Чёрная кровь

      Жар. Нестерпимый жар со всех сторон, безжалостно опаляющий кожу и внутренние органы изнутри. Казалось, кто-то вскипятил масло и с помощью множества шприцов впрыскивал его ей прямо в вены. А остальное вливал в неё через рот и нос, по литру за присест. Она задыхалась и захлёбывалась чем-то обжигающим и не могла отыскать от этого защиты. Нечто раскалённое циркулировало по всему её телу. Заполняло сосуды, трахею, полость лёгких, гортань… даже голову, окружив мозг. Возможно, её и вправду кто-то пытал кипящим маслом. И её тело стремительно погибало от страшных ожогов. Они пузырились, заставляли мягкие ткани отслаиваться и разрываться, как непрочную ткань, оставляя обгорелые края.       Она попыталась вдохнуть — но удалось это лишь после оглушительного чиха, едва не заставившего отхаркнуть вместе с ним и органы. Ослабленное и измученное тело выворачивало, безжалостно скручивало.       Но полость рта и носовые пазухи очистились, допустив воздух в неё. Уэнсдей никогда не считала его чем-то вкусным, но тогда каждый глоток кислорода опьянял. Заставлял страстно желать ещё раз вкусить его. Воздух не доставлял боли. И охлаждал изъеденный ожогами организм.       — Я сделала всё, что было в моих силах. Это ненадолго затормозит выработку чёрной крови. Яд прекратит разъедать её тело, — услышала она голос матери. Он дрожал. Он дрожал, как у людей, пребывающих на грани истерики или самоубийства.       У Мортиши никогда не было такого голоса. Но в нём оставалась привычная загробная мелодичность и уверенность. Её голос дрожал от боли. Но он был уверенным. Как всегда.       И звучал так близко… но словно откуда-то ещё. Будто из другого измерения, для Уэнсдей недоступного. Из измерения, где её не душило нечто раскалённое, выжигающее нутро и разрывающее его на маленькие лоскуты, которые, однако, даже отделившись от тела продолжали ощущать боль и доставлять её ей.       — Наша славная гадючка сильнее смерти. Я не поверю, что она не сможет побороть эту чёрную кровь. Она же чёрная, как её душа, Тиша! Может… может, она сможет с ней даже жить. Сделает болезнь своей силой… — голос отца ещё никогда не звучал так растерянно.       — Ох, мi alma, я тоже хочу верить в силу нашей малышки. Но мы же все знаем — против смерти не пойти. Её нельзя обмануть… даже сильнейшим, — закончила мама.       Её последнее слово прозвучало слишком спокойно. До настоящих мурашек спокойно.       Уэнсдей, ощущая нестерпимое желание вскрикнуть от боли, поняла: слова Мортиши — приговор. Мама знала, что она умрёт.       — Что скажем Ксавье?       — Пока ничего. Это должно быть решение Уэнсдей, не наше…       Разговор родителей утих во тьме.

