Крошки яблочного пирога

— Проваливай! — Сам проваливай! — И проваливаю! — Вот и проваливай! Очень рыжий, очень худой и очень бледный парнишка надрывно перекрикивался с облокотившимся на байк темноволосым юношей, образ которого портила торчащая из кожаной курточки банка дешёвого пива. Она полетела через дорогу, явно метя в рыжего, но вместо этого отлетела от лавочки и покатилась по разделяющей их проезжей части, подпрыгивая на сплющенном боку. Раздражённо сплюнув, парень вспрыгнул на байк и укатил прочь. Его худощавый напарник резко растерял весь пыл, становясь равнодушно-отстранённым. Он медленно опустился на скамью автобусной остановки, устало проводя ладонью по волосам, и с силой стиснул у затылка. Сидящий на другом конце лавочки старик ему дружелюбно улыбнулся: — Супружеская ссора? На секунду в апатичном взгляде мелькнул испуг, но почти сразу же потух. Вяло пожав плечами, парень отвернулся. — Просто парень? — старик упорно не отставал, и паренёк процедил сквозь зубы: — Уже нет. Он снова замолк, глядя перед собой пустым взглядом. Покосился на старика — тот своей крепкой узловатой рукой с взбухшими венами копался в карманах штанов. Оглянулся на парня — тот поспешно отвёл взгляд. — Подойди сюда, — старик окликнул его. — Подойди, подойди. В подрагивающей старческой ладони лежал кожаный портсигар и тяжёленькая зажигалка. — Тебе нужно покурить, — он пояснил парнишке, и когда тот, всё ещё недоумевая, затянулся об зажигалку, тоже вытянул длинную сигарету. — Вот поэтому у вас и дрожат руки, мистер, — парнишка не удержался от назидательной колкости, а когда старик рассмеялся, машинально отметил, что у большинства пожилых людей смех либо очень добродушный и мягкий, либо напоминает скрежет наждачной бумаги — но у этого старичка он был удивительно озорной. Весь этот старичок, от стоптанных кроссовок до натянутых на плечах подтяжках выглядел очень озорно. — О нет. Это появилось давно. Очень давно, — он ласково покачал головой и поднёс свободную ладонь к лицу, рассматривая. Сделал вдох — и та перестала дрожать. Волшебство. — Сколько тебе лет? — он вдруг спросил, и парень моментально напрягся: он хорошо знал, какие нотации следуют за такими вопросами. — Двадцать, — число сплюнулось сквозь стиснутые зубы. — И если вы сейчас собираетесь толкнуть речь о том, какая это мелочь и сколько меня ещё ждёт дерьма в жизни, могу вас обрадовать… — Я не собирался, — старичок примирительно улыбнулся. — Двадцать лет — дерьмовый возраст. Худший год в моей жизни. — И какой же год это был? — парень негромко фыркнул. — Двенадцатый. Они замолчали. Старик курил — парень тоже. Он то с подозрением присматривался к старику, то отводил взгляд. Наконец, не выдержал: — Не может быть! — Почему это? — старик с любопытством оглянулся на него. — Вам… — парень запрокинул голову, прикидывая. Выдохнув очередную порцию горьковатого дыма, уверенно сказал: — Вам бы тогда было сто четыре года. — А сколько ты мне дашь? — Не знаю. Восемьдесят? — парень буркнул. — Я не привык оценивать внешность мужчин старше пятидесяти. Старик снова рассмеялся своим странноватым, почти мальчишеским смехом. Заложив руку с тлеющей сигаретой на спинку скамейки, мечтательно сообщил: — Джеффри восемьдесят. Восемьдесят два. Чёртов негодник — когда мне было двадцать, он ещё даже не родился. — И Джеффри — это… — Человек, с которым я живу. — А, — парень понимающе кивнул, и его взгляд уткнулся под ноги. — Вот почему вы не… не осуждаете. — Разве нас уже шесть лет как не положено осуждать? — старик удивился, и теперь пришла очередь усмехнуться уже парню. «Нас» — да