Крошки яблочного пирога

Каждую субботу Ма готовила яблочный пирог. Две чашки муки, растопленное мало, щепотка соли — это для теста. Для начинки — полчашки сахара, пара ложек масла, немного корицы и столько яблок, что устанешь считать. Через полчаса кухня наполнялась восхитительным ароматом выпечки, а через ещё двадцать минут можно было подавать на стол. Он знал этот рецепт наизусть, сколько помнил себя. Помнил мелочи, связанные с ним: забивающиеся в щели стола косточки яблок, руки по локоть в муке и томительное ожидание, когда детские пальчики скучающе выстукивают какой-то ритм на кромке скатерти, а взгляд даже усилием не получается отвести от медленно поднимающегося пирога. — Не путайся под ногами, негодник! Опять весь вымазался… Ма всегда смеялась и называла его негодником, когда он норовил запустить ладонь в едва приготовившийся десерт. Обязательно находила на щеках или носу муку (он и знать не знал, каким чудом она туда попадала, ей-богу!), усердно вытирала их носовым платком, а потом целовала его в лоб. Он не уворачивался — даже когда повзрослел настолько, что Ма приходилось вставать на цыпочки. — Потрясающе, дорогая. Всем соседям на зависть. Па брал кусок пирога самым первым, чтобы оценить вкус — а вкус, без сомнения, всякий раз был на высоте. У них могло не хватать средств на починку сапог, рыболовные снасти, новую куртку или протекающую крышу, но средства на субботний яблочный пирог у них были всегда. — Да стой же ты, негодник! Он редко ел с родителями: в спешке завернув два увесистых куска в бумагу и получив привычный шлепок полотенцем по шее, выбегал за калитку, вдоль просёлочной дороги к дому Марти — тот неизменно поджидал его на крыльце. Забравшись вдвоём на хлипкий забор, едва выдерживающий вес двух мальчишек, они расправлялись с пирогом за несколько минут. — Тебе ещё не надоело меня вазюкать? Да не, не, я не против… Цвет кожи Марти был чуть темнее шоколада, поэтому с ним никто не общался. Ещё это означало, что на него особенно красиво ложился свет, а жёсткие кудри и густые ресницы можно было прорисовывать бесконечно. Ма и Па не одобряли эту дружбу: в их поселении, где церковь, лавки, да и вообще, казалось, простые дороги были только для белых, дружить с мальчиком вроде Марти считалось по меньшей мере причудой. Но кто виноват, что больше ни у кого в окрестности не было таких кучерявых волос и вьющихся ресниц? Только у Марти Дэйвиса. Его застрелили в четырнадцать лет, застукав за воровством свиного окорока. — Сколько прав обезьяне не дай, а она останется обезьяной. Смотри, Доусон, смотри хорошенько и помни, где их место! К тому моменту они уже давно не общались, даже не здоровались, и он не раз задавался вопросом, мог бы предотвратить случившееся, если бы продолжил его рисовать. Возможно, тогда он обратил бы внимание на то, как исхудало его лицо, задался вопросом, почему уже несколько месяцев не видел его отца. Теперь всё, что он мог сделать, это принести цветы к гробу друга детства и отдать все портреты до единого его матери. Со временем Марти забылся, навсегда оставшись размытым пятном с едва уловимыми чертами пышных ресниц и сверкающей улыбки на грани подсознания. Теперь эти черты становились ярче, отчётливее, прорезались так ясно, что всплывали перед глазами полноценной копией когда-то живого мальчугана, который жадно вгрызался белоснежными зубами в яблочный пирог, подбирал крошки с подола и, посмеиваясь, позировал в своих лохмотьях для очередного наброска. Вот он уже стоял в полный рост, нависал, привычно улыбаясь — а вокруг него витал запах жарких летних полей, прохладного ручья и того самого яблочного пирога, вкус которого почти забылся. Увесистый кусок в тёмной ладони, такой сочный и ароматный. Чёрт дери, как же сейчас хотелось этого яблочного пирога! Он тянулся за ним, протягивал руку, пытался поймать, но Марти отпрыгивал, дразнился, не давая ухватить лакомство. Чёртов Марти… — Есть тут кто живой! Глаза распахнулись сами собой. — Э-э-эй! Есть тут кто живой! Он не мог произнести и слова. Не мог даже сделать вдох. Он не чувствовал ничего, а крики, плещущаяся вода и сиплый звук свистка словно пробивались к нему сквозь тугую вату. Зато Марти был рядом. Марти доедал пирог и улыбался, беспечно болтая ногами, и Джек слышал причмокивание его губ так отчётливо, словно тот нарочно чавкал ему прямо в ухо. «Негодник», — подумал Джек. Его ухватили за подмышки грубые мужские руки, выдёргивая из воды, и тело пронзила боль, затмевающая всё вокруг.