x-fighters / freestyle

Зачем мне все эти люди, детка, если ни один из них все равно не ты.

Если бы Чанёля спросили, что он больше всего любит в жизни, он бы ответил – летать. Некоторые бы посмотрели на него, как на придурка и покрутили у виска, другие бы в принципе не восприняли такой ответ всерьез. Но факт остается фактом. Чанёль летает большую часть своей жизни и ни за что не прекратит этим заниматься. Последние несколько лет его окружала одна только суматоха, вечная погоня за заработком и семейные скандалы. И вот однажды он сказал себе довольно, сказал себе прекратить делать то, что раздражает и заставляет напрягать извилины по поводу того, что его не интересовало от слова совсем. Чанёль сдался для того, чтобы собрать все свои силы и бросить их на то, что действительно хотел. Он мечтал стать фокусником. Фокусником и фантазером, способным удивить по меньшей мере 60 тысяч человек, что собирались на трибунах «большой песочницы». Чанёлю было двадцать, когда отец ударил его за то, что он ослушался. После этого Чанёль ушел из дома без лишних вопросов и сожалений. / Если бы Сехуна спросили, почему он учится на международных отношениях, а не где-то ещё, он бы конкретно вляпался. И задумался. Но ответил бы что-то по типу: «потому что не придумал ничего получше?», и да, с вопросительным знаком в конце, потому что каков вопрос, таков и ответ. И не то, чтобы ему совсем не нравилось то, что он делает, нет, просто он не тратит на это максимум своих усилий (хотя и прилагает большую их часть), но у него получается учиться. Вот и не бросает. А даже если и решит бросить, то куда он пойдет? К отцу напросится? Больно надо. К черту всё, жизнь у него, конечно, одна и второй не будет, но кто сказал, что ему обязательно нужно быть счастливым? Никто. Да и Сехуну это не нужно. Он думает только о том, чтобы поскорее сдохнуть. / Чанёль начинает летать. Летать так, как не может никто кроме него. Чанёль в своей стихии, он наслаждается каждым мгновением в небе, каждый пылинкой-песчинкой, вытряхнутой из-за воротника кожаной защитной куртки. Чанёль борется за свою мечту и побеждает. Судьбу, предрассудки, эти тупые общественный устои, запрещающие детям из богатых семей следовать своим путем, а не продолжать семейный бизнес. Чанёль чхать на все это хотел и чхал он на всё. Его мотоцикл, его железный конь, каждый болт, ввинченный и прикрученный им самим, этот драйв от проката, во время каждого не/удавшегося трюка, изюминка его номера, рёв двигателя, заглушаемый ревом толпы – всё это его жизнь и его будущее. И ничто не сравнится с этим. / Сехун ненавидит шумные тусовки, в отличие от его друзей – взбалмошных идиотов – он предпочитает тихие посиделки в пабе, в небольшой компании. Может быть, это передалось ему от консервативного отца, а может – от скромной матери, но ему действительно некомфортно находиться в гуще бесчисленной толпы. Поэтому Сехун решительно не понимает, что он тут забыл. Тут – в центре гудящей, жужжащей, взволнованной массы людей. От всех разит red bull'ом и дешевой текилой. Ни то, ни другое парень на дух не переносит и подавляет рвотный рефлекс от столкновения с жирным чуваком, ужравшимся по самые пончикряки. Сехун мысленно проклинает Луханя, заговорщицки пролепетавшего в их утреннем разговоре: «ты не пожалеешь, если все-таки придешь». Сехун уже жалел. И не важно, что там будет после. А о том, что же это будет, он и думать не хочет. / Бэкхён шумно и рвано дышал, подмахивая бедрами и постанывая, пока Чанёль грубо натягивал его на себя. Все голоса за дверью туалетной кабинки казались ему посторонними, не из этого мира и не в этом времени уж точно. Он отдавался этому пятиминутному траху, и всё, чего он хотел, это эмоционального насыщения, разогрева перед большим прокатом, ощущения своей власти над этим податливым парнишкой и над большой ареной. Он – король трюков. Он – фокусник и любимец толпы. Он – лучший из лучших. Чанёль знал, что сегодня определенно его день. Сегодня он покажет всему миру, всем домохозяйкам у телевизоров, своим родителям, самому себе, черт подери. Он покажет, что он достоин быть