Крошки яблочного пирога

Он лежал в кровати, съёжившись клубком. Пальцы методично сжимали и разжимали одеяло. Фрэнк то и дело маячил где-то в раздражающей близости, сначала просачиваясь в комнату с чашкой воды, затем чтобы её забрать, затем чтобы уточнить, не нужно ли Джеку что-нибудь ещё. Каждый раз Джек качал головой, и каждый раз Фрэнк снова приносил чашку воды, начиная новый круг. — Роза знает? — он неуклюже спросил в один из своих визитов, присев на краешек кровати. Джек покачал головой — как всегда. — Она и так достаточно терпит. — Эта избалованная дурёха — терпит? — Фрэнк усмехнулся. Приподнявшись, Джек впервые оглянулся на мужчину с момента, когда они покинули пристань: — Не смей о ней так говорить. — Гляди-ка. А говорил, всех ненавидишь. Джек вполголоса промычал, обрушиваясь обратно в подушку: Фрэнк был непробиваем. Он дотащил его до своего дома — Джек не сопротивлялся, но и желания оказаться там не выражал. Раздражённо отогнал накинувшуюся с расспросами Розу, привычно приговаривая что-то о глупых женщинах, которые ни черта не понимают, и у Джека не хватило сил его разубеждать. Частично он был даже благодарен — рядом никого не хотелось видеть. Фрэнка, желательно, тоже. Он рассказал ему всё: от знакомства с Кэлом до затопляемой каюты, где в последний раз был собой. Возможно, Джек не горел желанием говорить об этом именно с Фрэнком, более того, Фрэнк наверняка был последним человеком, с которым он хотел бы этим поделиться, но — так случается: открыв поток откровений, прервать его уже тяжело. Фрэнк волок его слезливое, желейно покачивающееся тело в полном молчании. Теперь он сидел рядом сгорбленным холмом, и Джек чувствовал на затылке его тяжёлый взгляд. — Тебе не обязательно со мной сидеть, я не собираюсь выпрыгивать из окна, — он разрушил молчание монотонным бормотанием в подушку, когда терпеть стало невыносимо. — К тому же, отсюда не разбиться насмерть. — Я знаю, — Фрэнк ответил непонятно — то ли про первую часть, то ли про вторую, то ли про всё сразу. Покосившись на Джека, спросил то, что явно мучило его долгое время: — Почему ты рассказал мне только сейчас? — А ты смог бы? Фрэнк устало потёр шею ладонью — было заметно, как непросто ему давалось даже просто осознание случившегося. — Ты всё время отталкивал меня. Я думал, что стал тебе противен, — наконец, он буркнул. Джек слабо усмехнулся: — Ты и стал мне противен. — Неправда, — Фрэнк возразил с той же убийственной уверенностью, которая разозлила Джека ещё на пристани. Спокойное безапелляционное «нет» — словно сомнений быть не могло. Но все силы на злость были оставлены там — здесь Джек лишь негромко вздохнул, уставившись на потолок: — Почему бы я тебе лгал? — Почему бы ты мне рассказал о произошедшем, если бы я был тебе противен? — Ты подвернулся под руку, — Джек повернулся на другой бок, и ненадолго они замолчали. — Я хочу помочь, Джек. — наконец, Фрэнк негромко проговорил, и растопыренная ладонь прошлась по лысеющей голове. — Я знаю, что ты считаешь меня не шибко сообразительным, но я хочу помочь. Я… Хочешь, я отыщу его? — Зачем? — Выбью из него кишки, — Фрэнк сказал так уверенно, что Джек невольно усмехнулся. — Зачем? — Разве ты не ненавидишь его? — Я ведь сказал — я благодарен ему. Фрэнк тяжело вздохнул: — Ты совсем на себя не похож. — Я и не чувствую себя на себя похожим, Фрэнк, — Джек негромко прыснул. — С той ночи я не чувствую себя — собой. Словно меня вырвали из собственного тела и вложили в него кого-то ещё. Они снова замолчали — в этот раз надолго. Фрэнк взялся отмерять комнату тяжёлыми шагами, Джек продолжил сжимать и разжимать одеяло. Он чувствовал себя странно: раньше люди были ему предельно понятны, теперь же он не понимал самого себя. Человек, которым он был раньше, мёртв. Кто этот новый Джек Доусон? — Что ты будешь делать теперь? — в этот раз Фрэнк снова стал нарушителем тишины. Джек не отреагировал — только пальцы на одеяле резко дёрнулись. — Я не знаю, — губы разлепились с трудом. Фрэнк чуть помолчал, прежде чем задать следующий вопрос. — Что ты будешь делать, когда поправишься? — Я не поправлюсь, — снова безучастный ответ. Фрэнк сложил руки за спиной, наклоняя голову. — Что ты будешь делать сегодня? Он подошёл к кровати, опускаясь на