За фасадами

      Его губы болезненно искривились — но почти сразу же на лице застыла маска непроницаемого спокойствия.       — Почему ты? Почему не твоя комнатная собачка?       — Драко, не надо так о Роне…       — Ну хорошо. Почему не попросить его?       — Потому что Рон ничего не знает о проклятии и всем прочем. Патронусом такого не расскажешь, а, не зная ситуации, он не сможет задать нужные вопросы. Да и Снейп… Он и при жизни терпеть не мог Рона, вряд ли в посмертии что-то изменилось. Он может просто не захотеть с ним разговаривать.       — А тебя-то он, конечно, просто обожал!.. — саркастически поддакнул Драко.       — Это… не было личным, — вздохнула Гермиона. — Я думаю, для него я была… чем-то вроде дежавю. Еще одна магглорожденная, которая выбрала еще одного Поттера…       — Вместо слизеринца?.. — понимающе усмехнулся Драко.       — Ты знал?!       — Догадаться нетрудно. Все знают, что мать Поттера была магглорожденной, и, честно говоря, никто не сомневался, что рано или поздно вы с ним... А Снейп?       — Они дружили с детства. Он был влюблен в неё…       — … а потом она предпочла какого-то гриффиндорца. Знакомая история.       Гермиона вздрогнула. В том, что он сказал, и в самом деле был намек, или ей просто послышалось?!       — Он назвал её грязнокровкой. Прилюдно. Странно с его стороны было на что-то надеяться после такого, — осторожно заметила она.       — Полагаю, он ни на что и не надеялся, — пожал плечами Драко и резко сменил тему: — Я думаю, это все — плохая идея. Ты не можешь просто взять и вернуться.       — Никто и не говорит, что это будет просто…       — Нет, Грейнджер. В самом деле, как ты себе это представляешь? Ты придешь к Поттеру и расскажешь все, как было? Ты не можешь не понимать, что окажешься за решеткой уже через полчаса — как сообщница и пособница убийцы.       — А если не расскажу? Если я буду придерживаться их версии?.. — Гермиона внутренне зажмурилась, произнося это. Эти слова отвратительно смердели желчью предательства — и она ненавидела себя за то, что не может придумать ничего лучше.       — И ты полагаешь, тебе поверят на слово? — очень спокойно спросил Драко. — Достаточно проверить твою палочку: защитных заклинаний — хоть от Темного Лорда прячься!.. И едва ли кто-то поверит, что ты сделала это по принуждению. Я уже не говорю о том же веритасеруме.       — Неправда, проверка палочки покажет только последние заклинания! — возразила она. — А там сплошные глупости вроде Акцио, Левиосы и Энгоргио. Так что…       — А веритасерум? А если кто-то решит проверить тебя легилименцией?       — В аврорате сейчас нет сильных легилиментов!       — Ты не владеешь окклюменцией, и слабого будет достаточно. Ты расскажешь им все: где мы со Скаем, как нас найти, каким путем мы можем попытаться скрыться... М?       — Я… Ты… мог бы применить Обливиэйт.       Вот теперь Гермиона зажмурилась по-настоящему. Ей было больно, так чертовски больно даже допустить мысль о том, что она забудет все это: его руки, его губы, то, как он варил для неё кофе по утрам, темноту кинотеатра, полеты под потолком, прогулку под первым снегом в день рождения Ская… Но, Мерлин, разве был другой выбор? Может быть, потом, когда все это закончится, он вернется — и вернет ей эти воспоминания…       Драко молчал. Молчал так долго, что в какой-то момент ей стало казаться, что он больше никогда не заговорит с ней. Но все же он прокашлялся и, с явным усилием разлепив губы, проговорил:       — И с какого момента ты… ну… в общем…       — С того вечера, когда мы с Джастином пришли к тебе.       — Гм. Что ж… А тебе не приходило в голову, что все может быть гораздо проще?! — с неожиданной горячностью выпалил он. В сердце Гермионы вспыхнула безумная, слепая надежда. — Тебе вообще необязательно возвращаться!       — Но мы же не можем… вот так, скрываться… ты же понимаешь!.. — взмолилась она.       — Вот так — не можем, — мотнул головой Драко и снова прочистил горло. — Но что если… Мы ведь можем уехать! Найти машину, до Дувра недалеко — а паромы… Паромы вряд ли контролируют. Рыжий ничего о них не сказал. Мы сможем! Затеряемся в толпе… Уедем туда, где никто никогда нас не найдет. Туда, где ты и я могли бы стать... нами.       — Уехать?.. — прошептала Гермиона онемевшими губами. — С тобой?..       — Со мной и Скаем. Разве… разве тебе… не… хотелось бы?..       