Чёрная кровь

      Какая-то настырная чайка, истошно гогоча, вывела Уэнсдей из лихорадочного, тяжёлого сна. Открыв глаза и увидев над собой рассветное небо, переливающееся от оранжевого к розовому, девушка изрядно изумилась: она сомневалась, что проснётся. Пред тем, как она заснула, сражённая болью и оргазмом, её коснулась дума, что пробуждения не будет.       Но, вероятно, это была бы слишком простая смерть. Слишком лирическая, совсем не такая, какая должна быть в реальности. Поэтому тело позволило ей проснуться ещё один раз… но до следующего засыпания ей уже точно не дожить. Никак. Разве только, если перевернуться на бок и мгновенно провалиться далее в сновидения.       Уэнсдей моргнула, не сводя зрачков с яркого неба, под сводами которого парило множество птиц. Под несколько опьянённым сном сознанием почти безобидные чайки померещились ей прожорливыми коршунами, ожидающими, когда её сердце отобьёт последний удар, чтоб приступить к еде. Впрочем, возможно, и чайки нашли её тело аппетитным.       Уэнсдей постаралась перевернуться на бок — чтоб посмотреть в лицо Ксавье.       Но у неё не получилось с первой попытки. Тело отказалось шевелиться: его мгновенно свело судорогой, от кончиков пальцев ног и до шеи. Горло вмиг наполнилось слишком густой кровью… Уэнсдей даже ощутила в ней ещё мягкие, но комки. А где-то внутри её бронхи разрывала окаменевшая чёрная кровь.       Уэнсдей не хотела в этом признаваться даже сама себе, но ей было очень больно.       И всё же ей удалось перевернуться. Но на другой бок — не в сторону к Ксавье. А туда, где лежал её рюкзак с запасами медикаментов. На лекарство она уже не надеялась. Но обезболивающее требовалось, чтоб умереть не в самой невыносимой боли из возможных.       Все движения получались медленными. Руки едва слушались приказов мозга… и Уэнсдей увидела, что её кожа почернела. Сосуды рвались по всему телу, не оставляя его нигде без наполненных густой жижей пульсирующих гематом. Её тело опухало и вздувалось, как ожог второй степени. Кажется, на кончиках пальцев кожа стала и вовсе отслаиваться. А на сгибах — локтях, запястьях и коленях, — кровь собралась в переизбытке: и она, как какой-то прыщ под давлением, прорывалась сквозь кожу на волю. Суставами едва удавалось шевелить, ловушки из крови их сковали. И на каждую попытку движения — фонтан из крови, вырывающейся из-под кожи в новом месте.       Взгляд затуманился — пришлось искать рюкзак с запасами наощупь. Но пальцы едва могли отличить поверхность стола от какой-нибудь ткани. Но как-то ей удалось нащупать кожаную поверхность рюкзака и просунуть туда руку. С собой она взяла листы, упаковав их в обычный зип-пакет. Его она тоже нашла, хотя далеко не сразу.       А когда нашла, потратила ещё несколько минут, чтоб притянуть его поближе к лицу.       Не колеблясь, она постаралась открыть пакет. Чтоб не просто достать один лист. А чтоб выпить все и сразу.       Терять уже нечего. Но хотя бы боль уйдёт.       Уэнсдей не поняла, как ей удалось притянуть пакет прямо ко рту. Она очнулась лишь тогда, когда разомкнула сведённые челюсти — кровь мгновенно хлынула изо рта на лицо и подстилку, — и, подняв упаковку за край дрожащей от боли и непослушания мозгу руки, она высыпала все листья себе в рот. И стала ждать.       Терпеливо дожидаться момента, когда её мука уйдёт прочь. Позволив умереть в не своём уме, но безболезненно.       Вскоре листья растворились, но даже их эффект не спас её от возникшего приступа кашля. Уэнсдей уткнулась лицом в подстилку и стала отхаркивать кровь. Точнее — кашеподобное нечто, в котором плавали целые чёрные камни.       А когда-то, не так давно, её кровь была красной…       Ксавье ничего не говорил — значит, её кашель его не разбудил. Хорошо.       