x-fighters / freestyle

От автора: вы же не думали, что все закончится, так и не начавшись? «они должны быть вместе и точка. гонять на мотоциклах и трахаться» - эта глава тебе в посвящении. Спасибо, что не плакала над Бэкхёном. И спасибо, что ты веришь в меня и в чанхунов. И фангерлишь на них вместе со мной :з От автора [2]: и тут я перечитал и заметил две вещи. Во-первых, в первых главах было «Сехун», а в последних – «Сэхун». За это прошу прощения у особо привередливых в написании имен. Не знаю, какая муха меня укусила писать так а на этак, но на все воля Крисуса. Во-вторых, к пятой главе я все испортил. Ну да, каюсь, зафлаффил, с кем не бывает. А так спасибо всем, кто читал эту работу и в особенности тем, кто комментировал. Лучи бобров~ / Сэхун просыпается, когда слышит тонкий свист закипающего чайника и чей-то отдаленный, как будто нездешний, голос. Он нехотя приоткрывает глаза и щурится от яркого света незанавешенных окон. Солнце светит нещадно, хотя на дворе поздняя осень. Парень приподнимается и обнаруживает себя в кровати, весьма неожиданно знакомой кровати, надо сказать. – А, – Чанёль в джинсах, застегнутых на одной только молнии, и с влажными после душа волосами, побритый и невероятно сексуальный появляется в проеме с телефоном в руке, – он проснулся. Да, можешь не волноваться, я его подвезу. Сказать по правде, Сэхун чувствует себя ужасно неловко сейчас. Во-первых, потому что его взгляд ловит эти мучительно медленно ползущие капельки воды на восхитительном торсе гонщика, которые опускаются, опускаются, опускаются и скрываются за кромкой джинсов. Во-вторых, потому что он помнит вчерашний вечер слишком хорошо, что означает: его слезы и сопли на плече старшего, крепкие объятия, которые, кажется, могут закрыть и спрятать его от всего мира, что иногда так необходимо, горячие чанёлевские губы на своих и – что самое смущающее – целая ночь сплетенных между собой конечностей. – Как себя чувствуешь? – спрашивает Чанёль, оказываясь около постели как заправский ниндзя. – Хорошо, – кивает Сэхун. И это правда, хоть и дико смущает и нагоняет на скулы румянец, но это чувство более чем просто приятное. – Звонил олень, сказал, что твоя мать грозится оторвать голову сначала тебе, а потом ему, – усмехается он, наклоняясь к младшему. Тот от неожиданности резко шарахается в сторону, чем вызывает тихий смех. – Ты не думал сказать им правду? Чанёль дергает бровью, а Сэхун чувствует себя глупым ребенком рядом с этим зрелым парнем. Снова. – Нет, и не лезь в то, что тебя не касается, – грубо цедит он и прикусывает губу от раздражения, что не скрывается от внимательного взгляда темных глаз. – Тише, тише. Я не хотел задеть твои нежные чувства, принцесса, – усмехается Чанёль и резко тянет Сэхуна на себя. Недовольное выражение на лице младшего не производит на него надлежащего эффекта, и он просто целует раздутые в притворной обиде губы. Сэхун мычит и, как порядочная девица, упирается в широкие плечи в знак протеста, но, мысленно досчитав до пяти, сдается под напором чужого языка, приоткрывая рот. Чанёль целует жадно, но нежно, голодно, но лениво, он скользит языком по губам и немного по подбородку, позволяет себе вольность – царапает зубами тонкие бледные губы и прикусывает сначала нижнюю, а затем верхнюю. А после отстраняется, чем вызывает ещё большее негодование. Сэхун оторопело тянется за новой лаской, но старший только посмеивается, запечатывая на губах влажное прикосновение. – Я должен вернуть тебя домой в ближайший час, но если мы сейчас не остановимся, Сэхун, ты знаешь, что будет потом, – Чанёль поднимается с кровати и утягивает за собой парня, не выпуская его из рук. И пусть это останется секретом – что Чанёлю очень сложно расставаться с Сэхуном. Он окончательно потерялся в этом парне. Он идет на дно. – Ты не сможешь себя сдержать, – кивает Сэхун и осторожно облизывает губы. Чанёль усмехается про себя: ему достаточно одно взгляда, чтобы окончательно убедиться в невозможности сэхуновского характера. Он знает, но все равно провоцирует. Причем непонятно – то ли специально, то ли не отдавая