Крошки яблочного пирога

Каждую ночь ему снилось, что он умер. Он словно наблюдал за собой со стороны: колотящийся от холода мальчишка, который отлично знает, что ему пришёл конец. Ресницы склеены инеем, пальцы белее снега, но он по-прежнему с упрямой улыбкой цепляется за край доски. Потому что она — она должна выжить. Он не помнит, в какой момент она успела стать его ответственностью, но этот момент определённо случился. Он в ответе. Он одновременно был этим парнем и не был. Видел со стороны, как тот бледнеет, чувствовал на собственном теле, как его сердце замедляется. Он знал — не предполагал, а именно знал — что этому парню не страшно, даже не больно. Он как будто всегда знал, что именно так всё и закончится. В конце концов, разве может выпасть смерть лучше, чем смерть на самом громадном и непотопляемом корабле в истории человечества? — Джек, — девушка шепчет, и он целует её пальцы посиневшими губами. Он ничего не боится. Он ни о чём не сожалеет. По телу разливается умиротворяющая тяжесть, сердце бьётся всё слабее, слабее, приятная тьма окутывает со всех сторон… — Ты что собрался делать?! — Взять то, что мне положено по праву. Он вынырнул из мрака и обнаружил себя в маленькой каюте. Запах одеколона залеплял ноздри, мешал дышать. Подтяжки болтались на уровне бёдер. Мягкие, лишённые привычной грубости мужские ладони расстёгивали его брюки. — Я буду кричать, — он произнёс сквозь стиснутые зубы, хотя понимал, что не произнесёт и звука. — Кому ты нужен… Его раздевали изящно, с подчёркнутой бережностью. Как фарфоровую куклу, мёртвую и лишённую воли. Это само по себе было пыткой — то, как собственнически с ним обращались. Корректировали положение. Расставляли ноги пошире, упирали лбом в трубу, так… по-хозяйски. Он сам себе не принадлежал. Вода уже плескалась у кромки иллюминатора. Он старался лишний раз не шевелиться, чтобы не давать повода унизить себя ещё больше — только один раз дёрнулся, когда чужая ладонь легла на бедро. Зажмурившись, ушёл сознанием в момент, когда весь мир сузился до одной кареты. Вот он уже там, лежит на мягкой бархатистой обивке. По шее стекает пот — жарко, очень жарко, от нехватки воздуха темнеет в глазах, и одновременно с этим ему невозможно хорошо. Он целует её плечи, ключицы, ловит ладони, вызывая смех. Он сам смеётся, он ни с кем не смеялся так много, как с ней — а это, чёрт дери, должно что-то говорить о их чувствах, должно ведь, не так ли? Это не похоже ни на что другое. Нежность, пронизывающая до боли. Восторг. «Ты дрожишь». «Всё хорошо. Я в порядке…» С губ сорвалось шипение, когда в тело бесцеремонно вторгся чужой половой орган. Глаза повлажнели. Он и сейчас дрожал. Мелкая, едва ощутимая вибрация разлеталась по кровеносным сосудам от бешеного биения сердца, отдавала в коленях и пальцах — в пальцах в особенности. Судорожно стиснув их от очередного толчка, особенно болезненного, он снова зажмурился. Они так смеялись. Наверное, она бы рассмеялась ещё сильнее, если бы узнала, что это был его первый секс с девушкой. Его отношения с ними всегда развивались медленно, обрываясь где-то между неоднозначным взглядом и поцелуем — он просто