чувства художника, который спустя долгое время смог снова начать творить.  Да и нужно ли вообще говорить, что человек, поглощённый своим делом, не станет замечать никого и ничего вокруг себя? Только оторвавшись от законченного рисунка, Хван немного смутился и скромно протянул листок господину.  На картинке изображалась традиционная китайская лачужка, бедный домишко, который, казалось, от одного движения ветра мог сломаться. Около дома густо росла трава — очевидно, этот Богом забытый домик давным-давно построили посреди какой-нибудь прерии, которая вскоре так сильно заросла, что на четверть могла перекрыть дом. Среди травы бегало два человека, и каждый из них широко улыбался и смеялся. Они напоминали тени прошлого, воспоминания — что-то смутное из детства, что показалось на бумаге только сейчас. И даже несмотря на то что вся картинка была нарисована исключительно карандашом и обведена чернилами, она все равно показывала все краски раннего утра где-то за чертой города, в деревеньке, где нет никаких забот, и все, не зная, что живут в нищете и упадке, просто радуются каждому прожитому дню.   Господин взял рисунок в руки и долго внимательно осматривал его со всех сторон, когда как сердце Хвана билось вдвое сильнее от страха. Момент молчания казался вечным, однако прошло лишь несколько минут до того, как господин произнёс: — Недурно.  И положил листок себе на стол.  Не будь Хван столь взбудоражен, он бы не заметил того взгляда, которым буравил его старший Ли. Но сейчас Хёнджин радовался тому, что его работу назвал неплохой кто-то такого высокого ранга, как его новый господин! Конечно, простые люди да торговцы много раз говорили, как чудесны и прекрасны работы Хвана младшего, но в том месте, где торговал Хёнджин, не проходили богатые люди. Их оценки он просто не мог услышать, а потому считал, что для богатых сословий его картины простоваты. Но слова господина так сильно обрадовали юного художника, что он просто не смог сдержать улыбки!  — Ты можешь идти. — только и произнёс господин ровным тоном, и Хёнджин, пробормотав нечленораздельную благодарность и судорожно поклонившись, пулей вылетел из комнаты. 

***

Прошло ещё пара дней после того, как господин попросил Хвана нарисовать что-нибудь на листке бумаги, и юноша уже и забыл об этой ситуации. Если бы его не позвали в кабинет во второй раз.  «Что же такое? — раздумывал Хёнджин по пути в кабинет. — Он никогда не вызывал меня так часто, хотя я и не пребываю тут настолько долго, чтобы говорить о частоте… Не суть. Но всё-таки это странно. Что ему нужно от меня?» Хозяин сидел на все том же месте в той же позе, и могло даже показаться, что с прошлого раза он даже не стал из-за своего стола. Это навевало лёгкую тревогу и чувство дежавю, но Хёнджин откинул от себя все переживания и поклонился на входе.  — Садись. — приказал ему господин Ли. — Я очень долго рассматривал твой рисунок. Что ж, твой талант поистине гениален. Ты достиг бы огромных высот, родись ты в богатой семье. Что думать и чувствовать от этих слов, Хван совершенно не знал: с одной стороны ему было приятно, что его картины были оценены так высоко. Но с другой… Фраза господина значила, что никто богатый не станет заказывать работы у нищеты. Это и обидело, кольнуло Хёнджина в самое сердце. — Так как ты мой подданый, я хочу, чтобы ты сделал одну вещь.  Хёнджин поднял взгляд и встретился глазами с господином Ли. Что-то в его глазах было холодное, пугающее, так что Хван тут же отвёл взгляд в сторону.  — Нарисуй мой портрет своей кровью.  Хёнджин снова вскинул голову, не веря своим ушам.  — Простите?.. — Нарисуй мой портрет. Своей кровью. — отчеканил господин Ли с такой непринужденностью, что казалось, будто он говорит о совершенно обыденных вещах. — Я неясно выражаюсь? — Нет, просто… — Хёнджин посмотрел на свои руки. Чтобы добыть столько крови, сколько требуется для портрета, даже вскрыть вену недостаточно. А как рисовать, если у тебя все руки в крови, а тело ноет и болит от порезов? — Я мог бы нарисовать вам портрет любым другим материалом… Маслом, гуашью, акварелью. Почему вы выбрали именно?.. — Ты знаешь, что бывает с теми, кто идёт мне на попятную, — все таким же тоном прервал Ли, но на этот раз в его голосе проскользнули стальные нотки. — Я дам тебе месяц на картину. И если я не обнаружу ее ровно к сроку, то поверь — тебе просто не захочется жить на свете.  Хван судорожно сглотнул. То, как господин говорил такие ужасные вещи своим спокойным голосом, вселяло в него мертвецкий страх. А ведь он думал, что Феликс приукрашивал, говоря о жестокости отца, думал, что его самого репрессии не коснутся… Да и все рассказы о вопиющей жестокости господина он считал не более, чем гротескным отражением действительности! — Я вас понял. — в ответе художника проскочила дрожь. Хёнджин встал, поклонился и вышел, стараясь не бежать от этого кабинета куда подальше. Кровь пульсировала в его висках, — та самая кровь, которой он должен был нарисовать портрет — а во рту пересохло. Хёнджин спешил к своей комнате, чтобы никто не увидел его позорного побега от проблем, но… — Где ты был? — Феликс уже стоял рядом с его каморкой, оперевшись о косяк. Едва он увидел Хёнджина, тут же пошёл ему на встречу. — Я уже минут десять тебя жду! — Я…  Хёнджин не мог ответить. Не мог произнести и слова из-за мерзкого кома в глотке. Даже проглотить не мог его — казалось, что этот мерзкий комок разорвётся и окропит всё горло металическим привкусом крови. Той самой крови, которой ему нужно нарисовать портрет господина.  Феликс увидел тревогу на лице, попытался прочитать её причину по глазам, но не смог. Потому схватил Хвана за руку и четко проговорил:  — Пойдём ко мне. Нельзя тут оставаться. 

***

Комната Феликса всегда нравилась Хёнджину, как и сам Ёнбок. Тут всё было уютно. Здесь можно было почувствовать, что ты находишься у реального человека, что не чувствовалось во всём доме: имел место быть лёгкий бардак, какой-то мусор, не идеально заправленная постель. Ли младший, в отличие от отца, не отличался перфекционизмом. И как же Хёнджин был благодарен сейчас генетике, которая не передала это качество сыну этого странного человека.  Хёнджин рассказывал медленно, с паузами. На самом деле он не хотел погружать в свои проблемы Феликса, однако выражение лица того с каждым сказанным словам делалось всё более испуганным. Под конец он сдавленно спросил: — Ты… Художник? Хёнджин взглянул на него. На веснушчатом личике читалось неподдельное выражение беспокойства и страха. Хван и сам понимал, чем может быть вызвана такая реакция — он сам испугался приказа господина. Но у Хвана было ощущение, что Ликс переживает даже больше, чем надо.  Наконец Хёнджин несколько раз медленно кивнул. Феликс встал с кровати, нервно начал трепать свои волосы и ходить из стороны в сторону. — Плохо дело. — проговорил он, а потом резко остановился посреди комнаты и посмотрел на Хвана. — Ты даже не представляешь, во что ты влип, Хван.  — Что происходит? — вздохнул обречённо Хёнджин, зарываясь руками в волосы, умывая ладонями лицо. — Почему твой отец… — Тихо, — прервал его Феликс поспешно, чем еще больше напугал слугу. — Даже у стен есть уши. — после этого он тише добавил: — Я расскажу тебе позже. Сейчас не могу. 