Ведь Уэнсдей ударило в голову чёткое осознание — она не могла умереть на его глазах. И вообще не хотела, чтоб он узнал о её смерти.       Лучше выставить себя последней сукой, чем заставить его смотреть на её труп. Или слышать откуда-то от других, что она умерла.       Точно так же нельзя было узнать об этом Энид Синклер.       А остальные как-то сами поймут всё.       Обезболивающее подействовало, но не совсем — боль ушла, но рассудок ещё не успел затуманиться от передозировки. Ничего не чувствуя, девушка смогла медленно присесть, отчего количество чёрных пятен по телу возросло. Но плевать. Главное — нет боли.       Она даже не взглянула на Ксавье — не могла. Что-то на подсознательном уровне её останавливало. Она не могла на него смотреть, зная, какое предательство задумала.       Она потянулась не к своему, а к его рюкзаку — Ксавье всегда носил с собой блокнот и карандаш. Всегда для рисунков… что ж, один лист мог пожертвовать для её записки. Которую, вероятно, он предпочтёт сжечь. Уэнсдей туда писала слова слишком жестокие даже для себя. Но она не передумала и не стёрла обратной стороной карандаша написанное не её почерком — слишком размашистым и неровным. Она не чувствовала пальцев. Ей едва удавалось вспомнить, как писать в принципе.       Я предпочитаю излагать свои мысли письменно. Поэтому я сообщаю, Ксавье Торп: не ищи меня. После болезни я поняла одну важную вещь — ты и отношения с тобой должны остаться в моём прошлом. Моя чёрная кровь — это возмущение моего тела на мои с тобой отношения. Это неправильно. Мне, Уэнсдей Аддамс, положено быть одиночкой. Сейчас я это понимаю как никогда отчётливо. В моей жизни больше нет для тебя места, Ксавье.       Я предпочту тебя возненавидеть. За то, насколько слабой ты меня сделал. Это было непозволительно. Теперь я это понимаю. У нас сильно разные приоритеты в жизни. Мы не сможем жить совместно. Я же тебя уничтожу. Или ты меня.       Моё клеймо — одиночество. Твоё — семейная жизнь и прочие недоразумения.       Прощай, Ксавье Торп.       Уэнсдей не стала перечитывать написанное. Иначе она рисковала разорвать бумагу в клочья. А ей сильно не хотелось портить блокнот Ксавье. Она и так, вероятно, собиралась разрушить ему жизнь.       Обезболивающее стало путать сознание. Она это отчётливо ощутила по тому, как одни мысли стали наслаиваться на другие. Или это не обезболивающее помутнило разум, а надвигающаяся смерть. Уэнсдей не знала.       Закрыв глаза, Уэнсдей отложила раскрытый блокнот в сторону, положив ручку по центру — чтоб Ксавье сразу отыскал послание, оставленное ею.       После она открыла глаза, которые вдруг стали слезиться — их начали раздражать дуновения ветра, — впервые решившись обернуться на Ксавье. Он спал, укрывшись почти по горло пледом в чёрно-белую клетку. Наверное, ему снилось что-то приятное. В его понимании приятное. Или, наоборот, его терзали страшные сны — во что Уэнсдей не верилось.       Она окинула его быстрым взглядом в последний раз. Не стала касаться или целовать — для этих нежностей есть другие люди. Не она.       Единожды моргнув, словно желая так запечатлеть в воспоминаниях его безмятежное лицо, Уэнсдей достала свой телефон. Она так и не полюбила технику, но с Энид Синклер общалась. И тогда она, открыв первый попавшийся мессенджер, написала подруге короткое сообщение. «Приезжай» — а после предоставила геолокацию пляжа.       Они приехали на море на её автомобиле, не на автомобиле Ксавье. А чтоб всё выглядело правдоподобнее, стоило ей уехать на своей машине. Но оставлять парня без транспорта не хотелось. Конечно, ему хватит денег на билеты и на что угодно…       Но ему определённо требовалась поддержка Энид и Аякса.       