себе в этом отчет. – Тема семьи запрещена, я правильно понимаю? – спрашивает гонщик, подводя парня к столу. Сэхун садится за стол, и перед ним ставят сносно подгоревшую яичницу с тостами и стакан молока. – Ты серьезно сам это приготовил? – ухмыляется парень, придвигаясь на стуле и хватаясь за вилку. Он уже не выглядит таким, как вчера – болезненно растерянным и расколотым на мелкие крошки. Чанёль берет на себя смелость предположить, что в этом есть и его заслуга. И все же Сэхун уходит от ответа, и Чанёлю это не нравится. Даже больше чем не нравится. – Я правильно понимаю, Сэхун? – настаивает он, и взгляд Сэхуна падает в тарелку. – Да, правильно. И я не понимаю, почему это для тебя имеет такое значение, – он говорит с некоторыми паузами, и Чанёль хмурится, опираясь на кухонную столешницу позади себя, машинально пытаясь принять устойчивую и уверенную позу – простая психология. – Моя семья, – Сэхун вздыхает и сжимает пальцами вилку, – всё намного сложнее, чем ты думаешь. Они просто возненавидят меня. А я этого не хочу. Чанёль молча кивает, мысленно засчитывая этому дню одну маленькую победу. Он заставил Сэхуна раскрыться, немного, но больше и не нужно. По чуть-чуть, каждый день, он узнает его и попробует помочь. Еще не знает в чем и не знает – как, но попробует. Обязательно. / Лухань по ту сторону телефонного звонка облегченно выдыхает. Сэхун нашелся – это уже что-то. Другое дело – нашелся он у Чанёля, что само по себе странно, учитывая их последние отношения и нескрываемое нежелание младшего продолжать общение с гонщиком, ну да черт с ним. Главное – этот засранец жив и с ним все в порядке. Лухань понимает Сэхуна, понимает его страх. Сэхун привязывается, более того, кажется, всё куда серьезнее – он влюбляется, и не заметить это может только слепой. Отсюда вся его фальшивая неприязнь к Чанёлю, отсюда – игнор и прочие несуразицы поведения. Сэхун боится, что о его отношениях с Чанёлем заговорят, что из этого раздуют грандиозный бум «Холодный принц О Сэхун и горячий байкер Пак Чанёль», что все социальные сети заговорят о нем и что, в конце концов, до его родителей дойдут эти гнусные слухи. Гнусные и правдивые слухи. Родители узнают, что их сын – мерзкий пидар. Что может быть хуже? И Лухань знает, что, если все раскроется, в чересчур традиционной семье его друга будет скандал. Всем скандалам скандал. И, судя по всему, этот день близится. Лухань просто надеется успеть оказаться в нужном месте в нужный момент, чтобы подставить плечо, и если понадобится – подставиться под удар самому. / Когда они спускаются на лифте к подземному гаражу, у Сэхуна в груди отчаянно бьется сердце. И по правде все причины можно списать на то, что Чанёль не выпускает его руку из своей. У Сэхуна потеют и противно скользят ладони, но когда он пытается вытащить свою руку из чанёлевской, тот только сильнее ее стискивает. А еще Сэхун прекрасно помнит, чем они последний раз занимались в этом лифте, как губы Чанёля скользили по его шее и как кислород таял между их языками, перетекая из одного рта в другой. Как беспорядочно шарили руки под одеждой, и как Сэхун терялся в ощущениях, поддаваясь сладости поцелуев, и как постыдно кончил, едва удерживаясь на подкашивающихся ногах. Чанёль замечает стушевавшегося Сэхуна и ухмыляется, в два счета смекнув причину такой резкой перемены его поведения. Он кидает взгляд на таблицу этажей, отмечая, что у них еще есть парочка в запасе, прежде чем толкнуть блондина к стене и впиться в его губы. Поцелуй выходит смазанным, потому что оба торопятся получить от него всё. Сэхун нетерпеливо откидывает голову назад и, снова больно ударяясь затылком и слыша тихий смешок старшего, цепляется за его плечи, притягивая ближе, теснее, интимнее. – Ты сводишь меня с ума, О Сэхун, – голос Чанёля звучит как предупреждение, но им обоим уже плевать. Правда, плевать. – Я не против сойти вместе с тобой, – выдыхает Сэхун, когда губы Чанёля скользят по подбородку, вниз, к нервно дергающемуся кадыку, в который тот впивается зубами с характерным рычанием, срывая с губ парня гортанный стон. Сэхун уже хочет окольцевать