***

Молчание Феликса продолжалось ещё несколько недель. Сколько бы не старался Хёнджин спросить, Ликс просто молчал на все его старания узнать правду. И по итогу Хван забросил все попытки и продолжил жить так же, как и раньше.  Правда, кое-что изменилось: господин Ли всё чаще обращал внимание на Хёнджина, не давая ему забыть о своём приказе. Господин никогда не говорил напрямую, сколько осталось времени, однако его холодный взгляд предупреждал о чем-то неминуемом. Хван всегда отводил взгляд, ведь боялся смотреть в эти холодные, вечно напоминающие о хенджиновом предназначении глаза. Однажды господин Ли решился с дочерьми уехать центр города, а Феликс отказался от поездки. Никакие уговоры не смогли переменить его мнения: Ликс упорно стоял на своём. В итоге Ли старший просто снисходительно усмехнулся, перед тем как уйти из дома вместе с двумя своими дочерьми.  Хёнджин, конечно же, знал об отъезде господина, и думал уже заняться чем-то полезным в одиночестве. Но его сборы прервал стук в дверь. — Почему ты не позвонил в колокольчик? — удивился Хёнджин, видя за дверью Феликса. — Потому что мне нужно было встретиться с тобой лично. — Ответил Феликс, заходя за порог. — Плюс ко всему, нам нужен первый этаж, а не второй. Пойдём. Мне нужно тебе кое-что показать.  Феликс повёл слугу, гадающего о цели визита младшего господина к его персоне, через коридор портретов. Хёнджин эти портреты любил, а вот Феликс смотрел на них даже с некоторым отвращением.  — Наша семья всегда была помешана на портретах, — начал Феликс тихим, глубоким голосом, словно он рассказывал сказку. — Наверное, по этому коридору понятно. Каждое поколение нанимало лучшего художника, чтобы запечатлеть собственное лицо на картине. Эти портреты стали достоянием рода и даже некой традицией. Однако мой отец пошел дальше.  Внезапно Феликс остановился, и Хёнджин чуть не врезался в него. Ликс хмурился, глядя на стену, и Хван решил посмотреть, что так разозлило молодого господина.  — Видишь, что тут нет портрета? — произнёс Феликс и провёл рукой по пустой стене. Действительно, это место единственное было пустое во всем коридоре. Хван и раньше замечал эту пустоту, но не придавал этому значения. — Тут должен быть портрет моего отца. И он был тут раньше, пока мой отец не решил, что портрет ему не нравится.  Феликс тронулся дальше, и Хван пошёл следом за ним, безмолвствуя.  — Он нанимал с десяток художников, но ни одна картина не устраивала его. То тени не те, то цветовая палитра ему не по нраву, то вообще весь портрет какой-то кривой. Через время он рассвирепел и убил одного из художников, портрет которого ему не понравился.  Хёнджин опешил, но не сказал ни слова. Его поразила эта история, которая казалось выдумкой, но Феликс говорил убедительно. Да и врать ему не было смысла. А тем временем Феликс продолжал: — Но никто не узнал об этом случае. А отец после этого сошёл с ума. Каждого художника, которого он только встречал, он заставлял рисовать портрет своей кровью. Обещал за это огромные деньги. Этим художники и соблазнялись: они брались за работу, но не успевали закончить картину, как умирали. Посмотри на это.  Феликс достал ключи и подошел к комнатушке, расположенной под лестницей. Хёнджин ни разу не видел, чтобы её кто-то открывал, и сам не пытался узнать, что находится в маленьком чуланчике. Феликс засунул ключ в небольшую щелку, провернул его и приоткрыл дверь.  Свет снаружи впервые за очень долгое время проникнул в комнату. Вскружилась в воздухе многолетняя пыль, и Хван прищурился, откашливаясь и отмахивая от себя пыль, чтобы она не забилась в лёгкие.  