Он запинался, с трудом подбирал слова, и каждое, казалось, колючим ежом застревало в глотке — и он давился, захлебывался, но выталкивал их наружу, несмотря ни на что.       — А что потом?.. — ошеломленно спросила она.       — Просто… жить? — несмело улыбнулся он.       — Скрываться, прятаться, лгать! Оглядываться по сторонам! Вздрагивать каждый раз, когда в толпе почудится знакомое лицо! Разве это жизнь?!       — Ко всему можно привыкнуть, — с горечью проговорил он. — И к этому тоже. Поверь, я знаю, о чем говорю.       — Но убийца!..       — Да какое нам дело до убийцы?! Это головная боль Поттера, не моя! Пусть хоть половину волшебников передушит — мне наплевать!       — А мне — нет, — уже тверже сказала она. — И, в конце концов, это просто несправедливо! Почему ты должен прятаться, убегать, если ни в чем не виноват — а кто-то в это время будет наслаждаться триумфом?!       — Мне все равно! Мне плевать на всех, кроме… Ты — мой триумф, как же ты не понимаешь? Если ты будешь со мной — мне ничего больше не надо. Волшебники будут считать меня убийцей — да какая, к черту, разница?! Я жил без них семь лет, все эти люди не имеют никакого значения! Они для меня никто, и ведь для тебя они тоже — никто, только ты все никак не хочешь этого понять!..       — Потому что это неправда! — выкрикнула Гермиона, не замечая, что губы разъедает солью. — Для меня имеет значение — и дело не в людях и не в том, что они подумают! Есть кое-что важнее: правосудие, правда, справедливость!..       — И много счастья тебе принесла эта справедливость?!       — Благодаря ей я жива! И многие другие — тоже!.. Или, по-твоему, я должна быть такой же, как ты — эгоисткой, которая смотрит на то, как пытают других и не вмешивается? Отворачиваться, когда другие творят зло, и утешать себя тем, что на этот раз мне повезло, и это случилось не со мной?!       — Папа, вы ссоритесь?       В пылу ссоры они совсем позабыли о Скае. Мальчик стоял на пороге, тревожно вглядываясь в лица взрослых и явно ждал ответа на свой вопрос — хотя этот ответ и без того был очевиден.       — Нет, Грейнджер. Конечно, ты не должна. Я сделаю то, о чем ты просишь, — холодно проговорил Драко и подошел к сыну: — Все хорошо, мы просто… немного погорячились. Ты сделал задание по французскому?       — Да!       — Пойдем, я посмотрю…       Гермиона осталась одна. Она победила. Добилась своего. Отстояла свою позицию. Но, Мерлин, почему же она чувствовала себя так, будто только что проиграла самую главную ставку своей жизни?..       Она не сомневалась ни на кнат в том, что говорила. Убегать от проблем вовсе не было решением. Убегать, убегать… нельзя всю жизнь убегать. И бросать свою жизнь под ноги мужчине, кем бы он ни был, тоже нельзя — это она теперь знала абсолютно точно. «Мы» возможны лишь тогда, когда есть «ты» — и есть «я». А если она сейчас предаст все то, чем жила всю свою жизнь, что было её сутью, её смыслом — никакого «я» уже не будет. Гермиона знала все это. Знала. Но, черт, почему же тогда так жгло в груди, там, где спятившей пташкой билось сердце?.. Почему слезы все текли и текли — и никак не желали останавливаться?.. Почему больше всего на свете ей хотелось побежать вслед за Драко, броситься ему на шею, впиться поцелуем в губы — до боли, до крови — и сказать ему: «Да»?..       — Если ты все для себя решила, давай закончим с этим сейчас, — раздался совсем чужой, равнодушно-холодный голос из-за спины.       И он был прав. Каждая лишняя минута, проведенная здесь, причинит лишь боль — еще больше боли. Выдержит ли она?.. Хватит ли ей стойкости и решимости?..       — Мне нужно собраться. Это не займет много времени.       Она тщательно собрала сумку, придирчиво осматривая каждую вещь, каждую мелочь. В ней не должно быть ничего случайного, ничего, что могло бы навести на след или вызвать сомнения. Ничего, что могло бы напомнить... о нем. Написала короткую записку для самой себя: инструкцию, что ей нужно будет сделать. Зашла в ванную, чтобы одеться и привести себя в порядок — и, не выдержав, что было силы впилась зубами в запястье. Это не помогло; боль не утихала, а только разрасталась, разрывая её изнутри. Должен быть другой, другой путь!.. Но его не было. Не было.       