Уэнсдей одевалась медленно, иногда вслушиваясь, а не проснулся ли Ксавье. Тело уже почти не слушалось, а приступы кашля накатывали всё чаще. Всю кровь, что вытекала из неё, она впитывала своим полотенцем. Всё равно собиралась его забрать с собой. А там она вскоре погибнет.       Она кое-как собралась. Даже косы переплетать не стала. Её тело напоминало нечто из фильмов ужасов, аккуратная причёска не могла этого изменить. Да и под действием обезболивающего или от травм, вызванных чёрной кровью, она уже не могла вспомнить, а как плести косы. Такое простое действие стало невозможным.       Единственное, что она смогла сделать — кое-как, через силу, стянуть с опухшего пальца чёрное обручальное кольцо. После оно выпало на подстилку, затерявшись среди складок. Уэнсдей не стала его перекладывать.       Схватив в охапку все свои вещи, она прошла меж ветвей кустарников, даже не разведя их руками. Острые края царапали её кожу, но через столь тонкие порезы густая кровь даже не смогла прорваться.       Голова закружилась. И скорее не от физических недугов. А от боли. Боли, которую она собралась доставить Ксавье Торпу. Но Уэнсдей упрямо продолжила идти. Не остановилась даже тогда, когда добралась до узкой тропы наверх. С неё человек мог и без головокружения упасть. Стоило поскорее уйти.       Пока какое-то иррациональное чувство не заставило её вернуться к Ксавье Торпу и всё ему рассказать о своём состоянии. Ей не хотелось умереть на его руках.       Вскоре она упала, больше не в силах идти. Но до припаркованного автомобиля осталось немного.       Ползком ей удалось добраться до машины. Хотя в глазах всё двоилось, и она не с первого раза поняла, какой из увиденных ей автомобилей настоящий.       Вещи раскинулись по салону лишь бы как. И только телефон Уэнсдей выронила снаружи, на траву. Но подбирать его не стала.       Лучше его просто переехать.       Пристёгиваться девушка тоже не стала — просто завела автомобиль и вдавила педаль газа. Ехала она без всякой осторожности. И даже не видела почти, куда её несло. Но как-то интуитивно удалось выехать с парковки на пустую дорогу.       Хорошо. Уэнсдей была не против кого-то раздавить, но… это могло привлечь внимание журналистов. И Ксавье бы узнал о произошедшем.       Ей стоило просто уехать куда-то на другой пляж, где-то очень и очень далеко. А там припарковать автомобиль где-то в чаще, а самой умереть. Быть может, уйти поглубже в воду, раскинуть руки и медленно плавать по волнам, пока её тело не издаст последний вдох.       Уэнсдей ехала очень быстро. Настолько, что её прибило к спинке сиденья. Но перед глазами стояли воспоминания, а не дорога. Она видела всё, что пережила за прошедшие недели. От своей неудавшейся свадьбы до момента, когда Ксавье уговорил её посетить парк аттракционов, заявив, что она будет в ужасе. Да, от комнаты смеха её едва не вырвало. Но больше она ощутила весь спектр кошмарных чувств, когда стала промахиваться в тире.       Это было неделю назад. Уже тогда её тело было почти мертво — иначе бы она все мишени выбила.       Она вспомнила и о трёх днях, во время которых они с Ксавье съездили в Румынию. Почему в Румынию, Уэнсдей уже не помнила. Вероятно, они хотели посетить все вампирские замки. Но успели посетить только один — в остальное время Уэнсдей сидела в ванной комнате, обнимая унитаз.       Но при этом у неё были замечательные ночи с Ксавье. Да и дни тоже…       Чёрт побери, она была действительно ему благодарна за прошедшее время с тех пор, как заболела.       Машина разгонялась всё больше. Но Уэнсдей уже не чувствовала скорости. Она вообще ничего не чувствовала. Всё померкло. И лишь перед тем, как всё её покинуло навсегда, она увидела обрывочное видение, где Ксавье, полный немой боли, растягивает её кольцо так, чтоб оно налезло на его палец. И Уэнсдей всё поняла.       Но уже было поздно.

