Чёрная кровь

      Умирать под обезболивающим Уэнсдей в принципе нравилось. Она ощущала, как жизнь иссякает, медленно покидая её предательское тело. Неторопливо, без боли. Лишь с чёрной кровью, которая вытекала из её рта при каждом вдохе или выдохе. Или стоило провести пальцем по чему-то острому, как из тонкой полосы разреза вытекало густое и похожее на смоль нечто. Некоторые раны даже не кровоточили — кровь так загустела, что уже не могла прорываться через тонкие линии пустот на коже. Она отчётливо понимала, что погибает. Это странное, почти не поддающееся объяснению чувство. Но каждый вдох и выдох — немой отсчёт её оставшихся дней или часов.       Одно раздражало до желания кого-то задушить или убить более изощрённым методом — переизбыток сочувствия. Все, кто знал о её недуге, хотели они того или нет, но показывали своё истинное отношение к ситуации. Демонстрировали свою треклятую жалость.       Уэнсдей никогда ранее не понимала чувства других людей настолько отчётливо. Болезнь её словно мгновенно обучила эмпатии, этой низменной глупости, которая слишком мешала нормальной жизни. Этого быть не должно. Но она смотрела на завораживающе-невозмутимое лицо матери и наблюдала за ним эту треклятую боль. Ей стоило видеть лишь её лицо, никак не то, что стояло за ним.       Отец стал агрессивным. Он словно горел, глядя на других людей, которым жизнь отвела куда больше дней в мире живых. Он продолжал общаться витиеватым языком, улыбаться и постоянно лобызаться с мамой, но Уэнсдей всё видела. Видела проклятые эмоции. А брат и вовсе никак не пытался прятать свои чувства, жалкий слабак. Даже Ларч поник. А Вещь… Уэнсдей замечала, насколько менее резким он стал. Всякую злобу он словно через силу выдавливал из себя. Даже средний палец показывал как-то нервно.       Но на глазах Ксавье Торпа и Энид Синклер, которых Уэнсдей не стала посвящать в свою скорую участь, вся родня мгновенно надевала маски спокойствия. И всё равно Уэнсдей замечала все несоответствия в их поведении. Даже когда рядом сидел Ксавье.       Он единственный не раздражал её. Он просто ждал её выздоровления. И видя, как она, под действием обезболивающего — о существовании которого Ксавье не знал, — выглядела вполне приемлемо, её наивный жених верил в её скорую поправку.       Одно его настораживало, — и снова Уэнсдей это видела, — её перемены в характере. Но она не собиралась ему признаваться, что странности у неё возникли от осознания наступления смерти в скором времени. Она их списывала на действие яда. Возможно, так оно и было.       Но в глубине души она понимала, что болезнь стала лишь толчком. Просто помогла открыть себе те части души, которые она не желала у себя наблюдать. Эти слабые, излишне очеловеченные черты. И всякие желания, отличные от перспектив злостного величия и мучительных пыток других. Ей хотелось того, чего не должно было.       Но почему-то она ехала на пассажирском переднем сидении автомобиля, наблюдая, как вокруг дороги вырастали пальмы, а вдалеке возвышались покрытые густыми лесами холмы. В нос же ударял океанский воздух, приносимый издалека ветром. Уэнсдей отчётливо ощущала ноты морской соли. И запахи водорослей. Запах бескрайнего океана. Аромат свободы.       К которому они с Ксавье ехали уже всю ночь.       Она абсолютно не помнила, как дошла до мысли, а после и решения, поехать на море. Конечно, она выбрала место поближе к Бермудскому треугольнику, но это особо не спасало её от размышлений. Она могла придумать что угодно. Но выбрала поездку к морю.       Настолько наивно. Настолько глупо. Настолько человечно… слишком. До желания окропить весь этот треклятый океан, занявший её мысли, своей чёрной кровью. В наказание за то, что ему удалось привлечь её внимание.       Возможно, ей захотелось просто попробовать новое в жизни. Заменить отдых в холодильной камере в морге на что-то более извращённое. Приближающаяся смерть вызывала всякие странные желания.       Автомобиль затормозил около первой заправки на сотню километров. Наконец-то — их бак и запасы уже почти иссякли. А ещё у Уэнсдей накопилось несколько дел — зайти в туалет и там выпить обезболивающее и лекарство. Иначе её могли ожидать предвиденные, но малоприятные последствия.       — Тебе взять эспрессо? — спросил Ксавье, тормозя около бензоколонки. — И чего-то ещё?       — Эспрессо — да. Без сахара. Есть я ничего из этого недоразумения не буду, — чётко и понятно. Ксавье всё понял и вопросов больше не задавал.       Одна из причин, почему ей удавалось жить с Ксавье — он привык не задавать лишних вопросов. И это выражалось во всём.       А она выскользнула из автомобиля прямиком в магазин. Не тратя время на осмотр ассортимента, она юркнула в мгновенно обнаруженный женский туалет.       Идеально белое помещение с зеркалом. Какой ужас. До крови из глаз. Самое то, чтоб вновь обрадовать свой организм порцией лекарства и обезболивающего яда.       А заодно выплюнуть на белую керамику раковины накопленную за поездку густую чёрную кровь.

