За фасадами

      Голова была пустой и гулкой, как медный котел для варки зелий. И сама она была пустой, как будто выпотрошенной — хотя, если посмотреть на вещи объективно, с ней все было в порядке. И это убивало — потому что как все могло быть в порядке, если часть неё, её продолжение, то, что возникло и росло внутри — мертво?.. И от того, что она проживала это вот уже в третий — Джастин знал только об одном — раз, легче не становилось. К этому невозможно привыкнуть. Невозможно смириться. Никак не получалось принять, что нечто такое простое, что не требует ни навыков, ни знаний, ни умений; что-то, что должно происходить само собой, для чего она предназначена самой природой, вдруг оказалось недоступным, невозможным, недостижимым. И страшнее всего была полная беспомощность, абсолютное бессилие. Это просто происходило с ней, с её телом — и, сколько бы заклинаний Гермиона ни выучила, сколько бы книг ни прочла — она никак не могла на это повлиять. Это была смерть, та самая смерть, от которой не существовало ни лекарства, ни заклятия. Вот только эту смерть никто не оплачет вместе с ней, и не будет ни прощания, ни окрашенных грустью воспоминаний, ни места на кладбище — только очередной холм в её душе, под которым похоронено неслучившееся. Несбывшееся. Очередное. Еще одно.       Внезапно Гермиона с кристальной ясностью поняла, что это конец. Она больше не станет. Не станет бороться с тем, что заведомо сильнее её, не станет пробовать, не будет и дальше полнить этот погост внутри. С неё хватит. Её тело — неправильно, испорчено, сломано. Оно не предназначено для того, чтобы дарить жизнь. Может быть, её предназначение в чем-то другом. В чем-то, чего она не видела, не замечала, сосредоточив все усилия на достижении цели, которой, как оказалось, ей не суждено было достигнуть.       Теперь уже можно было все. Можно было трансгрессировать в любую точку, перемещаться камином или даже заказать портал и мгновенно оказаться где-то далеко. Но ягуар ждал её — одинокий, брошенный, как породистый котенок, которого вышвырнули на улицу лишь потому, что хозяева наигрались, и Гермиона привычно села за руль.       Мелодичная трель телефона ударила по ушам. Джастин. Нужно ему сказать. Она должна сказать. Но, Мерлин, пожалуйста — не сейчас. Она помедлила пару секунд, а затем сбросила звонок и выключила телефон. Они поговорят. Обязательно поговорят. Чуть позже. Когда она сможет наконец снова дышать.       Двигатель урчал, как сытый кот, лондонские улицы мелькали за окном, смазывались в сплошное серое марево, и это сочетание движения, монотонности и фонового шума убаюкивало Гермиону, обнимало, оплетало плотным коконом, унося все дальше от реальности и оставляя пронзительное чувство одиночества — бесконечного, бескрайнего. Ей внезапно пришло в голову, что, если бы Гермиона Грейнджер вдруг исчезла, растворилась в воздухе или просто перестала существовать, врезавшись в бетонное перекрытие моста — ничего бы не изменилось. Родители и не узнали бы о своей потере. Гарри и Рон оплакали бы её, но так же, как и сейчас, продолжили бы каждый день возвращаться к своим семьям. Джастин через какое-то время нашел утешение в другой, способной дать ему все то, чего не смогла она. Работа?.. Смешно. Она была всего лишь винтиком — стандартным и заменяемым, таким же, как и многие другие. Она могла бы исчезнуть прямо сейчас. Просто поехать в аэропорт и взять билет на любой рейс в любом направлении — и ни одна жизнь не изменила бы своего течения. Это была полная и абсолютная свобода. Вот только впервые в жизни Гермиона осознала, что свобода одновременно означала и промозглое, ледяное одиночество.       Пейзаж за окнами машины замедлил свой бег, и Гермиона невольно мазнула по нему взглядом, угадывая что-то знакомое. Это был район, где жили Морганы. Через два поворота — их улица. Их дом. Зачем она приехала сюда?.. Гермиона вспомнила, какое смятение охватывало её при одном взгляде на Дерека, и ей вдруг стало одновременно грустно и смешно. Это было так глупо, так нелепо!.. Дерек был обычным парнем. Симпатичным, даже, может быть, красивым, но не более того. А её жизнь в последнее время стала такой скучной, такой предсказуемой, и ей так хотелось вновь ощутить на языке вкус тайны, загадки, приключений… Так хотелось почувствовать себя живой! И она настойчиво отыскивала знакомые черты — и находила. Ожидала услышать в его словах двойной смысл, намеки, проговорки — и, разумеется, слышала. Она придумала его, выдумала сама — начиная от его сходства с Драко Малфоем и заканчивая своим к нему влечением. Это она наполняла смыслом каждый его взгляд, она придавала значение каждому жесту, она создала для себя альтернативную реальность, в которой чуть было не закрутила страстный роман, потому что её настоящая жизнь душила её, словно дьявольские силки. Дурочка. Впрочем, раз уж она все равно здесь, то может сделать кое-что полезное. Не для себя, а для того, кто в этом по-настоящему нуждается.       