Красиво разыгранная партия

— 1 -

      Когда мы переехали в Озуэстри, мне едва исполнилось одиннадцать.       Моими первыми словами при виде бабушкиного мрачного старинного поместья из грязно-серого камня, оплетенного пожухлым плющом, было требование вернуть меня обратно в Индию немедленно, и за подобное нахальство я осталась без десерта и до конца недели не допускалась в библиотеку. Безжалостная пытка по меркам семьи Принц. Как могла я справится с напавшей на меня хандрой, если мне даже не позволено было сбежать в мир фантазии? Тем же вечером мама пояснила, что леди Принц (она никогда не разрешала называть себя «бабушкой», считая, что от подобных плебейских обращений ее благородная кровь может скиснуть) сильно оскорбили мои неосторожные слова. И что мне лучше бы научиться, наконец, держать рот на замке.       В общем, от Англии я осталась не в восторге.       Да и как могло быть иначе? После головокружительно ярких красок Дели и индийского Министерства Магии, где в высоком каменном своде, оплетенном лианами, щебетали разноцветные попугаи, а сверкающие мозаики на стенах разыгрывали сцены древних сражений, прибыть в дождливую морось Лондона было все равно, что лишиться зрения.       Стоя под пронизывающим ледяным ветром в окружении пустых бескрайних полян поместья, я смотрела на родителей в надежде на то, что сейчас они рассмеются и объявят все глупой шуткой.       Вместо этого отец подтолкнул меня к дому ладонью:       — Ну, вперед, лошадка, а не то Прия заберет себе лучшую комнату.       Отец называл меня «лошадкой» из-за того, что я вечно фыркала, когда люди говорили глупости. Вот как сейчас, например.       Потому что Прия и так заберет себе лучшую комнату — она старше и красивее, леди Принц любит ее сильнее, и ей всегда достается самое лучшее.       Как и следовало ожидать, я получила комнату на третьем этаже с одним окном, выходящим на пустынную подъездную дорожку, а Прия — спальню напротив, с тремя французскими окнами, собственным балконом и видом на цветущий сад. Я не жаловалась: моя была ближе к библиотеке, которая, разумеется, поначалу в качестве наказания была закрыта, так что я просто ходила вокруг, облизываясь, как кот рядом с забытым на столе куском мяса. Зато потом…       В Озуэстри уже три поколения никто не жил, но все Принцы исправно переправляли занятные книги из Индии в Англию для пополнения библиотеки, а домашние эльфы тщательно следили за их сохранностью. И я оказалась первой Принц, получившей к ним доступ — успела даже раньше мамы, хотя та прослыла бы жутким книжным червем, если бы была чуть менее красивой. Летом я почти переехала в библиотеку — притащила одеяла и подушки, соорудила себе гнездо около камина и просила эльфов приносить мне туда ужины и обеды, появляясь только на завтраках. Леди Принц от этого бесилась, но родители не слушали точно также, как когда она обещала проклясть обоих, если они поженятся.       Уже после поступления в Хогвартс я задавалась вопросом: были бы мы менее странными, если бы прожили в Англии всю жизнь, или на некоторую чудаковатость моего семейства место обитания никак не влияло?       Потому что в рядах английских чистокровных семейств мы выглядели, как полосатохвостые зеленые голуби среди своих городских серых собратьев.       В списке «священных двадцати восьми» Принцы не числились. Леди Принц говорила — это потому, что ни одного представителя не было в Англии, когда список составляли. Мама обычно отвечала, что эта причина воловьего дерьма не стоит, и если Принцы точно так же трахали все, что движется, в Англии, как делали это в Индии, то дело отнюдь не в присутствии или отсутствии.       Вот такая она, моя матушка.       