здесь. Достоин носить звание лучшего гонщика 2013. Это Мадрид, детка. Здесь ты либо на верхушке, либо в дерьме. / Странно было найти Луханя, лапающим какого-то рыжеволосого мальчугана. Хотя, как оказалось, мальчуган мальчуганом был только с внешней точки зрения: большие карие глаза, обрамленные пышными ресницами, пухлые губы, невысокий рост и вынужденная костлявость (было заметно, что он добился ее большим трудом и это доставило ему не мало хлопот. Сехун только не помнил, разве Лухану, наоборот, не нравились пухленькие хомячки, но он почему-то не сомневался, что старший откормит своего новоиспеченного друга). Сехуну с каждой минутой было скучнее и скучнее находиться в этом месте и он уже собирался уйти, когда Лухань схватил его за руку и потащил к проходу за трибуны. – Пошли, я хочу тебя кое с кем познакомить. И снова этот тон, заставляющий Сехуна чувствовать себя пешкой в чужой игре. / Чанёль вывалился из кабинки, на ходу застегивая ширинку и подваливая к умывальнику, споласкивая руки от спермы и пота. Закончив, он пригладил выбившиеся из общей укладки темные волосы. И хотя они не сильно отрасли с прошлой стрижки, Чанёль любил, чтобы все было идеально в его образе. Он выглядел безукоризненно, даже в окружении самых отстойных слоев общества. Он обернулся к Бэкхёну, который заправлял непослушную штанину в жокейский сапог, поставив ногу на грязный толчок. Бэкхён перехватил его взгляд и ухмыльнулся, проскальзывая пальцами по краю сапога и выуживая прозрачный пакетик с психоделиками. – Ты всегда знаешь, что мне нужно, – усмехнулся Чанёль, притягивая к себе парня и долго целуя его в губы. / Сехун думал, что все это вполне законно. То есть, что здесь нет ничего, что шло бы в разрез с законом и могло бы стать причиной для вызова копов, а то, что эти парни – конченные, безбашенные самоубийцы, день и ночь рискующие сломать себе руку/ногу/позвоночник/размозжить череп – он и так знал. И Сехун не представлял, что в этом есть хоть какой-то смысл, не говоря уже про банальную красоту. Парень чувствовал себя не в своей тарелке и хотел смотать концы как можно скорее, но. Лухань подводит его к каким-то парням, все сплошь экипированные и вокруг под цвет их костюмов расставлены мотоциклы. Сехун ощущает на себе шальные взгляды некоторых гонщиков и понимает – здесь пахнет зелеными-хвойными, тошнотворными энергетиками и выхлопными газами. Лухань кивает, мол, познакомься, и Сехун отвлекается от созерцания дерьма, в которое попал. Он смотрит на высокого парня, зажимающего в одной руке шлем, а в другой – косяк. Сехун хмурится, оценивая погрешности своего решения придти сюда и возможные пути к незамедлительному отступлению. Гонщик оглядывает его с ног до головы: от подошвы высоких сникерсов до обесцвеченных перекисью волос. Паренек рядом с ним, по левую руку, тоже не сводит с Сехуна своих кошачьих, настороженных, глаз. – Зачем ты притащил с собой младшего братишку? – фыркает кто-то из парней, но Сехун поглощен анализом глаз цвета темной карамели. – Ему вообще есть восемнадцать? – издевательски спрашивает кто-то, и Сехун замечает движение того парня, что по левую руку, и этого типа он не может игнорировать. – Есть. – резко огрызается он, вызывая смешок Луханя и замечая, как довольно и предвкушающе(?) сощурились глаза гонщика. – Тише, Сехуни, помни, ты говоришь со старшими, – усмехается Лухань, заметивший метнувшиеся от Бэкхёна волны агрессии. «Самка чувствует появление соперницы и пытается защитить своего самца» – мысленно трактует он его поведение и едва сдерживает смех. Он переводит взгляд на Чанёля и качает головой: «но, увы, самец изначально ей не принадлежит». – Сехун? – Чанёль растягивает гласные, и младшего насквозь прошивает электрический разряд от его баритона. – О Сехун, – поправляет он, хмурясь, потому что не хотел ни с кем заводить знакомства. – Тебе не нравится здесь, Сехун? – парень делает ударение дважды: на частице и на имени. Они не замечают, как все остальные перестают обращать на них внимание, потому что, кажется, большая часть этого разговора проходит на ментальном уровне, недоступном другим. Чанёль