***

      Чёрный автомобиль на полном ходу влетел в скалу, вставшую на пути. И хотя он разбился, водитель не умер — она умерла до этого. Удар о скалу лишь заставил её останки размазаться по всем поверхностям, окропив их чёрной кровью, почерневшими органами и почерневшей кожей.       — О Господи! — из проезжавшей рядом машины выпрыгнула блондинка, испуганно скрыв лицо за ладонями. — О Господи! — повторила она, разразившись истошным воплем.

***

      Ксавье думал, ему это приснилось. Приснилось, что Уэнсдей, с покрытой страшными гематомами кожей, куда-то собиралась. Но когда он проснулся, её рядом не было. Как и её вещей. Даже когда он вышел на её поиски, он её не нашёл. И автомобиль тоже.       Даже спросонья он заподозрил неладное. Настолько, что его почти одолела паника. Хотя нет… ярость. Помня её изуродованное гематомами лицо, её кашель и её странное поведение, он всё понял.       Она ему лгала всё это время. Она умирала. И она об этом чётко знала. Вероятно, это заболевание априори неизлечимо. Но Уэнсдей предпочла утаить всё…       Иного быть не могло. Она не могла просто так, без всякой причины уйти. Уэнсдей пару раз пробовала от него сбегать. И всегда это никак не отзывалось в его душе.       И она всегда возвращалась. Но ныне он отчётливо понимал, что она больше не вернётся.       Ощущая, как многочисленные ругательства самовольно рвались с его языка, Ксавье вернулся к месту, где они ночевали. К месту, где ещё ночью всё было более чем замечательно. Это место увидело их страстную любовь.       Это же место увидело и конец их любви.       Ксавье, часто моргая, чтоб отогнать желание разразиться истошным воплем, почти сразу обнаружил на подстилке раскрытый блокнот, а рядом с ним и маленькое чёрное колечко. То, с которым Ксавье сделал ей предложение.       Прочитав написанное, он не выдержал — упав на колени, гневно взревел. А после стал в исступлении вырывать листы из блокнота, какой Уэнсдей посмела испортить своей наглой ложью.       Эта эгоистка мало того, что утаила факт того, что она умирала, так ещё и посмела перед самой смертью вновь его обмануть. Решила выставить себя просто неадекватной, которой вздумалось после страстной ночи на пляже, до которого они ехали очень и очень долго, просто так взять и покинуть его навсегда.       Возможно, ему её изуродованная кожа приснилась, и он лишь придумал себе образ умирающей Уэнсдей, а она и впрямь сумасшедшая, решившая его бросить. Но ему в это не верилось.       Оставалось только попробовать её найти.       Пока ещё, чёрт побери, не поздно.       Оглушительная трель звонка мобильного телефона окончательно вывела его из душевного равновесия — Ксавье во весь голос проклял весь мир. Но ответил на звонок, даже не глядя, кто ему звонил.       — К-кс-с-а-авье? — он узнал голос Энид Синклер мгновенно.       Хотя ещё никогда ранее он не слышал, чтоб она настолько надрывисто ревела.       — Да…       — Я… — она не договорила: кто-то отобрал у неё телефон.       — Ксавье, я не знаю, как это сказать… — голос Аякса дрогнул. — Я… Уэнсдей умерла.       Не сбрасывая вызов, Ксавье просто отнял телефон от уха, а после выронил его.       Проклятая эгоистка-Аддамс.       Кажется, за одно мгновение он возненавидел её.       А вместе с ней и весь остальной мир.       В его душе не разгорелся пожар. Не завыли ледяные ветра. Там просто стало пусто. Настолько, что в этой пустоте можно было только заблудиться. Он даже не стал ругаться или кричать.       Ведь для него существовала только мрачная бездна.       И всё-таки он поднял чёрное кольцо с подстилки. Когда он его дарил Уэнсдей, он и не подозревал, что ознаменовал этим начало конца, а не счастливую семейную жизнь…       Резкими движениями он стал растягивать украшение максимально. Какой бы Уэнсдей ни была эгоисткой, она носила это кольцо. И в нём остались таиться его надежды на счастливое будущее. Сломанные надежды, но всё-таки надежды.       Ксавье надел это кольцо на свой палец. Пускай частичка этой эгоистичной, этой слишком ужасной девушки, которую он так сильно любил, останется с ним навсегда.       А после просто сел, устремив невидящий взгляд куда-то.       — Эй?! Ксавье?! Ты что?! Ты как?! — крики Аякса доносились из трубки, но Ксавье абсолютно никак на них не реагировал.       Попросту не мог.       Единственное, что вывело его из оцепенения — странная горечь на языке, что возникла минуту спустя. Невольно он протёр рот тыльной стороной ладони.       И увидел на ней несколько чёрных разводов.       — У тебя на губе грязь, — вспомнил он слова Уэнсдей после их поцелуя. Это было первое проявление её болезни. Которое проявилось сразу после того, как она надела кольцо.       Его это совсем не испугало. Просто в голову пришло страшное осознание — это он убил Уэнсдей. Это чёртово кольцо провоцировало эту болезнь…       Сначала он попробовал стянуть злостное кольцо с пальца.       Но передумал. Нет, он его не снимет. Уэнсдей эгоистка, но он тоже. И он не собирался долгие годы страдать от её потери.       А так они романтично умрут оба от одного недуга.

***

      Оглушительно закашлявшись, — так, что салфетка пропиталась густой чёрной жижей мгновенно, — Ксавье взглянул на свою завершённую работу. Маленькая рукопись, где он рассказал о чёрной крови. И о том, что является причиной её возникновения.       Но, конечно, в основном он ударился в размышления о том, сколько боли доставила ему Уэнсдей тем, что утаила исход этой болезни.       Он взглянул на первый лист блокнота. Пустой. Он думал написать на нём наименование работы. И думал назвать просто «Чёрная кровь», но понимал, что это будет ложью. О самой болезни он почти ничего не написал.       Приступ кашля прекратился, а Ксавье придумал, как собирался оформить лист.       Взяв в руку карандаш, он стал по памяти воспроизводить портрет возлюбленной.       Закончил он, кажется, спустя вечность.       Совсем обессилев и ощущая, как его тело изнутри гнило.       Рука начала дрожать. Особенно ощутимо это стало, когда он сменил карандаш на старый полузасохший маркер.       И всё-таки он не мог не написать наименование. Как бы пальцы, в суставах которых стала накапливаться чёрная кровь, ни противились этому. «Её звали Уэнсдей и это история про её эгоизм», — вывел он спустя минуту.       И даже не узнал свой почерк. И всё-таки это было написано действительно им… он осторожно вывел свою подпись. Для уверенности. А после из ослабленных пальцев выпал маркер.       Ему осталось явно недолго, но маленькую рукопись он успел написать.