ногами чанёлевские бедра и, да, блять, трахнуть его прямо здесь и сейчас, но двери лифта разъезжаются, и Чанёль едва успевает оторваться от парня, когда их встречает ошпаренным взглядом добрая старушка с внуком из 237. – Доброе утро, – вежливо кивает Чанёль женщине, хватая растрепанного и перевозбужденного Сэхуна за руку и утаскивая к лабиринту выстроившихся рядами машин. Он подводит его к черному мотоциклу. К своему маленькому триумфу (Triumph Thruxton). – Это шутка такая? – выпаливает Сэхун вымученно. Нет, Чанёль действительно хочет, чтобы Сэхун терся своим стояком о его задницу, обтянутую в эти, черт бы их побрал, узкие джинсы? Чанёль посмеивается, прищуриваясь, и достает из кармана куртки широкие солнечные очки. Вторые он протягивает Сэхуну. –Тебе понравится, – загадочно обещает он и седлает мотоцикл. Мозг блондина на долю секунды затормаживает, потому что Чанёль необыкновенно естественно и органично смотрится за рулем этого железного зверя. Спустя мгновение Чанёль чувствует, как Сэхун садится следом. – Держись за меня, – говорит он, не убирая с лица специфической улыбки. Но, не ощутив крепкой хватки на своем поясе, Чанёль с удивлением отмечает, что Сэхун с ребяческим упрямством вцепился мертвой хваткой в выступ за своей спиной. – Лучше держись за меня, – советует он во второй раз, подавив смешок, и резко нажимает газ, одновременно отпуская сцепление. Сэхуна подбрасывает от резкого рывка, и он сам не замечает, как его руки смыкаются под курткой старшего. – Так-то лучше, – довольно хмыкает Чанёль, намеренно пропуская мимо ушей беззлобное сэхуновское «придурок» и чувствуя спиной приятную тяжесть чужого тела. Их мотоцикл срывается с места, сопровождаемый визгом шин и ревом мотора. / Лухань улыбается, как дебил, и бьет так, будто он на боксерском ринге и от этого зависит его жизнь. Сэхун обиженно потирает затылок и роняет взгляд под ноги, старательно его там выискивая. Чанёль над всем этим от души смеется, а Сюмин молча ест свое мороженое (при всем при этом скрывая глупую улыбку – уж кому-кому, а ему известно, как переживал и не находил себе места его парень). – Твоя мать сродни пиявке, – сетует китаец сокрушенно. Сэхун на секунду позволяет себе посмотреть на него исподлобья, а после – обнять, утыкаясь носом в плечо. И хотя младший ненавидит обниматься с Луханем, потому что тот нагло использует эту возможность и виснет на нем, как ленивец в брачный период, сейчас это нормально, потому что он действительно в необъятном долгу перед ним. И он очень ему благодарен. За всё. – Прости. Я знаю, порой она бывает просто невыносимой, – Сэхун снова виновато опускает глаза, но Лухань улыбается как ни в чем ни бывало и щелкает его по носу. – Забудь. Главное, что всё хорошо, – почувствовав, что ещё немного и за чрезмерную фривольность ему прилетит лихая доля люлей, старший спешит переключить свой прилив нежности на Сюмина, которому, собственно, только этого и не хватало. Сэхун смотрит на Чанёля и понимает, что сейчас самое время что-то сказать, но он совершенно не знает что. Потому что в голове неистово бьются все возможные просьбы и клятвы от «пожалуйста, не уходи» до «обещай, что останешься навсегда». Чанёль улыбается, замечая метания младшего и его растерянность, и говорит то, что давно должен был. – Если ты снова попытаешь сбежать от меня, я найду тебя и украду, принцесса. Сэхун, кажется, краснеет до кончиков ушей и не успевает помешать крепким рукам притянуть себя в объятия, когда Чанёль окончательно обезоруживает его своей улыбкой, заставляя язвительность на пару со скромностью воспитания капитулировать, а рассудительность размахивать белым флагом. – Клянусь, – шепчет Чанёль в губы парня и накрывает их своими. Он целует так чувственно и несдержанно, что Лухань даже прекращает слизывать мороженое с лица Сюмина, присвистывая, а тот, в свою очередь, нарочно пачкать щеки. / А потом случается то, чего все боялись. Вернее, это, конечно, меньшее из зол, но все же. Сэхуна ставят под домашний арест. И его родителям похрен, что он взрослый парень. Им похрен, что Сэхун ненавидит жить по