Гермиона еще не успела отнять руку от звонка, когда дверь распахнулась. Если Дерек и удивился, увидев её на пороге всего через несколько часов после позорного утреннего бегства, то не подал вида: он просто молча смотрел на неё, как будто чего-то ждал. Или не ждал вовсе.       — Добрый день, — Гермиона постаралась вежливо улыбнуться, но попытка вышла неудачной. — Я просто проезжала мимо и решила сказать… В общем, если вам нужен тот контракт — соглашайтесь. У меня изменились обстоятельства и… я посижу со Скаем, когда и сколько вам будет удобно.       Она не стала ждать ответа, повернулась и направилась к машине, но Дерек окликнул её. Видимо, какая-то часть фантазий еще не успела выветриться из головы, потому что по спине вдоль позвоночника пробежала сладкая дрожь, когда он произнес её имя.       — Гермиона! Я могу вам чем-то помочь?..       — Нет, — она обернулась и снова улыбнулась ему — на этот раз широко и искренне. Эта улыбка сломала что-то внутри, и там, где только что было пусто и тихо, вдруг закружились, закипели эмоции, к горлу подкатил безудержный, надрывный смех, глаза защипало. Из последних сил она выдавила: — Спасибо.       — Диван в гостиной всегда к вашим услугам, вы знаете!.. — бросил Дерек ей в спину, но Гермиона уже не слушала.       Она мчалась к машине, к своему укрытию, чувствуя, как её начинают раздирать на части смех и слезы, как захлестывает с головой неконтролируемая, неподвластная её воле волна эмоций. Титанических усилий хватило лишь на то, чтобы отъехать от его дома достаточно далеко, чтобы машину не было видно из окон — и её прорвало. Тело сотрясалось от приступов безумного, сумасшедшего хохота, от которого сводило судорогой горло и ломило скулы, из глаз текли слезы, и она сама не знала — плачет она или смеется. Где-то там, крошечной, исчезающей частичкой разума Гермиона понимала, что это истерика, что надо как-то успокоиться, взять себя в руки, но её буквально рвало эмоциями — и она выплевывала их до рези в животе, до боли, до судорог, до абсолютного опустошения.       Она не знала, сколько времени прошло. Кажется, она кричала. Кажется, билась обо что-то. Возможно, в какой-то момент просто отключилась. Горло саднило, руки ныли, голова была тяжелой, как после бессонной ночи. Но внутри было тихо. Ровно. Пусто. Полный штиль — и ни ветерка.       Гермиона повернула ключ в замке зажигания. Толкнула ручник, утопила педаль газа в пол. У неё еще остались незавершенные дела.       Парковочное место встретило привычной пустотой, приглашая. Лифт услужливо распахнул дверцы, стоило ей коснуться пальцами кнопки. Входная дверь в квартиру оказалась не заперта. Все здесь, казалось, ждало её — и это ожидание с каждым шагом все сильнее наваливалось на плечи, пригибало к земле, лишало последних сил.       — Гермиона!..       Джастин налетел на неё, как ураган, и стиснул в объятиях так крепко, что стало трудно дышать.       — Где ты была?! Я чуть с ума не сошел: вода в душе льется, дверь нараспашку, тебя нет!.. Я послал сов всем твоим друзьям, обзвонил больницы, даже морги… Почему ты в таком виде?!       Гермиона непонимающе окинула себя беглым взглядом. Ну, джинсы. Ну туфли на шпильке. Ну джемпер с пятнами. Подумаешь!.. Дерек вот и внимания не обратил.       — Ты мог позвонить, — она наконец с усилием разлепила губы и сказала первое, что пришло в голову.       — Я звонил! — обиженно воскликнул Джастин. — Твой телефон выключен!       — А, — Гермиона вспомнила, что и в самом деле выключала его. Черт, это было так давно… — Батарея села. Извини.       — Где ты была?!       Она зажмурилась и вдохнула поглубже, как перед прыжком в холодную воду.       — Я была в Мунго. Беременность прервалась.       Джастин застыл, как будто она запустила в него Петрификусом.       — Что?..       — Ты слышал. Не заставляй меня повторять.       Гермионе казалось, что недавняя истерика выпотрошила её, опустошила до самого донышка. Что в ней не осталось ни горя, ни слез. Но сейчас, когда она озвучила это — так просто, как рядовой факт, облекла произошедшее в самые обыденные, банальные слова, в глазах снова защипало, а грудь заныла от боли.       — Этого… этого не может быть!..       