умеет заводиться с пол-оборота (во всех смыслах этого слова), а еще он до ужаса притязательный. Сехун небрежно кивает, а потом вдруг чувствует надобность пояснить: – Не люблю шумные сборища. К тому же этот, м, – он думает, как назвать то, чем занимаются здесь гонщики, и при этом не обидеть одного из них, – спорт, это откровенный протест. Здесь каждый хочет выделиться, но все равно рано или поздно калечит себя. Чанёль не может стереть с лица глупую улыбку. Сам не знает почему, но что-то в этом парне с ртутными волосами цепляет его. Цепляет настолько, что хочется быть безрассудным. Хотя Чанёль по жизни такой. – А разве не у всех в жизни так? – он делает вид, что серьезно воспринимает слова младшего, хотя от травы ему хочется смеяться даже от указательного пальца. – А? – Каждый рано или поздно калечит себя. В работе, в семье или в любви, – гонщик видит, как ему машут к выходу, и с шумом наполняет легкие кислородом, как бы в последний раз, – Мне пора. Чанёль кивает к старту и надевает прикус, шлем, а затем – очки. – Пожелаешь мне удачи? – голос его кажется грубым и нездешним, а Сехун чувствует себя ребенком впервые за последние несколько лет. – Удачи. Он улыбается сконфуженно и смотрит через стекло за искрящимся блеском в чанёлевских глазах. А Бэкхён стоит позади и завистливо кусает губы, потому что это он – тот, кто всегда желает Чанёлю удачи перед прокатом. / Бывает так, что шину сдувает от отлетевшего гвоздя или погодные условия мешают выполнению трюка. Но Чанёлю всегда было пофиг на все эти нюансы, он выходил и катал, с такой легкостью и напускной небрежностью, что всем оставалось только восхищаться его мастерством. Ему всегда удавалось поразить публику, показать самые немыслимые виражи, провернуть такой флип, что у судий отвисала челюсть, а арена взрывалась волнами и скандировала его имя: «ЧАН-ЁЛЬ!». Ради этих моментов он жил, ради этих дробил столько костей. Ради этого ушел из дома, бросил семью, страну, старых друзей. Но сейчас, когда он выходит на старт, он думает только о том, что сегодня в кармане он унесет победу. Он садится на мотоцикл и поправляет щиты на ногах. Все его тело пережевано в мясорубке несколько раз, но сегодня все пройдет гладко. Гладко и чисто, как всегда и как должно быть. Он не раскланяется перед зрителями, не сорвет с себя шлем и не наглотается этой грязи, от которой потом свернется его желудок, не заорет трибунам о том, как трахал все эти правила и порядки, и что его мечта – это его мечта, его цель, его компас, которому он будет следовать, в какое бы дерьмо он его не завел. Чанёль уже не изменится. Он заводит двигатель и жмет на газ, оборачиваясь за обесцвеченной макушкой в самый последний момент. Сехун задерживает дыхание и выходит, чтобы посмотреть за выступлением Чанёля. А Чанёль разгоняется до нужной скорости в считанные секунды, обводит препятствия и направляется на один из трампов. У Сехуна отвисает челюсть, когда Чанёль отпускает руль и раскидывает руки в стороны, зависнув в воздухе отдельно от мотоцикла, а потом, резко подтащив себя, снова принимает исходное положение. – «Holy Man», – просвещает его сбоку не менее восхищенный Лухань, а Сехун думает, что нет в этом нихрена святого. Он хочет перестать смотреть, но не может. Чанёль притягивает его, как магнит. Только от этого магнита пахнет галлюциногенной наркотой, грязью и неприятностями. А Сехуну не нужны неприятности и Чанёль ему тоже не нужен. Он фыркает себе под нос и зачесывает назад седые волосы, отбирая у Луханя банку с чем-то сомнительным, но необходимым Сехуну, хотя вот так напиваться какой-то дрянью не в его стиле. Но сегодняшний день весь не в его стиле, поэтому одним хреном больше, одним меньше – уже не важно. А арена взрывается криками и овациями, когда Чанёль прокручивается над мотоциклом в полете и приземляется без рук – судьи оценивают его высоко, а Сехун окончательно нарекает бесшабашным торчком и допивает содержимое луханевской банки. – Послушай, – говорит старший ему на ухо, наклонившись близко-близко, что Сехун чувствует всю концентрацию выпитого в запахе из его рта, – он ведь понравился