В чулане лежало много чего, но в глаза больше всего кидались картины. Их было слишком, слишком много. Везде проглядывался один и тот же силуэт господина Ли, нарисованный разными художниками в своих индивидуальных стилях. Однако, начиная понимать, чем были нарисованы портреты, Хвану становилось плохо.  Большинство портретов просто не было закончено, а рядом с уже нарисованной частью лица была разбрызгана неаккуратными пятнами, размазана по холсту кровь. Уже засохшая, так что в темноте не сразу замечалось, что темная краска является кровью.  — Все эти художники умерли, Хван. — произнёс ровным голосом Феликс. Хёнджин обернулся на него. Взгляд Феликса был пустым, мутным, словно он пытался скрыть тоску глубоко внутри себя и ни за что не показать её. — И тебя ждёт такая же участь.  — Что же мне делать? — Бежать.  Феликс наконец поднял взгляд, и теперь в юноше Хван увидел холодную уверенность. Такую же можно было увидеть в самом господине, но в личике Ликса нельзя было найти и намек на что-то устрашающее. Эти личности были совершенно разными, и сравнивать их тоже было нельзя.  Но Хёнджин не хотел подчиняться словам Ёнбока.  — Я не убегу, — серьезно произнёс он, заставив Феликса удивиться.  — Если ты не убежишь, то умрешь. — Я что-нибудь придумаю, — ответил Хёнджин с легкой улыбкой. На самом деле ему было чертовски страшно, но он не показывал этого. Просто он не хотел уходить, оставляя Феликса в доме этого деспотичного изверга одного. — Давай поговорим о другом.  Они пошли обратно, словно никакого разговора до этого не было. Словно не существовало картин кровью, мертвых художников и прочих ужасов, которые присутствовали в самой подкорке этого дома. Впервые Хёнджин почувствовал весь гнёт на себе, и это жало его к земле, заставляя колени подгибаться, а ком застревать в горле.  Феликс, после того, как закрыл дверь в чулан, начал говорить: — Я хотел поговорить с тобой наедине, потому что боялся, что сёстры услышат. — увидев замешательство на лице слуги, Феликс поспешил объясниться: — Мои сёстры доносят обо всем, что видят и слышат, моему отцу.  — Поэтому ты тогда не захотел говорить со мной о портретах? — догадался Хёнджин и получил кивок в подтверждение собственных мыслей.   — Я боялся. И до сих пор боюсь… Почему ты оказался художником, Хёнджин? Как он вообще узнал об этом? — восклицал разочарованный Феликс и всплескивал руками от досады. У самого Хвана из-за этих слов становилось тяжко и больно на душе. Но тяжко не из-за того, что ему придётся ради портрета пролить кровь и порядком настрадаться, а потому, что горевал Феликс.  — Ну все. Ты сейчас самого себя добьёшь. — миролюбиво успокоил Хёнджин. — Давай сменим тему.  Феликс сдавленно кивнул, а потом тихо произнёс: — Мне, кстати, свой портрет тоже не нравится. Но я даже сказать отцу об этом боюсь. — признался Ликс. Хёнджин взглянул на картину, перед который они остановились, и протянул: — Ну… Это и впрямь не лучшее, что можно было нарисовать.  — Не забывай, что мой отец отдал целое состояние, чтобы меня нарисовал самый лучший художник. — Мрачно усмехнулся Ёнбок, скептицично оценивая слова слугу. — Я просто не мог сказать, что портрет мне не нравится. Тем более он вполне неплох.  — Не соглашусь. — Хёнджин сделал шаг вперёд. — Художник пытался изобразить тебя идеальным. Это было его главной ошибкой.  — Что ты имеешь в виду? — выгнул бровь Феликс и сложил руки на груди.  — Это вообще частая ошибка художников, — продолжал Хван, внимательно вглядываясь в картину. — Они пытаются из отдельной личности создать идеал. Но не существует в мире идеала, поэтому такие картины выглядят слишком слащаво и приукрашено. Смотри: на картине у тебя веснушки словно с миллиметровой точностью нарисованы на одном расстоянии друг от друга. А в реальности — хаотично разбросаны по лицу. На картине волосы идеально прилизанны, а на самом деле из них выбиваются отдельные волоски. Даже костюм твой на рисунке словно идеально отглажен, а в реальности ты всегда ходишь в чуть мятой одежде. Понимаешь, о чем я? — Нет индивидуальности? — догадался Феликс. Хёнджин с триумфальной улыбкой щелкнул пальцами.  — Именно! А ведь именно такие крохотные детали делают картину живой и настоящий.  — И все-таки, Хван. — покачал головой Феликс. — Эта картина стоит огромных денег. И рисовал ее очень достопочтенный человек.  — Цена картины и происхождение художника не определяют то, насколько он искусен.  Эта простая истина стрельнула точно в цель, заставив Ёнбока на время опешить. А ведь это правда. Никакой талант не купишь ни за какие деньги, а если таланта вообще нет, то остаётся только работать.  Правда, в стране, где все общество поделено на два класса абсолютно разных — на аристократию и бедняков — это работало не совсем так.  Феликсу удалось уродиться в богатой семье, и все ему в жизни преподносилось на блюдечке с голубой каёмочкой. Ему давалось всё, что он только хотел, кроме свободы. Хёнджину повезло меньше, и он не получал ничего из желаемого, кроме свободы.  Феликс некоторое время смотрел на Хёнджина округлившимися глазами. Сказанные Хваном слова словно обухом его по голове ударили, заставили впервые за всю жизнь вернуться с небес на землю, в реальный мир людей, который, отнюдь, далеко не так прост, как могло показаться на первый взгляд.  А потом Феликс рассмеялся. Хёнджин растерянно смотрел на него, задыхающегося от заливистого смеха, и не мог понять: что он сказал не так? — Ты всегда был таким философом? — отсмеявшись, произнёс Феликс с горящими глазами. — Боже, почему я сам до этого не дошёл! Это же так просто! Как палец о палец стукнуть!  Вместе с Феликсом улыбаться начал и Хёнджин, и что-то с его сердца спало, освободив от душевной тяжести. С того момента Хван понял: нет, он ни за что не покинет дом. Даже если это будет стоить его жизни. Без Феликса он больше никто. И если ради его счастья придётся пролить кровь, прольёт столько, сколько потребуется.

***

Прошла ещё неделя, и приближался срок, к которому нужно было доделывать картину. Хван становился всё нервнее и нервнее, а за несколько дней до конца срока он слёг с жуткой температурой. Потомственный лекарь проверил его и констатировал: лихорадка. Хвану необходим отдых и покой.  Старший господин единожды сходил к Хвану в комнату, а по приходе сказал Феликсу, что лучше ему не заходить к слуге и на время оставить его в покое. Его болезнь развивается, говорил Ли, и потому нужно дать ему отдых. Но эти слова не нравились Феликсу, и он видел скрытый подтекст во всем, что говорил отец. Хёнджин продолжал завтракать, обедать и ужинать со всеми, однако безмолвствуя и сохраняя постное выражение лица. Феликс с ужасом заметил, что Хван кожей стал на тон бледнее, а его руки дрожали при каждом движении. И почему-то Феликсу казалось, что лихорадка в этом играет далеко не первую роль. Хёнджин перестал смотреть на Феликса, а господина пугался, словно огня. Всё своё время Феликс проводил теперь один, борясь с желанием по привычке позвонить в колокольчик. Он тосковал по Хвану и хотел его навестить, но отец строго наказал не делать этого.  Так продолжалось некоторое время. Однако в один день Хёнджин просто не поднялся в столовую, чтобы, как обычно, позавтракать со всей семьей Ли. — Я должен проверить его, — не выдержал наконец Феликс и резко встал из-за стола. Сёстры его встрепенулись и испуганно посмотрели на брата, а отец лишь спокойно ответил: — Нет нужды. Быть может, ему поплохело, и он позавтракает позже. Тем более негоже молодому господину смотреть за слугой.  — Он болеет. И я не могу оставить его одного. — сурово ответил Феликс и даже не взглянул на отца. — Если статус молодого господина подразумевает отказ ото всяких благих намерений и помощи людям, то я не хочу быть господином.  Ёнбок громко захлопнул дверь в столовую и, лишь на мгновение остановившись, сразу же побежал вниз по лестнице.  Сердце норовило выскочить из груди, а лёгкие уже начинали болеть, хотя бежать нужно было не так много. Феликс судорожно постучал в дверь и тревожно спросил: — Хёнджин? Но никто ему не ответил. И тогда Феликс, взволнованный и дрожащий всем телом, повернул ручку и толкнул дверь.  Она легко поддалась, впуская Феликса внутрь и чуть не заставив его упасть на пол.  Свет оказался выключен, однако занавески были раскрыты настежь, и утренний холодный свет лился в комнату и ослеплял. Поэтому Феликс первым делом ничего не увидел. Но его сердце уже чуяло что-то неладное, и когда глаза привыкли к яркому свету, юноша замер с раскрытыми глазами.  Тут же ему в нос ударил запах крови, заставивший его пошатнуться и схватиться за стену.  Хёнджин лежал на полу, и тело его все было изуродованно мелкими, средними и глубокими порезами, но лицо его не выражало ни страданий, ни боли: оно было умиротворенно, и создавалось впечатление, что он умер естественной смертью. Только вот весь пол вокруг него был покрыт пятнами крови, а перед ним…  Феликс ахнул, закрыл рот рукой и упал на колени. По его щекам тут же потекли горячие, несдерживаемые слёзы, а губы непроизвольности зашептали:  «Нет, Хёнджин, нет, Хёнджин, нет, нет, нет…» Перед мертвым телом стоял мольберт и холст, на котором кровью был нарисован Феликса. Портрет был идеален и закончен, ни одного лишнего штриха не было создано… И при этом однотонный кровавый портрет более всего, что только видел Феликс в своей жизни, походил на него самого.  Все выбившиеся волосы, все неровности кожи, каждая веснушка — каждый незначимый на первый взгляд элемент был детально прорисован. Всё ещё шепча, Феликс подошёл к картине, игнорируя тошноту. Внизу картины находилась маленькая приписка. Ёнбок, весь дрожа, наклонился, и эта фраза заставила его окончательно разрыдаться на полу тёмной комнаты прислуги.  «Твой отец сказал нарисовать себя своей кровью. Но моя кровь достанется лишь моей любви, Ли Феликс».

 *** 

Феликс стоял над могилой, понуро опустив голову вниз.  Прошло уже несколько недель со смерти Хёнджина. Феликс многое понял и решил сбежать почти сразу же после трагичного события, которое сломало его жизнь.  Ликс сбежал из отцовского дома и рассказал обо всем, что сделал господин, народу. Ему уже не было важно, будет наказан Ли старший или нет — теперь Феликс был свободен. Так же беден и свободен, как некогда был Хёнджин.  Хван дал понять Феликсу, что так жить нельзя. Что вся эта иерархия мерзка и лицемерна. Ёнбок слишком много вынес уроков из слов Хёнджина и сожалел, что не смог спасти его и понять все до того, как он погибнет.  — Прости меня, Хёнджин. — тихо произнёс Феликс, присаживаясь на корточки перед скоромной могилой практически никому неизвестного художника. Но на этой могиле было больше цветов, чем на постаментах некоторых богатых особ. Феликс, рассказав обо всем народу и присоединившись к его движению, восславил Хёнджина после его смерти, сделал самым известным человеком среди народа совершенно безымянного художника.  — Прости меня. И спасибо тебе большое. На самую середину могилки Феликс возложил белую розу, пестрившую своей чистотой среди красных, оранжевых и иных цветов. Феликс встал, даже не отряхнув и так грязное старое кимоно, а после развернулся и пошёл к семье Хёнджина, убитой горем и теперь имевшей одну лишь надежду: Ли Феликса.