что могло их роднить? И всё-таки, ему хотелось спорить. — Но это правда невозможно. Вы хотите сказать, что пережили Первую Мировую войну, Великую депрессию, Вторую Мировую войну, войну во Вьетнаме, Холодную войну, эпидемию СПИДа и вам сто четыре года? Из чего сделаны ваши нервы?! — Ты забыл про Титаник, — старик подмигнул, и парень небрежно дёрнул плечом. — Да, по телеку вчера что-то показывали про него. Типа, отыскали там какие-то рисунки. А ещё вроде какая-то бабка туда полетела. Типа, она и есть та девушка на рисунке, хрен знает… — Роза Дьюитт-Бьюкейтер, — старичок покивал, и на его лице мелькнула странноватая улыбка. Парень покачал головой. — Ставлю пятьдесят долларов, что это не она. Просто какая-то бабка вздумала присвоить себе славу. — Прибереги свои пятьдесят долларов, парень, — старик туманно проговорил. — Не думаю, что они мне пригодятся, — парень отозвался не менее расплывчато, и они снова ненадолго притихли. Докурив, старичок поднялся и шаркающим шагом прошёл к урне. Только сейчас паренёк отметил, что он действительно выглядел очень, очень старым. Кожа собралась дряблыми складками, на лице — пигментные пятна. Лицо тонкое, исхудалое. Удивительно: одни люди выглядят так в сто лет, другие, менее везучие — могут и в двадцать. — Я, между прочим, тоже своего рода художник, — он вдруг сказал. — Ага, — иронично согласился парень. — С такими-то руками. — Я могу тебя нарисовать, — старик словно не уловил насмешливых ноток. — Только будет лучше, если мы пройдём ко мне. Парень посмотрел на него почти с испугом. Однако то ли в нём было что-то особенно располагающее, то ли парнишка смекнул, что вряд ли восьмидесятилетний старикан сможет с ним совладать, а всё-таки он согласился: — Ладно. Он жил в небольшой квартирке с причудливой обстановкой, в которой скорее ожидаешь увидеть творческого выпускника школы, мчащего вслед за Нью-Йоркской мечтой. Вычурные картины, вазы всевозможных форм и материалов, статуэтки. Богемская барахолка — забавно видеть среди неё старика, которому будто бы перевалило за сто лет. — Джефф! — он позвал в полутьму, опираясь на трость, и из комнаты вышел другой старик. — Джефф, у нас найдётся крекеров и сока для мальчугана? — Если ты не выдул вчера, найдётся. Они прошли на маленькую кухню. Здесь не было стульев или табуреток, только кресла — видимо, иного старикам и не было нужно. Парнишка нерешительно присел на одно из них, и ему тут же подали апельсиновый сок с печеньем. Пока он чинно жевал предложенное угощение, старик — тот, который не Джефф — нацепил толстые очки и сел напротив с альбомом в руках. Пальцы, ловко ухватившиеся за карандаш, изредка заходились дрожью, но достаточно было вдоха — и тремор затихал. — Значит, во время кораблекрушения Титаника вам было двадцать, — парень снова нарушил тишину. Старик кивнул: — Да, так и было, двадцать лет. Молокосос ещё, совсем как ты. — Вы не могли быть, как я. — Возможно, — старик согласился. — Иное время, иные нравы. Мне было неясно многое, что сейчас очевидно даже детям. К примеру, у меня был друг, которому я позволял себя бить — сейчас немыслимо представить подобное, боже, на него полицию бы вызвали мгновенно! Он снова рассмеялся своим звонким, озорным смехом, качая головой. — Но это был хороший друг. Его жизнь прошла в подзатыльниках и затрещинах, и сейчас бы сказали, что это не оправдание — но я решил позволить ему меня бить, потому что это был хороший друг. Это в корне неверно, не поступай так, не позволяй хорошим друзьям бить тебя, — он тут же поспешил серьёзно заверить опешившего парня. — В наше время люди