Джастин медленно, неуверенно потряс головой, пытаясь оправиться от удара. Его движения были обманчиво спокойны, даже заторможены — а потом в стену полетел стул и рассыпался дождем щепок. Гермиона инстинктивно вжалась в стену.       — Этого! Не может! Быть!       Он кричал, рычал, выл, метался как раненое животное в агонии. Её сердце переполняла жалость, но правда была в том, что она ничем, совершенно ничем не могла ему помочь.       — Почему мы?! Почему опять?! Этого не должно было случиться с нами, этого просто не могло случиться с нами!..       — Но это случилось, — тише ветра проговорила она. — И не в первый раз…       — Это была ошибка! Какая-то… какая-то чертова случайность! Мы… мы что-то сделали неправильно, где-то ошиблись! Может, чертов перелет виноват, или усталость — ты ведь так много работаешь!.. Плохо питаешься, пропускаешь обеды, вечно пьешь этот паршивый кофе!..       Это прозвучало пощечиной, но Гермиона даже не поморщилась. Они уже проходили через это — да и стоило ли цепляться к мелочам, если по большому счету Джастин был прав? Ведь причина действительно в ней.       — Я действительно много работаю, — кивнула она. — И, наверное, веду не самый правильный образ жизни. Но, Джас, дело не в этом. Дело в том, что я не могу выносить и родить ребенка. Мое тело с этим не справляется. Так что, я думаю, тебе нужно поискать кого-то другого.       Он замер. Посмотрел на неё так удивленно, как будто она ни с того ни с сего заговорила на парселтанге. Переспросил:       — Что ты такое говоришь?!       — Я говорю чистую правду. Да, неприятную, но это правда — ты и сам это знаешь. Для тебя семья немыслима без детей, а я не могу их тебе дать. Со мной ты только теряешь время. Я думаю, нам нужно расстаться.       Джастин затряс головой, не веря собственным ушам.       — Если это шутка, то совсем несмешно.       — Какие шутки, Джастин? — Гермиона не заметила, как повысила голос. — Мы пробовали! Мы пытались! Соблюдали все рекомендации, буквально на воду дули — и что?!       — Это я во всем виноват… — потрясенно прошептал он. — Да, мы все делали правильно, но я устроил тебе этот глупый, абсолютно бессмысленный скандал на пустом месте, ты перенервничала…       — Джас, это здесь совершенно ни при чем! — поморщилась она.       — Не нужно, Гермиона… — он закрыл лицо руками. — Боже, какой же я кретин!.. Я ведь знал, что тебе нельзя нервничать в твоем положении, но в меня словно бес вселился….       — Это случилось не по твоей вине! — еще громче повторила Гермиона, но он её как будто не слышал.       — Мы попробуем снова, и на этот раз все сделаем по-другому! Ты возьмешь отпуск — или уволишься, нам ведь совсем необязательно работать!.. Мы поедем куда-нибудь на теплое море, где будет много солнца, свежего воздуха, фруктов — а не этот пропитанный смогом город, Министерство с его подвалами и вечный фастфуд... Ты отдохнешь, наберешься сил….       — Это не поможет! — Гермиона уже почти кричала, но все её слова уходили как будто в вату, тонули, растворялись, доходя до адресата лишь легким бризом.       — Откуда тебе знать? Мы ведь не пробовали! — отмахнулся Джастин. — Перед этим, разумеется, нужно будет пройти обследование у врачей и целителей, исключить внутренние факторы…       — Джастин, я не стану этого делать!       — Но почему?! — неподдельно изумился он. Но потом, кажется, понял, в чем дело, подошел к ней, обнял за плечи и прижал к себе, нежно поглаживая спину. — Послушай, я все понимаю, львенок. Ты устала, и все это… непросто тебе дается. Но мы не должны сдаваться! Ты ведь Гермиона Грейнджер, моя храбрая гриффиндорка, которая никогда и ни перед чем не останавливается! Говорят, самая темная ночь перед рассветом, и, если мы не опустим руки сейчас, если продолжим бороться, то все обязательно будет хорошо!..       — Джас, я не хочу бороться… — тихо выдохнула Гермиона, уже понимая, что в этой битве ей не победить. У неё нет аргументов, а главное — совсем нет сил, чтобы что-то объяснять и доказывать. Она и в самом деле устала, так чертовски устала…       — Ты совсем вымоталась, — сказал он, будто подслушав её мысли. — Нельзя обсуждать серьезные вещи в таком состоянии. Давай ты примешь ванну, я пока закажу еду, ты поешь, поспишь — а завтра мы поговорим. Хорошо?..       Спорить было бессмысленно, и она молча кивнула. Джастин отвел её в ванную, помог раздеться, наполнил ванну, добавив в воду побольше её любимой пены. Его забота окутывала её ватным одеялом — и Гермиона чувствовала, как вязнет, тонет в ней, как она придавливает её ко дну, камнем ложится на грудь так, что, казалось, они никогда уже не сможет ни всплыть, ни вдохнуть.