коленях возле Джека. Ладонь осторожно, с заметной опаской коснулась волос, и Джек вяло усмехнулся: — Сегодня закончится через три часа. — Но это ещё целых три часа, — Фрэнк убеждённо возразил. — Раньше ты всегда знал, что хочешь делать. Вот в чём разница между прошлым Джеком и тобой. — Не только в этом. Услышав звонкий голосок, Джек и Фрэнк одновременно подняли взгляд, и последний резко шарахнулся от кровати, подрываясь на ноги: это была Роза. Она стояла в дверном проёме, упираясь ладонями по обе стороны — красива, как всегда. В этом простом платье и с собранными лентой в небрежный пучок волосами она была так же неотразима, как на Титанике. — Я же сказал не заходить… — Фрэнк пробурчал, но замолчал, когда за спиной Розы появилась и Марта. Она строго приструнила мужчину одним непоколебимым взглядом, и тот примолк, отодвигаясь к окну. Пальцы Джека настороженно замерли на одеяле: как долго Роза стояла у двери? Сколько успела услышать? — Не только в этом, — она спокойно повторила. Мягко оттолкнувшись, прошла в комнату: — Прошлый Джек разговаривал со мной. Негромкий, свистящий вздох вырвался из груди. Роза, милая Роза. Она склонилась над ним, мягко касаясь щеки. Её стойкость по-прежнему вызывала у Джека щемящую нежность: не проработавшая в своей прежней жизни ни единого дня, привыкшая к изнеженной жизни, она с охотой и той самой радостью, раньше присущей и ему, бралась за всё, что подкидывала судьба. Семнадцать лет — лучший возраст, чтобы начинать сначала. Жаль, что он был не самым подходящим человеком, чтобы начинать заново вместе с ней. Она была счастлива днём, но вечером приходила к нему в постель — тихому, разбитому, уткнувшемуся зубами в подушку, чтобы не кричать, и хотя Джек был готов поклясться, что лживая улыбка из него выжималась очень даже неплохо, он так же не сомневался ни на секунду: она понимает, что что-то не так. Прежний Джек, даже прикованный к костылям Джек, был бы рядом, радуясь и поддерживая каждый её шаг. Теперь — что она знает о нём теперь? А он о ней? У неё ведь перевернулся весь мир — но ни разу она не набралась смелости поделиться этим с ним так же, как он не сумел поделиться своими бедами с ней. С самого Титаника они ни разу не поговорили искренне. Теперь она сидела рядом, гладила его по щеке, и кажется, они впервые видели друг друга так же чётко, как на том проклятом корабле. — Прости, — Джек проговорил, имея в виду сразу всё: и крики, и побег, и молчание весь месяц. — Всё идёт не так. — Я знаю, — Роза печально улыбнулась. — Но мы что-нибудь придумаем. Мы всегда находили выход. — Мне кажется, в этот раз его нет, — Джек негромко возразил, но Роза вдруг охватила пальцами его ладонь — и дрожь, привычно пробивающая каждый сустав, вдруг стала утихать. Её становилось всё меньше, меньше, пока наконец, она не исчезла совсем. Почти сразу — вернулась. Но этот момент Джек запомнил. — Джек, — Роза проговорила тихо, но твёрдо, и её глаза устремились прямиком на него: — Вместе или нет — но мы что-нибудь придумаем. «Вместе или нет». Джек прерывисто задышал, глядя на девушку: он не мог объяснить, почему дело было именно в этой фразе, но ему показалось, что она… она понимает его. Всегда понимала. И он — теперь он снова понимает её. «Прости», — говорил его взгляд. «Всё хорошо», — она словно ему отвечала. «Я знаю, что обещал совсем не такую жизнь». «Какую?» «С таким… мной». Он всё ещё был там — всё ещё замерзающий в Атлантическом океане, из последних сил цепляющийся за подобие плота, сделанного из ошмётка корабля. С того самого момента Джек Доусон не сдвинулся с места ни на дюйм. Пришла пора двигаться. А для этого нужно отпустить плот, на котором место оказалось только для одного. — Я люблю тебя, — Джек даже не сказал — проговорил одними губами. — Я знаю, — Роза согласилась, и её взгляд скользнул по Фрэнку, прежде чем уголки губ приподнялись с лёгкой улыбке: — Ты любишь много кого. Джек кивнул, отводя глаза. Ладонь снова затряслась — Роза накрыла её второй рукой. — Тебе не обязательно открываться мне, Джек, но я всё равно хочу тебе помочь, — она проговорила, опуская глаза. — Не отталкивай меня, пожалуйста. Я ведь тоже люблю тебя. — И я, — Фрэнк вдруг сипло подал голос. Оттолкнувшись от окна, провёл грубой ладонью