***

      — Как тебе еда тут? — это была первая фраза Ксавье, адресованная ей за обедом. До этого они переговорили, — почти поссорились, — друг с другом, когда парковали автомобиль у ресторана.       Она, ковыряя вилкой и ножом морепродукты, кинула ему убийственный взгляд, но тотчас же смягчилась: блюда ей нравились. Вот только аппетита не было совсем. И в этом она могла винить только свой организм. Никак не Ксавье или ресторан.       — Приемлемо, — кивнула она и мгновенно скрыла лицо за бокалом красного вина.       Не так давно её кровь была такого же цвета. И тоже, в принципе, вкусной.       — Мне кажется, это великолепное заведение, — задумчиво проговорил Ксавье, наблюдая за рыбами в аквариуме, что медленно плавали под классическую музыку, — то под Баха, то под Бетховена или Вивальди, — отыгрываемую живым оркестром.       — Оно хотя бы выглядит респектабельно, — небывалая похвала.       — Уже хорошо, — губы Ксавье дрогнули в улыбке. — Я от твоего взгляда подумал, что ты уже не единожды прокляла этот ресторан, а меня с ним заодно.       — Ты мой жених. Ты уже давно проклят, — опустошив бокал, она пронзила парня ледяным взглядом.       — Справедливо. Но будем честны: проклята тут больше ты. Не я в отношениях с «элитарным снобом», «тряпкой плаксивой», «существом более невыносимым, чем ребёнок», — и снова она расслышала настоящие эмоции. Ксавье говорил без всякой обиды. Скорее, со смешком.       — Не согласна, — бросила Уэнсдей без контекста.       Она ни за что ему не признается, что вскоре станет для него худшим проклятием.       — Не хочешь потанцевать? — кажется, молчание воцарилось на целый час. Но Ксавье его нарушил. Ещё и таким вопросом.       Но Уэнсдей кивнула. Она начала творить совсем не ожидаемые от себя поступки. Потанцевать под классическую музыку тоже могла.

***

      — Нет, Энид, сколько раз повторять, приезжать к нам не надо, — Уэнсдей, закатив глаза, послушала многочисленные и совсем не довольные лепеты подруги из телефона. — Да, мы на море. И что? Я не скажу где.       — Да мы с Аяксом тоже отпуск хотим!       — Вы приедете со своим орущим придатком, — так Уэнсдей нелестно отзывалась о двухгодовалом сыне волчицы и горгоны.       Маленькое невыносимое создание. Которое самовольно решило явиться на свет — Энид и Аякс детей хотели, но не планировали.       А это существо захотело явиться на свет, сделав парочку изгоями среди изгоев. Горгоны в большинстве своём не отвернулись от Аякса, чего нельзя было сказать об оборотнях. Их концепция мира нарушилась. Волки не смогли принять Энид и её ребёнка.       После этого девушка долгое время плакалась Уэнсдей, что её жизнь сломана. И этого хватило, чтоб ненавидеть как ребёнка, так и захотеть задушить всех оборотней.       Но через время Энид успокоилась, так и не позволив Уэнсдей убить хоть кого-то.       — Его зовут Джеймс, Уэнсдей. Джеймс!       — Как видишь, наименование «орущий придаток» даёт понять, о ком я говорю.