знают больше. Понимают больше. А тогда мы все были так просты и так сложны одновременно!.. Я позволял многим людям совершать со мной многое, потому что я был уверен, что со мной ничего не может случиться против моей воли. До определённого дня так и было — всё, что происходило со мной, происходило, потому что я был согласен на это. — А потом что-то случилось? — парень уточнил. — Да. — И что же? — Меня изнасиловали. Не такие слова ожидаешь услышать от столетнего человека — да ещё и сказанные так просто и буднично. От неожиданности, а ещё больше резко навалившейся неловкости, парень откинулся на спинку кресла. — О, — только и смог он сказать. Старик согласно кивнул, словно в этом звуке крылось что-то большее. — Я сумел проговорить это в мыслях в тридцать девятом году, а произнести вслух лишь в сорок шестом, — он сказал почти мечтательно, бросив мельком взгляд на паренька и снова устремив его в альбом. — В моей молодости мы мыслили иными категориями. Ни разу до тридцать девятого года я даже не думал о слове «изнасилование», но наутро войны это понимание пришло ко мне ясно, как день. Меня изнасиловали — вот, что случилось в ту ночь. Парень промолчал, сосредоточенно рассматривая узор причудливого ковра под столом. Неясно, что на такое отвечать. — Мне жаль, — наконец, он пробормотал. — Мне тоже, — согласился старик. — Жаль, что никто не сказал мне раньше, как это называется. Как только я нашёл слово, мне стало легче. Я смог снова быть с людьми. Безусловно, я не начинал своё знакомство со слов «доброго дня, меня изнасиловали», но по крайней мере я знал. Я понимал. И я мог рассказывать им, если что-то шло не так… Он погрузился в молчание, продолжая поскрипывать карандашом. Парень прикусил губу. Ему вдруг стало очень душно, до потемнения в глазах: что он делает в этом странном доме и зачем разговаривает с этим чертовски чудным стариком? — Я пойду, — буркнул он и торопливо направился к выходу. Он знал, что ему надо делать дальше — знал даже не с той секунды, когда Мэттью бросил его, а раньше, намного раньше. Он думал об этом уже давно — сквозь плохие дни, сквозь хорошие. С секунды, когда он получил результат теста, он не мог перестать он этом думать. «Сегодня я сделаю это, — он думал, решительно идя к двери, и эта мысль, успевшая совсем ненадолго притихнуть от незапланированного знакомства, снова забила в голове. — Сегодня я сделаю это, сегодня я сделаю это…» — Постой, — старик окликнул его, и парень обернулся почти с надеждой. Он ведь не хотел — он просто не видел другого выхода. — Когда-то я думал, что не переживу этого, — негромко сказал старик, опираясь на трость. — Меня изнасиловали. Я пережил кораблекрушение. Тело стало неподвластно мне, я не мог встать с постели без костылей, не мог помочиться без помощи. Но я пережил — и мне сто четыре года. Когда-то я не мог встать с постели без костылей, не мог поднять ложку, но теперь я рисую. Понимаешь? Мне сто четыре года — и я рисую. Он протянул альбом парнишке: с детальной точностью, до безнадёжного взгляда в глазах, там был его портрет. А ведь у старика не было и больше пятнадцати минут на то, чтобы его нарисовать. Бледный парень молчал, уставившись на собственное отражение. Отчего-то он понял: этот старик знает, что кроется за этим взглядом. Этот старик видит его насквозь. — Как вы догадались? — наконец, прошептал он, чувствуя, как к горлу подступает ком. Старик ответил очень просто: — Мне тоже когда-то было двадцать. И я тоже хотел умереть. Он убедил всхлипывающего парнишку позвонить с их телефона матери. Она приехала вместе с отцом, и всё