от лба до подбородка и, тряхнув головой, выдохнул чуть громче: — Я тоже помочь… помочь хочу. — Ты помог в этом мире слишком многим людям, чтобы так просто его покидать, Джек, — Марта, до этого не подающая голоса, улыбнулась с мягкой насмешкой и тоже приблизилась к ним. Они все смотрели на Джека, и это было совсем как ранее днём. Но если тогда он хотел закрыться от них, сбежать, то сейчас… Отчего-то сейчас это внимание не раздражало. Боль, тлеющая в душе Джека весь этот месяц, наконец-то нашла выход. Теперь он знал: он может больше не притворяться. Он молча обвёл их глазами, крепко держась за ладонь Розы. Прижавшись к ней лбом, вдруг тихо прошептал: — Я хочу яблочный пирог. Они все замолчали, переглядываясь. — Пирог? — Фрэнк осторожно переспросил. — Две чашки муки, одна чашка масла, щепотка соли в тесто, полчашки сахара, две ложки масла, немного соли, муки, корицы и корзину яблок в начинку, — Джек монотонно произнёс. — Я очень любил его в детстве. — Ты хочешь его испечь? — Роза уточнила. Джек мелко кивнул: — Да. В деревянных кухонных шкафчиках нашлась и мука, и соль, и сахар. Корица и яблоки были одолжены у доброжелательных соседей, а масло выбежал купить Фрэнк. Вскоре истрескавшийся стол завалило яблоками, а столешница, пол и руки четверых проживающих здесь людей присыпались мукой. Фрэнк, беззлобно поругиваясь, старательно месил тесто, Марта чистила яблоки, Джек и Роза их резали на маленькие кубики. Вернее, нарезала Роза, но руки Джека отлично годились для того, чтобы подавать ей яблоки. Они шутили. Они смеялись. Они обсуждали какую-то ерунду, улыбались, ругались, и это было иногда скованно, временами печально, с частыми замолканиями, но впервые это было не лживо. Впервые Джек чувствовал себя искренним. И когда в какой-то момент он, отвернувшись, принялся судорожно утирать закапавшие слёзы, и Роза молча его обняла, впервые Джек не почувствовал желания от неё отшатнуться. Они не стали расспрашивать, почему он захотел именно этого. Джек и сам, пожалуй, не смог бы объяснить. Просто сегодня была суббота — в его детстве по субботам был яблочный пирог. Пирог зарумянился к полуночи — об этом оповестил знакомый аромат яблок и корицы. Уличив момент, когда Роза вышла за полотенцем, Фрэнк подошёл к Джеку. Присев рядом, тяжело опустил руку на стол и уверенно сказал: — Нет. — Что «нет»? — Джек поднял на него непонимающий взгляд. Фрэнк неловко хмыкнул, скребя затылок: — Ты меня спросил на пристани, стал бы я продолжать в ту ночь, если бы ты отказал, и… Он наклонился, целуя в щёку быстро и смазанно — Джек машинально коснулся обколотого небритой щетиной места и подумал, что в этот раз Фрэнк был куда нежнее обычного. — Нет, — тот снова убеждённо повторил, тряхнув головой. — Я долго думал, и я бы не сделал этого. Но, пожалуй, я бы тебе врезал. — Что же. — Джек качнул головой, усмехнувшись. — Это лучше. — Определённо, а знаете, что ещё лучше? — стоящая у плиты Марта вдруг повернулась к ним, уперев руки в бока. — Относиться друг к другу по-человечески, чёрт возьми! Клянусь, для меня нет большей загадки, чем женщины, которые предпочитают вас другим женщинам… — Так значит, я для тебя — самая большая загадка? — весело уточнила у неё возвратившаяся с полотенцем Роза, и Джек был готов поклясться, что она видела и слышала всё. Марта лишь добродушно закатила глаза, открывая духовку, и из неё пахнуло жаром. — Ты просто ещё слишком мала. Она взяла у Розы полотенце, вынула чугунную сковороду и поставила на плиту. Взглянув на Джека, вздохнула немного виновато: — Уж не знаю, похоже ли. Джек не ответил, заворожённо глядя на пирог: кособокий, мятый, подгоревший с одного краешка — он совсем не походил на тот, который готовила Ма, но это почти не имело значения. Даже не так. Внешний вид — он совсем не имел значения. Конечно, первый кусочек достался ему. Большой, ароматный и сочный, что начинка не держала форму, расползаясь в стороны. Джек подцепил вилкой несколько плавающих в собственном соке яблок вместе с корочкой — пропитанной с внутренней стороны и хрустящей с внешней. Поднёс к лицу, рассматривая. — Главное — вкус, — он объяснил всем присутствующим, и, рассыпая крошки на рубашку, отправил кусок яблочного пирога в рот. Рука не дрожала. Совсем.