Чёрная кровь

      Его зелёные глаза сияли, как лампы на вечеринках Энид и Аякса, но с весомым отличием — их не хотелось проткнуть острым предметом. В одурманенных ей зрачках Ксавье Торпа — всепоглощающая надежда. А уголки губ, обветренных суровыми ветрами Аляски, подрагивали: то опускались, то поднимались. На щеках, очерченных острой линией скул, — багровеющий румянец. Словно Ксавье случайно испачкал лицо в красной краске.       Он не стоял перед ней на коленях. Наоборот, выпрямился и выглядел выше обычного. Казалось, он собирался задавить её своей тенью. Словно его напускной гордый стан мог как-то повлиять на её решение. Но Уэнсдей уже всё решила.       В его протянутой ладони лежали обломки костей. Уэнсдей не успела определить, чьих. Её глаз зацепился за единственный чёрный предмет на фоне крохотных желтеющих останков — за аккуратное кольцо. Тонкий, едва видный корпус, а сверху — чёрный оникс, обрамлённый единственной белой деталью — закрепкой. Камень переливался на свету, но оставался чёрным. Красивый.       — Ты выйдешь за меня? — спросил он тихо: так, что голос почти утонул в ветре. Но Уэнсдей услышала.       Она не ответила. Даже через минуту. Безмолвно глядела на маленькое проклятие в его ладони, которое могло разрушить все её планы на жизнь. Все её подростковые планы на жизнь. Первый пункт она уже давно нарушила — она влюбилась. Понадобилось много лет для осознания этого факта, но это было так. И ныне она балансировала на лезвии ножа, сорвавшись с которого, могла нарушить и второе обещание. Она обещала не выходить замуж.       Но Уэнсдей уже давно знала, что Ксавье ей это предложит. И она знала, как собиралась отреагировать. Потребовалось много бессонных ночей, чтоб собраться с мыслями, но она смогла прийти к решению.       Писать роман и разбираться в зверских преступлениях — намного проще.       Так ничего и не ответив, Уэнсдей осторожно подняла кольцо — оно оказалось тёплым — и надела его на палец. Украшение вмиг стало остывать, сливаясь с температурой её тела.       Подняв взгляд на Ксавье, она увидела в его глазах слёзы. Он отчаянно пытался их скрыть, но они сорвались с глаз и потекли по его лицу.       И за что она любила это жалкое создание?       Отбросив размышление, Уэнсдей привстала на носки и слилась с его губами в поцелуе. Коротком — парень так дрожал и волновался, что не мог целоваться.       Она отстранилась, кинув ему мрачный, а потом несколько рассеянный взгляд — на его губе оказались две чёрные капли. Странно, что она их не заметила раньше.       — У тебя на губе грязь, — это было первое, что Уэнсдей ему сказала.