тебе, да? Признайся, понравился же. Я впервые вижу тебя таким…пришибленным. – Заткнись, хён, и иди лобызайся со своими парнями. А ко мне не цепляйся, – отмахивается младший, скидывая руку Луханя со своего плеча. – Не будь грубым, а то я позвоню твоей маме и скажу, где ты сейчас ошиваешься. – Я весь дрожу от страха, – закатывает глаза Сехун и отпихивает пьяного друга от себя. – Несносный ребенок, – раздается смешок старшего в ответ, а потом слащавое: – Сюмин-а, иди сюда, я по тебе соскучился. Сехун обреченно вздыхает, опираясь плечом на косяк между въездами гонщиков. Он знает, что просто так не уйдет отсюда, как бы сильно не хотел. Потому что если они с Луханем пришли вместе, то и должны уйти вместе. Черт бы его побрал. А потом Сехун бросает взгляд на «песочницу» и видит взрослого парня, который играет в ней, словно малое дитя, веселится и ловит кайф от всего, что творится вокруг. Он видит Чанёля, полного энергии и оправданно счастливого. Чанёль готовится сделать последний трюк. Этот заставил многих успешных мотофристайлеров попотеть. Организатор как-то сказал: «тем, кто не имеет в запасе этот трюк, бессмысленно выходить на соревнования». Чанёль имеет и сделает. Он готов. Он разгоняется, въезжая на трамп, взмывает в воздух, переворачивая сто килограмм веса своего мотоцикла и слыша только стук своего колотящегося сердца, делает круг и возвращается в исходную, опускаясь на песок, провожаемый взрывом толпы и возвращенный в реальный мир. Заземленный мир, в котором он может летать. Сехун слышит громкий возглас ведущего «ЭТОТ ЧИСТЕЙШИЙ БЭКФЛИП ВОЙДЕТ В ИСТОРИЮ ВСЕГО МОТОФРИСТАЙЛА» и наблюдает, как Чанёль снимает шлем, неохотно и лениво, но Сехун замечает, что тот запыхался. Он думает, что Чанёль, наверное, агрессор в постели и что, дважды наверное, секс с ним это нечто сумасшедшее, а потом дает себе увесистую пощечину на глазах у всего народа и корит себя за лишние мысли. А Чанёль идет прямо к нему и на ходу выплевывает прикус, сгребая Сехуна своими большими руками. Младший от такой наглости задыхается и даже не успевает оттолкнуть гонщика, как его губы уже накрывают чужие, со вкусом мандаринов (откуда только?) и грецких орехов. Сехун до кошмарного состояния пьян, если начинает отвечать на поцелуй и мычит в чужой рот, когда нахальный язык (которому просто ни конца, ни края нет) проходится по его зубам, небу и щекочет его собственный. Чанёль расплывается в ухмылке, довольный собой, прокатом и всем миром, пьяный от эйфории, от успеха и от сочных сехуновских губ. Он вышел победителем. И не важно уже где именно: в рейтинговой таблице или в борьбе с непонятной тягой к этому дерзкому парню. А вообще гейские поцелуи на больших экранах посреди гонок – большая редкость. Лухань улыбается в шею Сюмина, отрывисто глядя за тем, как щеки Сехуна пунцовеют, а улыбка Чанёля перерастает в самодовольный оскал. – Сначала я подумал, что ты глупый ребенок с трагическими глазами ангела, – Чанёль крадется запыленными пальцами по светлой щеке Сехуна в его сизые волосы, мягко поглаживая кожу на виске. Сехун никак не реагирует, только хмурится. Он сейчас слишком смущен, чтобы огрызаться на нелепые мысли гонщика. – Но теперь я понял, что не только это меня в тебе привлекает. – А что ещё? – вздергивает бровь Сехун (просто к сведению, он все еще считает Чанёля придурком). Уже в меньшей степени (по многим причинам), но все же. – Всё, я думаю, – просто отвечает Чанёль и целует снова. Сехун не сопротивляется, наоборот – притягивает ближе, обнимая за шею. И ему плевать на широкие чанёлевские зрачки по темно-багряной радужке, плевать, что сегодня он уйдет не с Луханем, равно как и тот уйдет не с ним, плевать, что Бэкхён смотрит на них во все глаза и сжимает кулаки от злости, плевать на родителей и на то, что сейчас, наверное, их лица даже по телеку транслируют. А все потому, что у Чанёля есть то, чего нет и никогда не было у Сехуна. У него есть путь к мечте, к самому себе и безбашенная, сумасшедшая смелость. Глядя на него, Сехун понимает значение слова «фристайл» и «файтерс» и знает, что Чанёль обязательно научит его летать. /