Леди Принц ненавидела ее всеми фибрами своей английской души, потому что мама была слишком индианка, пусть даже имя носила воистину шекспировское — Порция. Она была из чистокровного индийского рода Панди, настолько древнего, что родословная Принцев рядом с ним выглядела, как карликовый кустарник около баобаба. Леди Принц это жутко раздражало. Она, застрявшая в викторианской чопорности, не могла простить моей матери длинного мундштука, крепких словечек и трепета перед магловскими изобретениями. А еще — ее красоты и густой, отнюдь не «скисшей» крови. Принцы, уже несколько поколений подряд женившиеся на индианках, по-прежнему оставались бледными и блеклыми рохлями с волосами цвета разбавленной горчицы и коровьими длинными ресницами, но вот мой отец привел в семью Порцию, а она раздвинула ноги и вытолкнула из себя сначала Прию, а затем меня — смуглых, черноволосых и густобровых, с отнюдь не английскими горбинками на носах.       Мой отец, как и всякий англичанин, доживший до седых волос рядом с собственной матерью, был полнейшим тюфяком. Поневоле оказавшись зажатым между двух женщин, борющихся за главенство в семье, он непрестанно метался то на сторону матери, то на сторону жены, в итоге потеряв уважение обоих. Он, в общем-то, был неплохим. Мне нравился. Добрый и забавный, умел рассказать старую шутку так, что я смеялась, даже если слышала ее уже трижды. И у него был красивый голос. Когда ты видел его впервые, ни за что на свете не догадался бы, что он поет колыбельные приятным низким баритоном и может убедительно зачитывать Шекспира по ролям. Мы с Приеей были уверены — мама в его голос и влюбилась, иначе нет никакой причины, почему она за него пошла.       Моя сестра… о, моя сестра. Моя боль, заноза в пальце, мозоль на пятке, огромный прыщ, выскочивший прямо на кончике носа. Она была великолепна. Она вытянула из матери всю красоту, ни оставив мне ничего, кроме неумения держать язык за зубами, и явилась на свет воплощением богини Лакшми. Ей досталось изысканное имя — меня назвали скучным «Эйлин» в угоду леди Принц. В Прие все было прекрасно — тонкие смуглые запястья, огромные темные глаза под густыми черными ресницами, драгоценный шелк волос, грация в движениях, мягкость в голосе… не было ни одного человека, которого она не влюбила бы в себя с первого взгляда. И леди Принц так возгордилась ею, что даже простила то, из чьего чрева любимая внучка появилась на свет.       Мне она не прощала ничего.       — Неказистая, — предъявляла она матери и брезгливо тыкала мне в плечо пальцем, словно я была подгнившим плодом, пока мы с Прией стояли, завернутые в традиционные новые сари. — Лицом не вышла. Костлявая. В какой шелк не ряди, толку не выйдет.       Мать выпускала изо рта струйку пурпурного дыма и смеряла меня долгим томным взглядом из-под тяжелых век. Но ничего не говорила.       Впрочем, леди Принц было невдомек, что постоянными похвалами Прие за мой счет она оказала сестре плохую услугу: я стала материной любимицей. Именно поэтому могла спокойно жить в библиотеке, просыпаться когда захочу и по ночам таскать из кладовки сладости.       Вот что представляла из себя семья Принц, по неизвестной причине когда-то выпавшая из «священных двадцати восьми», в июле тысяча девятьсот сорокового, когда последние ее представители вернулись на английскую землю.       Осенью меня отдали в Хогвартс, где я с помощью нелепой говорящей шляпы оказалась зачислена на змеиный факультет; где однокурсники, надменно посмеиваясь, прозвали меня «потерянным Принцем» — считали, что это забавно, тугодумы, — и где я поняла, что ужасна в квиддиче, но зато хороша в плюй-камнях. Прия в школу не пошла. До этого она была на домашнем обучении, занималась вместе с бабушкой и не хотела что-то менять ради всего пары лет в школе.       Зимой того же сорокового я впервые посетила особняк Блэков в Чешире.       Воистину черный день моей жизни.       Я не хотела туда ехать. Провести предрождественские выходные в доме пресных английских чистокровок вместо того, чтобы, укрывшись одеялом, читать сутки напролет, закусывая свежими приторно-сливочными бурфи? Нет, спасибо. Дайте мне бурфи, мою «Легенду о царе Бхаллатии и кимпурушах» и отстаньте, будьте добры.       