***

      Уэнсдей открыла глаза. И, устремив их в потолок, покрытый кровавыми рассветными бликами, медленно вспомнила о том, какой настал день. Откровенно ужасный.       Она уже проклинала весь мир, отсчитывая минуты до конца злополучного дня. После предложения она поставила Ксавье условие — никакой пышной церемонии. Ей хотелось расписаться в конфиденциальной лицензии, обменяться кольцами под надзором какого-то чиновника, а после отправиться домой уже замужней женщиной. Ксавье был на это согласен.       А её семья — нет.       Мама, болезненно охнув, схватилась за сердце, когда Уэнсдей ей рассказала о своих планах. Её лицо вмиг обременила печаль.       — Я не против, мой дорогой демонёнок… но не хочешь ли ты раз в жизни порадовать своих трухлявых стариков? — Мортиша явно преувеличивала своё состояние — для своих лет она выглядела роскошно. И очень молодо.       — Зачем вам эта свадьба? — она нахмурилась.       — Чтоб со всеми почестями и ужасами проводить тебя в замужнюю жизнь, — протянул сентиментально отец.       — А я проведу обряд бракосочетания. Ох, весело будет! Я ведь ещё помню то напряжение между вами, — дядя Фестер вышел из-за угла, хотя Уэнсдей была уверена, что его там ещё минуту назад не было. В руках дяди заискрились молнии. — А тут вот какой результат. Теперь между вами напряжение иного рода, — улыбнулся он, а в его руках вспыхнул столб искр.       С другими людьми она бы вступила в полемику. Но с семьёй не стала. Родители и дядя хотели увидеть увлекательную церемонию — и Уэнсдей решила им уступить. Они всегда поступались своими интересами ради её. А ей требовалось подождать всего один день. И уйти в замужнюю жизнь под счастливые взгляды своей семьи.       Уэнсдей не стала долго лежать, бестолково разглядывая потолок. Прогнав мысли прочь, она резко присела — как делала всегда.       Голова закружилась. Показалось, словно её спальню переместили на корабль, попавший в шторм. Уэнсдей тотчас зажмурилась — уже не в первый раз за последний месяц. Её стали беспокоить головокружения от обычных дел. Кажется, она стала даже несколько осторожнее присаживаться — но всё равно голова кружилась.       Она вздохнула и медленно встала: ей должно быть всё равно на небольшое неудобство. Маленькая и незначительная мелочь. Вероятно, связанная с переутомлением. Раньше она считала себя не способной на переутомление, но пришлось признать, что и она умела уставать. Ксавье Торп заставлял её принимать совсем не свойственные себе черты.       Она медленно прошла вдоль спальни, которая продолжала колыхаться во все стороны, но, неуверенно ступая босыми ногами по ламинату, — прихоть изнеженного Ксавье, — смогла дойти до душевой. Ей хотелось и привести себя в порядок, и отогнать головокружение. Ничего лучше ледяной воды не отрезвляло затуманенный рассудок.       Она почти упала на лавку, тянущуюся через почти всю стену. Обычно она её использовала только как полку для вещей. Она даже и забыла, что на лавке можно было сидеть…       Жмурясь, Уэнсдей стала избавляться от пижамы. Иногда руки, теряясь в пространстве, рассекали воздух, однако она упрямо продолжала попытки раздеться. Ей не хотелось идти на свою собственную свадьбу, но потакать плохому самочувствию Уэнсдей не собиралась.       Распустив волосы и отбросив ткани куда-то, она медленно встала и доплелась с полузакрытыми глазами до душевой. Выкрутив до упора вентиль с холодной водой, Уэнсдей отшатнулась на шаг назад и упёрлась спиной в кафель. Обычно она так делала, когда её прижимал Ксавье, но в тот раз она просто искала хоть какую-то опору.       На голову полились струи ледяной воды. Она впервые в жизни дрогнула от холода. Она впервые в жизни ощутила мурашки и дрожь от холода. Ей впервые в жизни захотелось в тепло…       Скатившись по стене, Уэнсдей присела на пол. Тело стало дрожать только сильнее, но она не пыталась выбраться из душевой или сделать воду теплее. Она не могла опуститься до такого… если уже страдать, то страдать полноценно и гордо. Раз с ней что-то происходило — стоило выдержать все невзгоды. И насладиться ими.       Как и положено Аддамсам.       Она ощутила ком в горле и боль в груди. Они явились резко, за одно мгновение. Словно в неё вновь попала та стрела, от которой она защитила Ксавье.       Но когда в неё попала стрела, ей удалось встать. Она явно была сильнее тогда. Что-то ослабило её.       И Уэнсдей это категорически не нравилось.       Она медленно коснулась груди, но палец мгновенно отпрянул — её кожа была тёплой. Даже горячей. Она словно горела. Будто кто-то под её покровом установил печку. Или по её жилам вместо крови циркулировал кипяток.       Горло стало разрывать от боли, и она закашлялась. Интуитивно закрыв рот рукой, она ощущала, как на ладонь попадали брызги чего-то горячего и густого.       Приступ утих быстро.       Она отняла руку от лица. И прежде, чем обжигающие ледяные струи воды успели всё размыть, она смогла рассмотреть чёрные разводы.       Она уже видела их. На губах Ксавье, после поцелуя. Тогда она подумала, что это грязь…       А ныне она поняла — это была чёрная кровь. Очень редкий феномен.       — Пошла. К. Чёрту, — отчеканила Уэнсдей хрипло, наблюдая, как вода уносит за собой все следы крови.       Уэнсдей уже смирилась с днём свадьбы. А вот с какой-то непонятной болезнью она мириться не собиралась. Она твёрдо решила, что после этого дня её начнут называть миссис Аддамс. Не мисс.       Никакая чёрная кровь ей не помешает.       И Уэнсдей встала на ноги. А приступ, словно испугавшись, прошёл.