не успевал добраться до той грани, когда большее было бы позволительно. Даже с теми, кого рисовал, тела которых знал наизусть и мог воспроизвести в сознании любую черту. С парнями всё было проще, они просто… либо сходились сразу, либо нет. С первой встречи всё было очевидно. Сложности возникли только с Кэлом. — Я тебя ненавижу, — он произнёс на выдохе, пока тот со своей когда-то умилительной, теперь вызывающей отвращение педантичностью поправлял на нём рубашку, и сам удивился безжизненности своего голоса. — А я тебя люблю. Странный смех. Ломкий, какой-то чужой. С ним наружу чуть не прорвались слёзы — стоило больших трудов вовремя загнать их обратно. Он смеялся, смеялся, а перед глазами всё плыло. Вода хлынула через иллюминатор, заполняя небольшое помещение в считанные секунды — он умер, умер прямо здесь, прикованный к этой чёртовой водосточной трубе, умер в объятиях этого человека, нет, не человека, люди подобное не творят с другими людьми… Джек вздрогнул, распахивая глаза. Осознание реальности приходило постепенно: сперва он зафиксировал тошнотворный запах тушёной капусты, затем — гул суетливого Нью-Йорка из окна. Сон пропал, растворился в небытие. Он даже не смог бы сейчас припомнить, что именно ему снилось — помнил только смутное ощущение беспомощности и страха. Незнакомые ему ранее чувства. Он тряхнул головой, прогоняя тревогу, скользнул взглядом по очертаниям тесной комнатушки, и машинально выпрямился на кровати. Ноги тут же прострелило болью — зажмурившись, Джек прикусил губу. Кажется, сегодня был плохой день. — Утра, засоня, — в комнату зашёл парень без рубашки и с полотенцем на плече, и Джек поспешил сменить болезненную гримасу на улыбку. — Помощь нужна? «Хочу ссать. От верёвки на шее не отказался бы». — Спасибо, Фрэнки, я справлюсь, — улыбка на лице стянулась в тонкую полосу. — Где Роза? — Марта потащила её по каким-то женским делам, — отмахнулся Фрэнк. — Скоро вернутся, но пока… Он сделал шаг к Джеку и выжидающе замер. — Пока здесь только ты и я. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, каждый с надеждой в глазах — с надеждой на очень разный исход событий. Сошлись на молчаливом компромиссе: Фрэнк не ушёл, но отвернулся, давая спокойно переодеться. Только когда одежда перестала шуршать и послышался стук костылей, оглянулся. — Может, всё-таки помочь? — Ты слишком добр для этого мира, Фрэнки, — пробормотал Джек и почувствовал укол раздражения: пристальный взгляд Фрэнка сбивал его и делал без того неуклюжие попытки встать на ноги ещё более нелепыми. Он провозился несколько минут, безуспешно стараясь ухватиться за костыли трясущимися ладонями, и сдался, когда подошёл Фрэнк и бесцеремонно — нет, вообще-то, очень заботливо, но это была та забота, которой очень хотелось бы избежать — помог подняться на ноги. — Я же сказал, что справлюсь сам, — Джек сказал с шутливой обидой. Фрэнк улыбнулся и похлопал его по спине — стоило больших трудов не увернуться. В конце концов, с чего бы он стал бояться прикосновений? Он Джек Доусон. Джек Доусон, неунывающий и жизнерадостный Джек Доусон — вот кем он должен быть. Вот кто он такой. И он ничего не боится.