оказалось, как старик и предполагал: они не знали о диагнозе. Он понимал, почему парень им об этом не рассказал, ведь и сам старик свыше тридцати лет не мог рассказать своим друзьям о том, что произошло с ним. Одно он знал точно: дальше будет легче. Ему обязательно станет легче. И он будет жить. — Он будет жить, Джеффри, — он так и сообщил тем же вечером своему другу, родному и близкому человеку, с которым судьба связала его так же случайно и неожиданно, как со всеми сотнями его друзей по всему миру. — Хотелось бы на то верить, Джек, да не знаю, — Джефф печально улыбнулся, помогая ему устроиться в широкой мягкой кровати с многочисленными одеялами и подушками самых разных форм, которые они коллекционировали не один год. — Эта дрянь косит всех подчистую. — Он будет жить, — Джек повторил со всё той же непоколебимой уверенностью. Подняв дрожащие ладони, вдруг мягко уложил их Джеффу на щёки. — Мой славный Джеффри, — прошептал он. — Знал бы ты, как я счастлив, что не ушёл тогда. Я повстречал стольких людей. Повстречал тебя. — Уж я-то как рад, — Джефф ворчливо усмехнулся: ему, не имевшему возможность быть собой до шестидесяти восьми лет, всё ещё были непривычны такие нежности. Он до сих пор не знал, как назвать то, что между ними было — знал только, что рядом с Джеком ему было хорошо. Но всё хорошее подходит к концу. Джеффри вздохнул, приложив к ладони Джека собственную руку: они оба понимали это, но так и не научились об этом говорить — даже за век невозможно научиться всему. — Завтра суббота, — тихо напомнил ему Джек. — Ты приготовишь мне завтра яблочный пирог? И Джеффри бережно поцеловал его в лоб. Он лежал рядом с Джеком не смыкая глаз, прислушиваясь к медленному биению его сердца. Он уже давно, несколько месяцев точно, прислушивался к нему с особенным вниманием. Предчувствовал — не с болью, не с ужасом, но с лёгкой горечью в душе. Сердце Джека замерло в ту ночь. Никто не узнал о его смерти — не было большой вести, напечатанной в газетах, как в случае с Каледоном Хокли, услышав о которой Джек не испытал радость, но всё же почувствовал странное облегчение. Не было сенсации, рассказаной по телевизору, как в случае с Розой Доусон, взявшей его фамилию в знак любви, благодарности и той особенной близости, которую между ними было не отменить. Джек Доусон ушёл тихо, спокойно, в объятиях одного из многих людей, которые его любили — к утру, утерев слёзы и выпустив его из своих рук, Джеффри позвонит в скорую помощь, и на этом история Джека для всего мира закончится. Но не для самого Джека. Он видел себя на корабле. Не Титаник, нет — что-то меньше. Камернее. Домашнее. Что-то походящее на крохотную квартирку на отшибе Нью-Йорка, в которой он прожил много лет, и которую впоследствии оставили ему. Крохотный кораблик среди могучего океана — и на нём, на этом совсем небольшой судне, смело бросившего вызов волнам, Джек видел всех многочисленных людей, которых он когда-то запечатлел в своём альбоме. Фрэнк, погибший от пули в Первую Мировую. Роза, с которой они слали друг другу письма до последнего дня. Малышка Кора, дорогой Фабрицио, славный работяга Томми, милая Лиззи — сколько их было, бессчётное количество! Из старых альбомов, новых, утерянных и найденных вновь… И Марти. Среди них был Марти. — Эй, Джек! — он загорланил с мачты, ловя в тёмную ладошку солёные брызги. — Кто первый до каюты, тому первый кусок пирога! Он побежал — и Джек побежал за ним. И здоровые, крепкие ноги несли его тело по палубе с той лёгкостью и стремительной скоростью, что доступна лишь детям, мчащимся в субботний вечер домой.