***

      — Ты до остановки сердца от восторга прекрасна, моя дорогая, — промурлыкала мама, на что Уэнсдей даже кивнула.       Чёрное пышное платье, усеянное белыми узорами в виде паутины, на удивление не сковывало движения. А высокая причёска из кос, переплетённых в странной композиции, не давила на затылок и макушку. Только ноги сковывали неудобные туфли. Но это хорошо — небольшая боль благотворно воздействовала на мозг. На лице — мрачные штрихи, чётко выделяющиеся на фоне белёсой кожи, ещё более бледной, чем обычно — мама ей покрыла кожу свинцовыми белилами.       — Всё пройдёт ужасно, моя милая, — вдруг сказала мама, по-доброму улыбаясь.       — Я и не сомневалась, — привычно мрачно отозвалась Уэнсдей, не отводя взгляда от своего отражения.       И крови, что начала стекать изо рта на губу.       Пока мама ничего не заметила, она быстро вытерла жидкость рукавом платья. В чёрных складках кровь затерялась.       — Твой дядя такую речь подготовил… Я уже послушала, когда стояла у могилы твоего покойного деда. Думаю, я услышала, как его дух рядом хохотнул, — рассказала мама и подмигнула.       — Я надеюсь, там все шутки про смерть и мучения?       — Это тоже, конечно. Но больше о брачной жизни. Об этом можно говорить вечно. Наверное, у всех супругов и в аду жизнь интересная, — Мортиша обворожительно улыбнулась.       Уэнсдей только сильнее нахмурилась. В голове скользнула мысль, что попасть в ад, — в условиях, если он существует, — она могла уже очень скоро. Но одинокой. Оставив своего жениха, уже почти мужа, слоняться вдовцом в бренном мире живых, медленно сходя с ума от одиночества.       Что ж, перспектива заманчивая.       Но Уэнсдей не хотела умирать. И предпочитала полагать, что непонятный недуг сам по себе излечится.       Ей хотелось замучить Ксавье Торпа своей жизнью, а не смертью.

***

      Оркестр на балконе играл похоронный марш.       Вокруг, под высокими сводами мрачного дворца, который освещали лишь канделябры со свечами, — множество лиц её странных далёких родственников. Все, разумеется, в чёрном. Какая-то её троюродная тётя в углу даже посмеивалась с Ксавье, который единственный стоял в белой рубашке.       — Как такое горе, как свадьба, можно встречать в белом? Ох уж эта молодёжь… — прохрипела престарелая тётя.       Уэнсдей дрогнула уголком губы. Возможно, Ксавье не совсем вписывался в их семейство. Но на самом деле он подходил к ним, как недостающая часть пазла. Не совсем очевидная, трудная для обнаружения, но удивительно гармоничная.       Настолько, что Уэнсдей была готова стать его женой.       Где-то вдалеке стояла плачущая от счастья Энид, которая сделала невозможное — поверх своего яркого платья она надела чёрный плащ. Наверное, её заставили. Возможно, под угрозой пыток.       Она медленно приближалась к своему почти мужу и дяде Фестеру, следуя под руку с отцом. Гомес сентиментально пропустил две слезинки, но в остальном держался достойно. Но улыбался. Слишком явно улыбался.       — Помню свадьбу с твоей мамой. Ох, сколько людей на той свадьбе умерло… труппа актёров перепутала реквизит с настоящим холодным оружием. Сколько крови и криков было, ух! — вдруг шепнул отец.       — Они перепутали или это было подстроено? — спросила Уэнсдей невозмутимо.       — История умалчивает, — многозначительно протянул Гомес.       Уэнсдей фыркнула. По-доброму: её взгляд был устремлён на Ксавье, который ждал её, гордо расправив плечи. Хотя она заметила, как он едва-едва подавляет дрожь. Но он справлялся.       И выглядел статно. Ей понравилось.       — Чувствуете, как воздух сейчас заискрится? Ох уж эта убийственная сила любви, — дядя начал свою речь ещё до того, как Уэнсдей подошла к ним.       Он выставил руки вперёд, продемонстрировав множественные яркие разряды. Настолько, что в глазах зарябило.       Но почему-то рябило слишком долго. И чересчур ярко. Словно ей прямо в глаза светили фонариком.       А в груди вспыхнула боль. Ощущение, как если бы её лёгкие одновременно пронзил десяток стрел.

***

      Уэнсдей резко остановилась. Из её рта вдруг хлынула кровь. Чёрная. Такая же, как и всё остальное на торжестве.