***

      Всю свою жизнь Уэнсдей не ведала, что значило ощущать отвращение к себе самой. Пылать от неприкрытой ненависти к своему телу. Хотеть самолично вспороть себе живот и опустошить его, лишь от лютейшего чувства к себе самой. Этим чувством оказалась жалость.       Болезнь сделала её жалкой. Мгновенно. И она не могла этого отрицать, притворяясь сильной — таковой она больше не была. Но она иррационально продолжала притворяться сильной. Сразу, как только вернулась в сознание час назад.       У неё кружилась голова, а тело почти не слушалось. Грудь болела от застывших сгустков чёрной крови, застрявших в бронхах. Периодически она прикрывала рот обратной стороной локтя и заливалась продолжительными приступами оглушительного кашля, похожего на лай раненой собаки.       Её пальцы медленно нажимали на клавиши печатной машинки. Она писала что-то. Даже с ошибками — чего никогда раньше не допускала. Ей просто хотелось сделать вид, что всё в порядке.       Ради Ксавье, который сидел на кровати, всё ещё в свадебном наряде, и не сводил с неё уставшего взгляда покрасневших глаз, посаженных на позеленевшее лицо с чернеющими синяками под глазами. Его длинные волосы выбились из причёски и спутанными патлами опадали на лицо, словно стеснительно пытались его прикрыть.       Парню, который так и не успел стать её мужем, было больно. Очень и очень больно. Уэнсдей знала, что их свадьба должна была для этого сентиментального тонкокожего парня стать самым счастливым днём его жизни.       А вместо самого счастливого дня он получил сущий кошмар наяву.       Уэнсдей любила кошмары. Но произошедший кошмар и ей не понравился.       Ей не хотелось умирать.       — Ты думаешь, я не вижу, что ты пишешь какой-то бред? — спросил тихо Ксавье.       Её пальцы застыли, едва-едва касаясь клавиш. Чтоб не выдать вспыхнувшего в груди волнения, она закрыла глаза, задержала дыхание на несколько секунд и тогда обернулась к своему всё ещё жениху.       — У меня писательский час. Я должна писать хоть что-то. Но сейчас я слишком много думаю о том, что со мной, — частично соврала она, встретившись с его взглядом.       Зелёные глаза не блестели. Даже от слёз. Они просто были покрасневшими и пустыми. Словно из Ксавье высосали душу. Будто в мире осталась только оболочка. Пустая и мрачная.       Смотреть на него было больно.       — Ты выглядишь, как затравленный щенок. Меня от этого тошнит, — сказала Уэнсдей, вместо своего истинного мнения.       — Ты истекаешь кровью. Чёрной кровью, — проговорил он глухо. — И я сомневаюсь, что ты настолько любишь чёрный цвет, — с его губ сорвался надрывистый хохот.       — Я скоро поговорю с лекарями и мамой. Они найдут выход, — и беззвучно добавила: «даже если выход — смерть».       — И я всей душой хочу в это верить! — Ксавье резко вскочил, прикусив губу. — Но… я боюсь, что окажется, что выхода нет…       Уэнсдей медленно поднялась со стула. Конечно, мир вокруг закружился. Ожидаемо.       Она повернулась к нему всем телом, незаметно заведя руки за спину и оперевшись ими о стол. Хотелось сделать вид, что с ней всё в порядке. Ради этого парня.       Ей претило видеть боль, изъедающую его душу. Уэнсдей любила страдания кого угодно. И его страдания тоже.       Но не такие.       — Выход найдётся. Перестань выть. Это жалко. Ты сейчас жалок, — каждое слово она будто выплёвывала.       На языке осталась горечь собственных слов. Или горечь новой порции крови.       Ей даже знать не хотелось.       — Я просто тебя люблю. И боюсь потерять. Это нормально, понимаешь?.. — он подступил к ней на несколько шагов.       От его тела пахло обильным количеством горького одеколона. Им он пытался скрыть запах крепкого алкоголя, вырывающийся изо рта. Неудачно пытался.       — Ты пьян, — тихо бросила она ему и подняла голову так, чтоб столкнуться с его опустошённым взглядом. — Я тоже хочу напиться, — продолжила Уэнсдей, осторожно подступив на шаг к нему.       Ноги не удержали вес её тела — и она упала на него, интуитивно вцепившись пальцами в его рубашку. Но гравитация и дальше упрямо тянула её к полу. До отвращения жалко она висела, сжимая плотную ткань, на подогнувшихся обессиленных коленях.       — Даже не думай в своём состоянии об алкоголе. Ты меня поняла? — сильные руки, — которые больше не казались ей тёплыми, они вдруг стали холодными, — обхватили её за талию и потянули выше.       Уэнсдей почти нормально встала. Только весь её вес оказался в руках Ксавье, напоминая о том, насколько она ослабела.       — Я смогу сама стоять. Отпусти, — голос разил решительным холодом.       — Я тебя, чёрт побери, не отпущу. Прекрати ворчать, — и он поднял её выше — так, чтоб заключить в почти удушающие объятия.       Уэнсдей едва не дрогнула от мысли, что, возможно, это её последние объятия с Ксавье.       Мимолётную идиллию нарушил стук в дверь — значит, пришла мама с лекарями.       — Уходи, — сказала она ему холодно.       — Только после того, как отнесу тебя в кровать, — сказал Ксавье и, не терпя возражений, поднял её на руки, как какую-то куклу, и отнёс в постель.       Он аккуратно положил её на холодные — слишком — простыни и, не говоря ни слова, ушёл.       Вместо него в комнату вошла мама, а в компании с ней кто-то из гостей со свадьбы. Пожилая женщина, исполосованная морщинами и с нитками вместо нормальных волос. Её глаза, почти скрытые под нависшим веком, печально скользнули по телу Уэнсдей.       Только печали и сочувствия Уэнсдей не хватало…       — Дай палец, дорогая, — вместо приветствий проскрипела лекарь.       Перечить Уэнсдей не стала — послушно протянула ей указательный палец на правой руке. Не мешкая, женщина достала из кармана иглу и проткнула палец Уэнсдей.       Из новоявленной раны потекла густая и чёрная кровь. Лишь редкие красные проблески появлялись, напоминая какие-то песчинки или грязь. Всё, что осталось от нормальной крови.       — Ты и сама знаешь всё, Мортиша, — старуха собрала кровь Уэнсдей себе на палец, сочувственно её разглядывая. — Это уже финальная стадия. От этого нет спасения.       Мама начала активно моргать, смахивая с глаз непрошеные слёзы.       — Сколько мне осталось? — прервала её Уэнсдей.       — От месяца до двух. Если за это время не найдётся чудодейственное лекарство.       Лучше бы ей сказали, что осталось всего несколько дней — меньше мучиться бы пришлось.       Возможно, это была её расплата за любовь к пыткам и мучениям.       — Что это за болезнь?       — Так и называется, чёрной кровью. Организм начинает вырабатывать яд, окрашивающий кровь в чёрный цвет. Где, откуда и как — никто не знает. Болезнь лишь иногда удавалось излечить на начальной стадии. Её просто останавливали. На многие годы. В твоём случае… может быть, у нас получится оттянуть твою смерть на три месяца.       — Я поняла, — мрачно кивнула Уэнсдей.       Больше она ничего не сказала, вплоть до момента, когда мама с целительницей ушли, а им на замену пришёл спустя несколько минут Ксавье. Он дрожал. Дрожал от страха и предвкушения.       Ему хотелось услышать от неё о том, что её недуг излечим. Ещё никогда раньше Уэнсдей не видела его мысли так отчётливо. И ещё никогда ей не хотелось столь сильно его обрадовать. Подарить ему лживое, но счастье.       Ксавье Торп заслуживал получить его прежде, чем она его навсегда покинет не по своей воле.       — Что сказали?..       — Это излечимо, — соврала уверенно Уэнсдей, сглотнув горькую кровь, что накопилась в её рту.