Но когда это хоть что-то случалось по-моему? Поллукс Блэк оказался давним приятелем отца по переписке, и у него была дочь одного возраста с Прией, так что их очевидно хотели свести, чтобы сделать лучшими подругами, раз уж для брака ни у одной из них недоставало члена.       Одной Прие ехать было немыслимо — это попрание всех правил приличия. Кроме того, выяснилось (пояснила это всем леди Принц во время весьма громкого и недружелюбного ужина), что непозволительно дочери появляться в гостях в сопровождении одного только отца. Все вокруг решат, что ее мать гулящая, и бедняжку ждет незавидное будущее. Я вспомнила, сколько раз леди Принц отправляла меня одну к подругам, но ничего не сказала.       Так и вышло, что двадцатого декабря мама сначала недовольно вздыхала, втискиваясь в роскошное вечернее платье от Гилберта Адриана, а потом с такими же недовольными вздохами выпутывалась из него, потому что леди Принц устроила истерику, представив, как невестка является перед Блэками в магловском наряде.       Особняк Блэков, Альмагест, оказался более мрачным, чем наш. Витражные окна со звездными узорами, каменные лианы невиданных цветов, ползущие по остроконечным аркам, черный мрамор плит, траурное приглушенное журчание фонтанов — минуя витиеватые кованые ворота, вы словно попадали во двор готического храма.       Нас с Прией тут же отправили наверх, в затянутую зеленым шелком игровую комнату, где у покрытого изморозью окна расположился стол с резной шахматной доской. Скупой сероватый луч зимнего солнца мягко отражался на фигурках, расставленных посреди застывшей в цугцванге партии. Я села за стол и принялась разглядывать в окошко замысловатый лабиринт из живой изгороди, запоминая открывшиеся сверху проходы, Прия, нервно комкая в пальцах пояс шелковой юбки, ходила по комнате кругами. Она волновалась так, словно ее выдавали за древнего старика, а не знакомили с ровесницей.       — Не мельтеши, — попросила я, — а то Вальбурга Блэк увидит тебя покрасневшей и запыхавшейся и решит, что ты тут отжималась.       Прия даже не огрызнулась — настолько была не в себе.       Мы прождали больше часа, маясь от безделья, пока дверь в игровую внезапно не открылась, и на пороге не возникла темноволосая девушка в шелковом халате-кимоно в сопровождении морщинистого домового эльфа.       В ней сразу чувствовалась порода — когда леди Принц говорила так о ком-то раньше, я все не могла взять в толк, что имеется в виду — люди ведь не лошади, — но теперь до меня дошло. Это когда голову держишь так высоко, словно к шее деревяшка прикручена, но при этом так небрежно и так естественно, что не возникает сомнений — невидимая корона на макушке никаких неудобств тебе не доставляет.       В Вальбурге Блэк просто кипела энергия, даже когда она не двигалась, только щурила вытянутые к вискам глаза цвета серебра, смеряя Прию насмешливым взглядом. Даже тогда в каждой линии ее высокого, гибкого тела полыхало пламя неуемной жажды действия, жизни, слова…       Много позже я поняла, что с первого взгляда Блэков можно было или безумно полюбить, или страстно возненавидеть.       На свою беду я попала в первую категорию.       Я не могла оторвать от нее взгляда. Не только из-за захватывающей, лишенной приземленности красоты, из-за хищной грации движений и яркого жестокого блеска в глазах. Дело было в потаенной, влекущей опасности, которую она источала подобно аромату Амортенции. Как Темные искусства, которые манили к себе и в то же время пугали, посылая по коже оторопь. Если бы существовали темные вейлы — не белокурые нежные создания, а что-то совсем иное, дикое, жуткое — я бы заподозрила, что Вальбурга Блэк одна из них.       Прия была в ужасе. Один взгляд, ни единого слова — но моя сестра застыла мышкой перед облизывающейся кошкой. И я поняла, что для нее все пропало.       Блэк сложила пухлые алые губы в ухмылку.       — Я слышала, — начала она резким звонким голосом, обращаясь к Прие, — что ваша семейка так одичала в джунглях, что начала спариваться с обезьянами. Поэтому вы такие чернявые.       