***

      Уэнсдей кивнула, оглядев место, куда её привёл Ксавье. Безлюдный пляж, укрытый тенью от невысокой скалы, отделённый от многолюдных мест поблизости. И с маленьким укромным местом, скрытым за ветками густого кустарника. А перед ним — огромное песчаное побережье.       И ни единой души. Только чайки гоготали над океанскими волнами, иногда устремляясь в воду за добычей.       — Откуда тебе известно об этом месте? — Уэнсдей, раздевшись до купального костюма, развела руками ветки, скрывающие их убежище, и медленно пошла к воде.       Раньше ей бы хотелось, чтоб вода оказалась ледяной. Но сейчас она понимала, что любой холод — и её тело сведёт судорогой. Она постоянно горела, температура не спадала ни на минуту.       — С отцом и мамой сюда ездили. Ещё до того, как… всё пошло наперекосяк, — отозвался уклончиво Ксавье.       Уэнсдей моргнула в знак того, что всё поняла. Ксавье однажды ей поведал, что пока была жива мама, их семья была счастлива. Но после её смерти… Винсент Торп уже не стал прежним.       Ничего не говоря, Уэнсдей прошлась босыми ногами по мокрому песку, а одна волна дошла до её ступней. От воды она не поморщилась — было тепло. Захотелось проклянуть весь мир за это, но ей нравилось, что вода тёплая.       Не меняясь в лице, она сделала несколько шагов вперёд, постепенно погружаясь в воду.       — Ну как тебе? — спросил Ксавье, и его ещё сухая рука легла ей на талию.       — Это тошнотворный день.       — Значит, день прекрасный, — шепнул он и опустился губами ей на шею.       А после резко толкнул — Уэнсдей с головой погрузилась в воду.