распорядку: дом – универ, универ – дом. Они даже запрещают ему видеться с Луханем. Они запрещают ему почти всё, что может позволить себе молодой парень в цветущем возрасте. А всё из-за следа чанёлевских зубов на шее. Хорошо, что они хотя бы не заставили его раздеться, дабы продемонстрировать все тело на наличие таких вот отметин. Не хватало ещё сгореть со стыда. В таком скучном режиме проходят три дня. Три дня беспрекословного посещения пар, три дня молчания телефонов и запароленного компьютера, три дня самозабвенной мастурбации в душе, учитывая, что родная мать едва ли не караулит по времени, сколько Сэхун затратил на помывку своего пениса. Нет, ребята, так жить нельзя. Сэхун падает лицом на кровать, раскидывая руки и ноги, бубня себе под нос всю ту нецензурщину, что столько лет бережно копил в своем словаре гаденьких словечек. Он уже практически отрубается от недостатка кислорода, когда слышит странный звук. Странный звук, исходящий от окна. Странный звук, который, если повернуть голову и присмотреться, выглядит точь-в-точь, как ненормальный, совершенно безбашенный Пак Чанёль. Сэхун подлетает на кровати, путаясь в собственных ногах и в последний миг умудряясь выставить руки вперед, не раскрасив нос об паркетный пол. Он распахивает окно и давится своим возмущением, когда сухая и шершавая ладонь накрывает его рот. Он чувствует на языке крупинки песка и запах машинного масла, грецких орехов и мандаринов (откуда только?). Чанёль отнимает свою руку от его лица, только когда окончательно удостоверяется, что младший не поднимет кипишь. – Я же предупреждал, что украду тебя, – улыбается он, наступая на Сэхуна. Тот пятится на автомате, потому что Чанёль выглядит чертовски убедительно и глупо сомневаться в том, что он может, а что – нет. – Сейчас не самое лучшее время, – пытается вразумить он (ему показалось или чанёлевские глаза и впрямь горят маниакальным блеском?), не сводя настороженного взгляда от гонщика, но натыкается на угол кровати, неуклюже его огибая и вслепую отступая назад. Чанёль облизывается, прищуриваясь. Он пытливо оглядывает парня: домашние асфальтовые штаны и белый вязаный свитер с v-образным вырезом, взъерошенные выжженные волосы и решительный взгляд. Гонщик не может удержаться от ухмылки, и в этом его жесте Сэхун ловит свою неизбежность. – Чанёль, родители сейчас дома. Уходи, пожалуйста, – просит парень серьезно и осторожно, подбирая слова, чтобы не обидеть. Но старший не выглядит убежденным, и они все еще играют в кошки-мышки: вот только Сэхун упирается в скользящую дверцу шкафа-купе, а Чанёль нависает над ним, обдавая губы дыханием и окуная с головой в океаны своих глаз. Теперь они оба идут на дно. Сэхун почти задыхается. – Пожалуйста, уходи, – с каждой секундой в его голосе все меньше твердости, а желание прогнать Чанёля высыпается, как песок из часов, и Сэхун не хочет их переворачивать. Еще один день без прикосновений Чанёля – невыносимо. Сэхун почти ощущает это – то, как сжимается сердце, когда мягкие губы находят его. Как тянет внутри от предательского чувства неправильности, порочности и бесстыдного желания не прекращать, не останавливаться, не отпускать. И в ту минуту – когда Сэхун цепляется за ворот жесткой кожаной куртки и впивается своими губами в чужой рот, сцепляясь языками и пошло мыча в поцелуй, когда холодные от морозного ветра пальцы скользят под его свитер и обжигают прикосновениями теплую кожу, когда Сэхун осознает, что Чанёль карабкался к нему на четвертый этаж по выступам из искусственного камня и что, если бы что-то пошло не так, он бы уже никогда не смог целовать его вот так и обнимать, прижимаясь всем телом – он понимает, что Чанёль научил его. Чанёль научил его летать. И в ту минуту дверь в его комнату открывается, и в комнату заходит мать. / Лухань цепляет младшего под руку, когда тот пытается улизнуть через третий корпус. У того на лице следы бессонницы, усталости (читай: измождения) трехдневных слез (?) и почти сошедший приклад отцовской руки. Лухань поджимает губы, боясь спросить и услышать то, что хочет меньше всего. Но Сэхун мягко улыбается, не