* * *

Шаг. Ещё шаг. Передышка. Ещё несколько шагов, одни чуть неустойчивее других, — правая нога дёрнулась в самый чертовски неподходящий момент, когда он собрался переносить на неё вес тела — и Джек в очередной раз привалился спиной к перилам лестницы, чтобы перевести дух. Всё нормально. Отлично, даже. Он уже справляется намного лучше, чем три недели назад. Спускаться по лестнице было даже вполне терпимо, хотя при мыслях о подъёме наверх в животе заранее скручивался комок недовольства. Главное — смотреть под ноги, а не на ноги. Ему теперь много на что нельзя смотреть: на ноги, на руки, на костыли, на прохожих, лица которых выражали разнообразный спектр эмоций от презрения к жалости. На Фрэнка. Джек бы с удовольствием не смотрел на Розу тоже, чтобы не сталкиваться с её сочувственным взглядом, напоминающим о произошедшим. Но если не смотреть, всё очень даже ничего. Просто жизнь стала чуть медленнее. — Доброе утро, мистер! — ему на бегу протараторил чумазый мальчуган и стрелой умчался дальше, не дожидаясь ответа. Секунда — и он уже хлопнул входной дверью. Джеку предстояло преодолеть ещё одиннадцать ступеней. Он потратил несколько минут на то, чтобы осилить расстояние, которое когда-то он смог бы пройти за пару мгновений (как смешно было теперь об этом думать, как смешно было осознавать, что для большинства людей так и есть!). Какая-то пожилая женщина заботливо открыла ему дверь, и он искренне поблагодарил её, потому что сейчас меньше всего хотелось искать удобную позу, чтобы одновременно взяться за ручку, дёрнуть на себя и при этом не упасть. Проковыляв за дом к стоящим в ряд кабинкам — конечно, все были заняты — Джек облокотился на забор и опустил взгляд на собственную тень, распластанную на земле. Он старался как можно меньше поднимать здесь взгляд. Он знал, что когда выходит во двор, глаза всех присутствующих мгновенно притягиваются к нему.«Джек Доусон», «выживший с Титаника», «тот самый приятель старины Фрэнка, который когда-то мог рисовать», — так о нём перешёптывались обыватели одного из многочисленных многоэтажных домов, рассыпанных для бедняков по всему Нью-Йорку. Женщины, стирающие тряпьё в больших корытах, мужчины, курящие трубки, маленькие девочки, приглядывающие за детьми ещё меньше — все смотрели на него через призму неловкой жалости. Лишь пара мальчишек, занятый игрой в глиняные шарики, не замечали его присутствия. — Победа! — один из них ликующе закричал, подбирая шарики, а другой набросился на него с кулаками и повалил на землю. Они толкались, пинали друг друга, наносили удары один за другим так легко, словно это вообще ничего не должно стоить. Один из шариков, обороненный мальчишкой, закатился Джеку под ногу — дети замерли, уставившись на него в нерешительности, а Джек в такой же неуверенности уставился на них. Он уже почти слышал, что они бы сказали ему всего месяц назад. «Пните шарик, мистер!» — это обязательно прозвучало бы бесстрашно и весело, без уважительной нотки, потому что дети его не боялись. Он бы опустился на корточки и показал им, как одним шариком сбить сразу семь, — это всегда оставляло детей в безмолвном восхищении — а потом зарисовал бы, как они безуспешно пытаются повторить этот трюк. Возможно, он отдал бы набросок им, но скорее предпочёл бы оставить у себя. В детях всегда была какая-то особая живость, пластика, которую редко удавалось запечатлеть у взрослых. Они были крепче, гибче, а главное — бесстрашнее. Нога снова резко дёрнулась против собственной воли, удачно отшвыривая глиняный шарик. Дети с визгом помчались за ним. Джек провёл их взглядом, стиснув костыли сильнее и ощутив неприятное покалывание в пальцах, затем отвернулся. Когда-то это бесстрашие ему было очень близко.