Нижняя губа у Прии задрожала: она вот-вот была готова разреветься. Шелковый поясок на юбке скомкался до состояния смятой на уроке шпаргалки. А Вальбурга Блэк наблюдала за тем, как моя сестра едва сдерживает слезы, с нескрываемым жадным наслаждением. Она была в восторге. Она упивалась чужими страданиями. Вот такой она была злобной сукой уже в пятнадцать.       Я нахмурилась. Я не любила сестру, это правда, но позволить какой-то нахалке оскорблять ее и всех Принцев в придачу?       — А я слышала, что твоей семейке, может, и не помешало бы спариться с парочкой обезьян, а то вы так увлеклись инцестом, что следующее поколение будет пускать слюни и ходить под себя!       Острый взгляд-игла, до того не замечавший меня, впился в лицо. Я нахально вздернула густую черную бровь — дерзкая двенадцатилетка, бросившая вызов дочери самого влиятельного английского семейства.       Боялась ли я ее? Нет. Я знала, что вновь не удержалась и ляпнула лишнее — поняла это по свистящему звуку, с которым Прия втянула носом воздух — но мне, в общем-то, было все равно. Прию Блэк в подруги не хочет, это ясно как Люмос на кончике палочки. Что до моей репутации в обществе… ею все равно никто не стремился заниматься. Конечно, леди Принц будет в ярости…       Хм, может, и стоит сказать еще что-нибудь, пообиднее.       Я сидела за шахматным столом, покачивая в пальцах черного ферзя, Вальбурга Блэк сверлила меня взглядом, Прия возмущенно пыхтела. Все это длилось минуту или две, а потом я услышала тихий смешок и от удивления вздрогнула.       Лицо Вальбурги — портрет готической страдалицы — смягчилось, и она, щелкнув пальцами, подозвала к себе эльфа.       — Кричер, уведи с глаз моих долой эту реву, — брезгливо махнула она рукой в сторону Прии, — и принеси мне и моей подруге… как там тебя?       — Эйлин.       — Прекрасно. Принеси мне и моей подруге Эйлин чая и пирожных, тех, что из Франции, с заварным кремом.

— 2 -

      С тех пор я стала лучшей подругой Вальбурги Блэк, и моя жизнь изменилась, как будто мне примерили хрустальную туфельку, просто так, на всякий случай, а она взяла и оказалась впору.       С рождественских каникул в Хогвартс я вернулась уже не «потерянным Принцем», неказистой чудачкой с нездоровой любовью к плюй-камням, а Эйлин, загадочной эксцентричной подругой самой Вэл Блэк.       Удивительно, как правильные друзья могут повлиять на твое положение. Вчера я еще была никем, и декан путался, называя меня то Энид, то Элис, а сегодня в моей сумке уже лежало приглашение на встречу «Клуба Слизней» — изящный прямоугольник изумрудного картона с серебряными чернилами. Вчера однокурсники подкидывали мне лягушачью икру в парту и дергали за черные косы, а сегодня уже угощали драже и восхищались длинными ресницами.       Со мной даже начали флиртовать. Не сразу же, разумеется. Через пару лет, когда под моей школьной формой стали появляться намеки на грудь (бедные мои ухажеры, они тогда еще не понимали, что намеками все и ограничится). Эйвери звал меня в Хогсмид, чтобы выпить сливочного пива, Сигнус Блэк — младший брат Вальбурги — приглашал на Йольскую вечеринку, а когда Альфард, еще один брат, средний, представил меня своему однокурснику Тому Реддлу, самому очаровательному парню, которого я видела что до, что после — тот галантно поцеловал мне руку и процитировал двустишие из Тируккурала. В оригинале.       Прия говорила, что я преувеличиваю свою популярность, но она просто завидовала. В Слизерине, где каждого ученика оценивали, как породистого жеребца на скачках, и ты запросто мог скатиться в самый низ пищевой цепочки только из-за кривых зубов или косящего глаза, единственным спасением для девочки вроде меня были нужные связи. Или дьявольский ум и изворотливость — за них могли простить даже неидеальную родословную.       У меня оказалось и то и другое, так называемое «слизеринское уродливое бинго».       