поднимая взгляд, и вынимает свою руку из не/крепкой хватки лучшего друга. Старший вроде и хочет что-то сказать, подбодрить и дать надежду, но не может. Здесь он бессилен. Здесь бессилен даже Бог. Лухань несколько секунд провожает сэхуновскую спину взглядом, прежде чем сорваться со всех ног и притянуть к себе, обнимая и смаргивая непрошенную влагу. Он выпускает его из своих рук, только завидев знакомые тонированные стекла подъезжающей машины. Он приглаживает разметавшиеся ртутные пряди и говорит: – Мне так жаль, – и Сэхун безмолвно кивает в ответ. / Чанёль звонит, но все телефоны Сэхуна заблокированы. Социальные сети оповещают, что последний раз пользователь был в сети четыре дня назад, в тот день, когда Чанёль наглотался наркоты и нарушил все правила дорожного движения, подразнив средним пальцем все городские видеокамеры. В тот день все заслонки были сорваны, а все грани стерты. В день, когда полицейские буквально выволокли Чанёля из чужого дома под предлогом незаконного проникновения в частные владения и плюс ко всему множественные нарушения на дорогах. Но хуже того – взгляд, которым Сэхун его провожал: поверхностный, пустой и безразличный. Словно из него вынули душу. Словно у него отобрали причину жить. Чанёлю всегда было плевать на чужое мнение. Плевать, что о нем говорили и, тем более, о чем шептали. И да, Чанёль не скрывал, что он гей. Ни секунды. Кому вообще это нужно? Именно поэтому он не понимал, почему Сэхун так держится, так цепляется за свою уязвимость перед правдой. Поэтому Чанёль просто надеялся, что Сэхун справится. И что однажды он снова окажется на пороге его квартиры. / Когда Сэхун возвращается с учебы, то понимает, что больше не может. Не может притворяться нормальным. Не может подчиняться тупым общественным моралям. Не может всю жизнь провести в заточении, когда любой шаг в сторону – расстрел. Нет, серьезно. Хватит с него. И эти международные отношения, кстати, фуфло полное. Он хочет туда, за запахом зеленых-хвойных, red bull'a и машинного масла, за хрустом крупинок-песчинок на зубах и улыбкой на 99% поражение. И, если пораскинуть мозгами, у Сэхуна достаточно образования и предрасположенности к некоторым дисциплинам, чтобы найти свое место в мире. Главное он уже нашел, дело осталось за малым. / Чанёль раскуривает косяк, прикрывая глаза и прослеживая взглядом витиеватые волоски дыма, тянущиеся от скрутки. За его спиной бурлящий шум толпы и гудение мотоциклов – ребята готовятся на старт. Парень же по обыкновению сносит себе крышу травой, разнося по крови жгучее удовольствие и призрачную эйфорию. Он достает из внутреннего нагрудного кармана телефон, проверяя почту и усмехается: Бэкхён прислал очередную фэйловую фотку с прикрепленным смайликом «:D», и Чанёль надеется, что у него правда все хорошо. Он отвлекается от экрана как раз тогда, когда к нему подходит мрачный Лухань. Чанёль внутренне напрягается. – Ты видел его? – спрашивает гонщик, следя за реакцией старшего. – Он…, – начинает Лухань, но подняв на Чанёля взгляд, тут же теряется, стряхивая на глаза темно-шоколадную челку. – Нет, черт подери, я не могу врать ему, когда он так на меня смотрит, – взвывает он сокрушенно. Чанёль непонимающе хмурится, но тут же осознает всю комичность ситуации. Сэхун стоит от него в паре шагов и со вздохом отдает Сюмину проспоренную десятку (и неважно, что он знает, что эти двое сговорились против него, и то, что они знают, что Сэхун знает – тоже неважно). Пришла очередь Чанёля обескуражено улыбаться. – Как? – только и может спросить он, когда Сэхун подходит и сцепляет пальцы замком на его шее. – Зачем мне все эти люди, детка, если ни один из них все равно не ты. – говорит Сэхун, улыбаясь и запутывая пальцы в каштановых волосах. Чанёль давит смешок, ища в глазах парня возможный подвох, но не найдя, накрывает чужие губы своими, со вкусом грецких орехов и мандаринов. Тем вечером большие экраны снова транслируют гейские поцелуи, а Чанёль летает выше неба, не боясь исполнять двойной бэкфлип и надрать всем задницу, потому что сегодняшний прокат он посвящает Сэхуну. / the end.)