***

      Надвигался вечер.       Она провела языком по его солёным губам, жадно собирая с них полузасохшие капли океанской воды. Не раздумывая, Уэнсдей проглотила собранную на язык воду. Соль вызывала настойчивое желание пить, но не более, чем ядовитая кровь, когда раздражала своей смолисто-липкой структурой горло.       Теперь уже она припала к его губам своими. После скользнула зубами, оттягивая ему нижнюю губу. Хотелось прикусить её до крови. Быть может, хоть на минуту намекнуть на боль, что нарастала в груди вот уже половину суток, проведённую без обезболивающего. На считанные мгновения дать Ксавье намёк на правду. А после, не позволив ему об этом и подумать, увлечь в прелюдию дальше.       Уэнсдей так и не укусила его — она твёрдо решила, что не позволит никаким чувствам и прочей мишуре, ей не свойственной, завладеть разумом и заставить её ему обо всём рассказать. Хотя ей спирало дыхание — и явно не от возбуждения. Кровь начинала разрывать ей лёгкие. А стенки сосудов лопались. Уэнсдей на мгновение отстранилась от губ Ксавье, опустив взгляд на свои руки. Их саднило, как от многочисленных ударов. И под кожей собирались пульсирующие пунцовые и чернеющие гематомы.       Если обезболивающее ещё действовало, лекарство — нет. Мистическая болезнь, как бактерии к антибиотикам, адаптировалась и к лекарству. Количество яда вновь стало возрастать. И организм самоуничтожался.       Сглатывая почти ежесекундно, она ясно поняла — ей остался всего один день. Может, уже меньше суток. Или несколько часов. Но одно точно — больше суток ей не прожить. Чёртова аксиома.       — Я… — она почти сказала ему, что любит его. Впервые в жизни. Но не стала. Незачем его обременять этой ношей. Хоть от чего-то лучше его избавить, не добавляя лишней муки. Ксавье Торп заслужил. — Хочу тебя, — и она присела к нему на ноги, сливаясь в поцелуе.       Кровь ежесекундно норовила прорваться из горла в рот, а оттуда скользнуть и в рот Ксавье. Но Уэнсдей её сглатывала. Да и она загустела столь, что едва ли смогла бы растечься. Вероятно, вскоре её начнёт душить кашель от камнеподобных сгустков, застрявших в бронхах. И после она умрёт.       Её руки сами развязали ленты своего купальника. Её последний день был излишне милым, таким, что и умереть стало делом желанным. Возможно, это и хорошо.       Но её последняя ночь — это будет самое незабываемое событие в её жизни. И в жизни её нерадивого жениха.       Влажные полосы ткани улетели куда-то на песок. Или на ветки кустарников. Или ещё куда-то. Плевать.       Скользнув губами чуть выше, Уэнсдей зачем-то щёлкнула зубами по кончику носа Ксавье. Он поморщился. И тут же ответил ей тем же. Странно — касание зубов к коже вызвало взрыв боли. Возможно, её лицо уже наливалось кровью от лопающихся сосудов.       Но закат почти уступил место сумеркам. Последние лучи солнца неловко прорывались сквозь густую листву кустарников, отрезающих их от всего мира. Тёплый свет, как стеснительный подросток, неуверенно касался её обнажённой спины.       — Почему мы не делали так раньше? Не приезжали на море? Не занимались любовью на пляже? — губы Ксавье уже описали множество кругов по её лицу и стали опускаться по шее ниже. Руки же наматывали её косы, как нитку на катушку.       Пускай. Ему можно.       — Потому что я не хотела. Потому что это неправильно, — голос вышел удивительно ровный.       — Это правильно, — возразил он, коснувшись языком её ключицы.       Становилось ещё темнее. Свет ламп от многочисленных клубов и отелей где-то вдалеке, возможно, в другом мире, вдруг стал слепить её.       Уэнсдей закрыла глаза.       Губы парня устремились ниже, к её груди. Подаваясь навстречу, Уэнсдей встала на колени. И Ксавье, отпустив её косы, сжал широкими ладонями её ягодицы. От бёдер к макушке и кончикам пальцев на ногах мгновенно прошла дрожь.       Уэнсдей заметила поразительный диссонанс — её истерзывала боль, она отчётливо понимала, что боль смертельная. Способная довести до болевого шока. Но возбуждение, сковавшее тяжелевшими цепями её бедра, пересиливало её.       Она застонала. Громко. По-настоящему наслаждаясь близостью с ним. В последний раз.       Резкий толчок руками в его плечи — и он отпал от неё, вперив недоумённый взгляд. Без слов она услышала чёткий вопрос: «Что-то не так?».       — Ошибаешься. Наоборот, слишком хорошо, — она не стала ничего больше дополнять — просто через силу просунула руки под мокрую ткань его плавок, медленно стягивая её всё ниже.       Несколько мгновений — плавки отправились вслед за её купальником. Ксавье мгновенно рывком притянул её к себе и попробовал опрокинуть её на спину, но она предупреждающе сдавила его плечи. Перед гибелью хотелось побыть сверху.       — У тебя губы в крови, — его испуганный голос вырвался вместе с горячим дыханием ей прямо на лицо. Захотелось поморщиться. Но нельзя.       — Забудь, — она легко скользнула по его члену вниз, а губами накрыла его губы.       Ксавье замычал в поцелуй, но она, сдавив ему, вероятно, до боли щёки, не позволяла разразиться оглушительным стоном. Ни ему, ни себе. Впилась в его губы, как хищник в добычу. А бёдрами быстро — с самого начала, — двигалась по его члену. Ей было комфортно.       Когда остальное тело жалобно молило о некой пощаде, меж её полыхающих бёдер — что-то подходящее. Нормальное. То, что должно быть.       Тело пробила дрожь — рука Ксавье вдруг скользнула по её талии, обвела выпирающую кость бедра и остановилась прямо на клиторе. От одного лишь касания морской бриз показался горячим. А ворох мурашек напоминал о том, что она жива. Всё ещё.       Лёгкое круговое движение — она закатила глаза. Более настойчивое — и отпала от его губ. Ей захотелось закричать. Конечно, она себе этого не позволила. Но судорожные стоны не сдерживала. И двигалась по его члену только быстрее.       Вскоре её мышцы содрогнулись. Раз. Два. И за ними многочисленной трелью, вызывающей ощущение блаженства.       Последнего блаженства в её жизни.