Гермиона свела все. Каждый синяк, каждый потек, каждую отметину. Теперь тело было чистым — абсолютно пустым. Как будто с каждой убранной меткой исчезало что-то важное, что-то, что делало её живой, такой настоящей, такой… цельной. Поколебавшись, она надела на шею кулон Рона. Мелочь, на которую вряд ли кто-то обратит внимание. Частичка дружеской поддержки и тепла, которая не позволит ей сломаться окончательно.       Драко ждал её на кухне. Темный силуэт на фоне окна, мягкий отблеск серого, мутного дневного света в волосах, четкий контур, от которого так и разило стылым холодом. Она не хотела бы помнить его таким. Она и не вспомнит.       Гермиона прочистила горло, привлекая к себе его внимание.       — Я написала себе памятку… После того, как... прочту и сожгу. Ничего такого там нет, если хочешь взглянуть…       — Спасибо, не хочу.       Все это время он старательно отводил глаза, стараясь не глядеть на неё, но случайно мазнул взглядом — по её телу — и тотчас заметил кулон.       — Что это?       Гермиона опустила глаза. Неловко прикрыла подвеску ладонью, повертела в пальцах.       — Да так, мелочь… Случайно прихватила у Рона. Они разрабатывали амулет для противодействия Империусу, но получилось только создать индикатор. Если тот, кто носит его, под заклятием, камень меняет цвет на красный. Рон проверял меня, когда мы встретились, а потом я… забыла ему вернуть.       — Это ты забудешь тоже.       — Я знаю… Послушай…       — Нет, — безжалостно оборвал он её. — Я думаю, мы сказали достаточно. Мы оба. Если ты готова…       — Почти. Вот номер телефона Астории, — она положила на стол листок бумаги. — Если ты захочешь… она поможет вам выбраться. И еще я хотела бы попрощаться со Скаем.       — Я усыпил его. Нам придется покинуть квартиру, а он боится оставаться один. Пусть немного поспит, я думаю, это не займёт много времени.       Гермиона понимающе кивнула. Конечно же, Драко не хотел, чтобы она причиняла его ребенку новую боль. Он справится, найдет нужные слова, придумает причину… Снова соврет ради неё.       — Грейнджер!..       Она обернулась. Грудь пронзила надежда — такая глупая, такая неуместная, невозможная!..       — Ты должна знать, что я никогда не делал этого раньше.       — Я уверена, что у тебя все получится, как надо, — выдавила она слабую улыбку.       Больше говорить было не о чем. Они молча оделись, вышли из квартиры. Драко наложил все необходимые заклинания. Взял её холодную, влажную руку — в последний раз.       Они трансгрессировали в какой-то полутемный проулок на противоположном конце Лондона. Все должно было произойти быстро. Одно заклинание, один взмах палочки — и Драко должен был вернуться к сыну, оставив её здесь одну. Он знал, что должен был сделать. Она это знала. Оставался пустяк — разомкнуть руки. Но вместо этого они сжимали их все крепче.       С глухим стоном Драко дернул её за руку — так, что она почти упала на него, и впился в губы поцелуем — тем самым, о котором она думала, не переставая. Жадным до боли, страстным до крика — и горьким, отчаянным до тошноты.       — Через минуту ты не вспомнишь об этом, — яростно прошептал он ей в полураскрытые губы. — Я люблю тебя. Люблю такой, какая ты есть. Люблю за то, какая ты есть. Это всегда была ты. Только ты.       Эти слова оглушили её. Выбили последний воздух из легких, разорвали в клочья душу и сердце — и в одно мгновение залечили все раны. Она хотела ответить, но он стремительно отстранился — и вместо его лица в поле расплывающегося зрения возникло острие волшебной палочки. Тихое, четкое «Обливиэйт» прозвучало прощанием.       Перед глазами замелькали картины прошлого. Голубой велосипед, резкое торможение. Она готовит для него чай. Он кормит её спагетти с томатным соусом. Их долгие ночные разговоры. Ураган и пицца. Обморок и крем-суп. Его горячие ладони сминают её черное шелковое платье на кухне его дома. Их второй поцелуй — там же. Он обнимает её на кухне чужой квартиры, а она рыдает в его объятиях. Их руки находят друг друга на полу возле дивана. Они, обнаженные, перед зеркалом в ванной. Его пальцы, сжимавшие её, в темноте кинозала. Его отпечатки на её теле.       «Выходи за меня.»       «Ты — мой триумф»       «Я люблю тебя…»       Боже, какая же она дура!.. Какая беспросветная, законченная идиотка!.. Ей захотелось кричать в голос, остановить все это, повернуть вспять — любой ценой!       А в следующее мгновение все исчезло.