недосказанное

Тонкие острые шпильки с тихим цокотом ступают по раскалённой поверхности земли, местами расколотой на части с проступающую сквозь них расплавленную магму. Она небрежно обходит жидкую лаву, не желая запачкать идеально-налакированные каблуки, что итак уже слегка запылились, теряя своё прежнее совершенство. Ониксовые локоны аккуратно ниспадают на плечи, кончиками щекоча открытую кожу спины с перманентно-вбитыми в неё узорами, слегка подпрыгивают при плавной ходьбе. Обтянутые чёрным атласом бёдра маняще мелькают перед глазами, они приклеивают к себе его алый взгляд, что оставляет на ткани фантомные ласы. —Я чувствую, что ты пялишь на мой зад, —с тихим смешком хрипит, поворачивая голову, стрельнув в него острыми ледяными странниками акрилово-серых радужек. Люцифер пойманный с поличным, ни чуть не тушуется, лишь облизывает пересохшие губы, поднимая в примирительном жесте ладонь, вторую из кармана не доставая. —Я не буду оправдываться, красавица, —бровь вверх поднимая, в надменной ухмылке растянув губы. Присцилла прикусывает внутреннюю сторону щеки, ладонь ему свою протянув, мол, иди за мной, Дьявол, через тернии к шёлковым смятым простыням. Он хватается за протянутую руку, следуя за ней, всегда такой притягательной и завораживающей. Пахнущей Глифтом, горьким кофе и оскомисто-кислой вишней. Люцифер ненавидит и то, и другое, но в ней этот вкус сочетается так правильно, что когда языком по фарфоровой коже проводит, отрываться совсем не хочется. —Веди меня, моя госпожа, —шутливо отвечает, понимая, что ни черта это не шутка. Перед ней, такой статной и гордой и колено преклонить не унизительно, и голову на плаху положить не страшно. Цилла не отвечает, его ладонь сильнее сжимая, длинными ногтями слегка царапая кожу. Ну и пусть. Он совершенно точно знает, что кровавые ссадины сегодня украсят ещё и спину, плечи, шею, всё до чего красавица сможет дотянуться. Проход за проходом пролетают перед глазами со скоростью света, она уже выученно останавливается у громадной двери, пихая её вперёд ладонью. Для обычного человека это было бы невыносимо-сложно, деревянная конструкция весит, наверное, несколько тонн, но Цилла толкает её кончиками пальцев, не прикладывая никаких усилий. Удивительная. Воротник как всегда чёрной рубашки оказывается сжатым в её кулаках, пока лица почти что сталкиваются, но вовремя замирают, не ударившись носами. —Так не терпится, красавица? —привычная ухмылка, которую стереть с его лица невыносимо хочется, но не можется. Девушка зарывается ладонью в коротких волосах на затылке, царапая кожу головы ногтями. Винные губы оставляют пятна-следы на татуированной шее, которые почти не видно в темноте, она зубами оттягивает кожу на ключице, выдыхая: —Заткнись, —коротко.—Или проваливай к папаше, —обрывчасто, не отрываясь от расстёгивания рубашки. Люцифер слегка давится вдохом, когда на удивление холодные ладони (он понятия не имеет, что за аномалия с ней случилась, но вечно ледяная кожа не отогревается даже в ущелье Ада, даже когда она согревает себя собственными силами изнутри) прикасаются к груди, он готов поклясться, если она сейчас захочет вспороть ему грудную клетку, он и слова не скажет, разве что попросит поцеловать. Фалангами пальцев она невесомо обводит резкие очертания пресса, двигаясь следом губами. —Упоминаешь моего отца перед сексом со мной? Я даже немного ревную, —хрипит сквозь стиснутые зубы, когда мягкие губы касаются косых мышц, а ловкие пальцы вытаскивают пуговицу из петельки, резко дёрнув вниз молнию. Рука зарывается в нефтяные локоны, мотая их на кулак, сжимая, оттягивая, дёргая... Стальные радужки смотрят снизу вверх, почти что невинно, но искрящиеся в них пошлость и желание смахивают дымку наигранной скромности. Дорогая тушь, взятая из витрины вроде как «Dior», оказывается отнюдь не водостойкой, мажет по щекам тёмно-серыми дорожками, стекая в вырез парадоксально-обтягивающего её грудь платья. —Ахуительно, как же невъебически-ахуительно, красавица, —полухрип-полустон, вбиваясь в глотку ритмичнее. Цилла перехватывает дыхание, отрываясь всего на секунду, снова размазывая винную помаду по низу его живота и дальше. Люцифер протяжно стонет, прижимая её голову к себе настолько сильно, что она слегка задыхается, но не отстраняется, даже зная, что может. До белых пятен глаза сжимая, кончает, с её именем на губах. —Присцилла, ненавижу всё, что связано с Раем, но ты просто ёбаное божество, красавица, —в её губы впивается, на кровать всё же бросая. Ладони шарятся по ткани платья в поиске молнии или хотя бы чего-то, что избавило бы её от этих никому ненужных лоскутков атласа. —Грёбаное платье, —рычит, дёргая в разные стороны ткань. Цилла толкает его от себя, присаживаясь, тянет вниз бегунок, находящийся ниже поясницы, стягивает с себя платье, весящее по ощущениям целую тонну. —Иди сюда, —впивается в её губы, помадой пятная и своё лицо и её шею, грудь, живот, бёдра. Цилла схрещивает ноги на его пояснице, шпильками царапая кожу поясницы. Чулки оказываются нещадно-порванными и отброшенными в другой конец комнаты, в чём она обязательно упрекнёт его после. После, не сейчас. Когда ноги, ныне обхватывающие его стан, будут дрожать от какого-то там по счёту оргазма, а дыхание перехватит на долгие минуты. Когда его голова обрушится ей на грудь и она зароется пальцами в мокрые пряди, поглаживая затылок. Когда истинный Дьявол нежно мазнёт губами по острым скулам, сжав её бедро, закинутое на него. После она обязательно вспомнит о чулках. Наверное.