* * *

Шаг. Второй. Третий. Передышка. Ещё шаг. Ещё. Подниматься по лестнице всегда тяжелее, чем спускаться, и каждый раз он ожидал этого момента с замирающим в душе ужасе, но это ведь пройдёт? Станет легче. Станет. Шаг. Шаг. Ноги еле передвигаются, но двигаются, а значит, ещё не всё потеряно. Иногда, в самый неподходящий момент, они дёргаются, или руки, иногда его скручивает спазмом или жгучей болью, но в целом это всё поправимо. Это пройдёт. Жить можно. Он сглотнул, повисая на костылях, и задрал голову на уже маячащую вдалеке дверь. Он почти у цели. Ещё несколько шагов и… — Скучали по мне? — Джек бодро воскликнул, останавливаясь на пороге квартиры. Его встретил смех вернувшихся девушек и недовольный Фрэнк, закинувший ноги на стол. В аккурат возле них на тарелке лежали остывшие сэндвичи с ветчиной. — Джек! — Роза повисла на его шее, и Джек согнулся в три погибели, стараясь не рухнуть оземь вместе с ней. — Мы с Мартой катались на велосипедах, боже, это было так замечательно, я их раньше видела только на картинках, я не думала, что женщинам вообще можно кататься на велосипедах, это было так необычно… — Если эти железки тебя настолько восхищают, я с удовольствием посмотрю на твоё знакомство с нормальным конём, — усмехнувшись, Джек быстро поцеловал её в щёку, медленно опустился за стол и жадно вонзил зубы в сэндвич: несколько несложных взаимодействий, для выполнения которых ему приходилось тщательно контролировать каждое движение тела. — Боже, Роза, как ты только связалась с этим проходимцем? — Марта хохотнула. — Назвать велосипед железкой! — Это было невероятное ощущение, Джек, это как будто… летишь! Как на… — Роза осеклась и прикусила губу, но Джек ей мягко подсказал: — Как на Титанике. Роза кивнула и ободряюще стиснула его ладонь — он привычно приложился губами к её пальцам, унимая собственную дрожь. Марта приобняла девушку за плечи. — А с лошадьми мы тоже разберёмся. Поверить не могу, что ты никогда не ездила верхом по-нормальному! — она заговорщически прошептала, уводя Розу с кухни. Джек провёл их внимательным взглядом, Фрэнк — тоже. Стоило девушкам удалиться, как он бесшумно прошёл к двери и закрыл на задвижку. — Замечательные сэндвичи, Фрэнки, — торопливо заговорил Джек. — Если бы я составлял список лучших сэндвичей Нью-Йорка, твои обязательно бы стояли на первом месте. Вообще с некоторых пор я понял, что сэндвичи — лучшая еда на свете. Для них не нужна ни ложка, ни вилка, а мне это только на руку! Не любил столовые приборы даже тогда, когда мог держать их в руках… — Ты полчаса провозился, — с досадой перебил его Фрэнк. — Мог просто попросить помочь, я бы справился с тобой быстрее. Теперь их из дома не выгонишь. Джек стал жевать чуть медленнее. Затем осторожно улыбнулся: — Но мне не нужна помощь. — Особенно когда ты чуть не грохнулся посреди двора на своих палках? Я наблюдал через окно, выглядело нелепо. Джек ответил не сразу. — Ты беспокоишься, — наконец, заключил он. — Это мило. Слушай, Фрэнк… Он не успел договорить: Фрэнк резко нагнулся и прильнул к его губам, выбивая воздух из лёгких. Перед глазами всё закачалось, словно он снова был на корабле, снова в прикован к трубе, нет, нет… Он отшатнулся, ударяясь затылком об стену, и отвернулся, стараясь совладать с бешено заколотившимся сердцем. Губы Фрэнка мазнули его по щеке. Ладонь легла на плечо. — Перестань, — прошептал Джек. — Да почему? — с досадой спросил Фрэнк, рывком отстраняясь. — Я думал, ты вернулся ко мне. Разве не так? «Не так, потому что ты женат, я с Розой, я помню тебя совсем другим, потому что знаешь, после Титаника вообще все стали другими, даже не после Титаника, после Кэла…» Он оборвал бессвязный поток слов, пронёсшийся в его голове, и влепил себе мысленную оплеуху. Нет — об этом думать нельзя. Ответ должен быть честный, но другой. — Просто сегодня не очень хороший день, — он сказал совершенно искренне и виновато поднял ладони. Фрэнк хмыкнул: — У тебя теперь любой день не очень хороший. Ты изменился, Джек. И я не про внешний вид. Резко отодвинув задвижку, он ушёл с кухни. Джек опустил дрожащие руки на стол и выдохнул, уставившись на недоеденный сэндвич. Джек Доусон. Джек Доусон, всегда весёлый, энергичный, лёгкий на подъём Джек Доусон — вот кто он. Он не может быть никем другим. Не имеет права.