***

      В кулере по левую сторону от неё периодически булькала вода, воздействуя на нервы.       Уже несколько часов Уэнсдей сидела в коридоре в больнице, ожидая результата своих анализов. Она всё ещё не понимала, зачем пришла туда — она прекрасно знала, какой ответ её ожидал. За прошедшую неделю она посетила более десятка учреждений, которые специализировались по нетрадиционным, необъяснимым заболеваниям.       Одно её радовало — лица медиков, когда она пришла к ним: её тошнило. Вместе с содержимым желудка выходила и кровь. От увиденного чёрного месива у нормисов-врачей едва не случился инфаркт.       Она слегка улыбнулась, вспомнив об этом.       — Ты как? — Вещь, сидящий на соседнем стуле, отбил чёткий ритм.       — Нормально.       — А поподробнее? — продолжил расспрос придаток, но Уэнсдей ему вовсе не ответила.       Кажется, он собирался продолжить, но тогда объявили её имя.       Уэнсдей даже не запомнила, как доплелась до кабинета. Её подсознание лишь ждало заключения. Это всё, что её волновало.       Медик долго и нудно ей что-то рассказывал. Только спустя продолжительных семь минут он перешёл к сути:       — Это неизлечимо, мисс Аддамс, — врач, вздохнув, печально постучал пальцами по столу. — Вам осталось не больше месяца.       Она не удивилась. Конечно, это неизлечимо. Ей это уже сообщили мама и лекари. Надеяться на традиционную медицину не стоило. Можно было лишь предвкушать свою скорую смерть.       — Мы положим вас в стационар, — продолжал медик.       — Нет, — строго отрезала Уэнсдей. — Я отказываюсь от госпитализации.       Она не собиралась ощущать себя самым жалким существом, медленно умирающим в больнице.       У неё ещё остались дела в мире живых.