На моем факультете каждый третий был либо близким кровным родственником Вальбурги, этой самопровозглашенной принцессы семьи Блэк, либо дальним, потерявшим право на громкое имя. В списках учеников Блэки были на каждом курсе — со мной, например, учился ее троюродный кузен Орион, единственный прямой наследник, будущий владелец всех богатств и титулов. Вальбурга считала его пресной зефириной, и отзывалась всегда немного презрительно. Я была с ней согласна. Орион напоминал мне моего отца, и хотя именно поэтому и был мне симпатичен, я тем не менее разделяла мнение каждого ученика Слизерина — Вальбурга стала бы куда лучшей наследницей.       Даже после того, как три года спустя Вальбурга покинула стены школы, на меня все еще распространялся ослепительный ореол ее популярности, настолько сильный, что на четвертом курсе Том Реддл, тогда уже не просто очаровательный юноша, а буквально король всея Хогвартса, даже пригласил меня в свое маленькое тайное сообщество. Они называли себя «Вальбургиевы рыцари» — небольшая шутка, придуманная Томом. Связана она была с тем, что любой ученик Слизерина всегда вился рядом с Вальбургой, готовый выполнить любую ее прихоть, и Том — единственный, кто держался с ней наравне и получал за это безграничное уважение — беззлобно посмеивался над их кавалерством.       Я не попала в «Вальбургиевы рыцари», хотя и очень хотела: всякие подпольные кружки я обожала с тех пор, как впервые открыла том «Полнейшей и подробнейшей истории секретных сообществ, орденов и дружин». Но почти все встречи пересекались по времени с тренировками в клубе плюй-камней, и я, к тому времени уже капитан школьной сборной, не могла позволить себе их пропускать.       За время моей учебы в большом мире успело одновременно пройти две войны — одна, магловская, с Германией и ее союзниками, вторая, волшебная — с темным волшебником Гриндевальдом, но я не вникала ни в ту, ни в другую. Мое время занимали уроки, плотные ужины в Большом зале, школьные спортивные соревнования и редкие переписки с семьей.       В тысяча девятьсот сорок седьмом я выпустилась из школы, с отличием сдав большую часть ЖАБА. Вэл пришла поддержать меня на выпускной — ослепительно красивая взрослая девушка в новенькой приталенной мантии из бирюзовой тафты. Альфард и Сигнус пришли вместе с ней и протащили тайком бутылку Огденского виски двадцатилетней выдержки и коробку кубинских сигар. Я встретила первое утро взрослой жизни, наблюдая за рассветом с берега Черного озера, пьяная и веселая, с головой, кружащейся от открывшихся перспектив и горького пряного дыма. Мы с Альфардом сидели, погрузив ноги в воду, и лениво обсуждали, куда бы я могла пойти работать, пока Сигнус выводил фальшивую балладу об Одо-герое, а Вальбурга заливисто над ним смеялась.       Я никогда прежде не была счастливее, и как оказалось впоследствии, никогда уже и не буду.       После этого я не видела подругу семь лет.       Неделю спустя она уехала в традиционное для ее семьи кругосветное путешествие, которое с легкостью могло продлиться и год, и два, и даже больше — все зависело от желания юного Блэка и готовности патриарха семьи финансировать эту затею. Так, Альфард уезжал на два года и вернулся, переполненный историями о древних артефактах Востока и затерянном в пустыне волшебном городе, а вот Сигнус не продержался и полгода — причина, скорее всего, была в тонкокостной улыбчивой Друэлле Розье, писавшей ему письма каждый день. Обычно это путешествие происходило сразу же по окончанию школы, но глупое семейное правило, заведенное еще Финеасом Найджеллом, гласило, что дочь семейства не может отправиться в путешествие раньше, чем последний наследник мужского рода.       — Скорее всего, он специально придумал это правило, — кривила губы Вэл, собирая в чемоданы свои парадные мантии и кофры с украшениями, пока я сидела, забравшись с ногами на ее роскошную кровать в Альмагесте. — Старый женоненавистник разумно рассчитал, что к тому времени, как последний наследник вернется, любая девица уже взвоет от скуки в родных стенах и поспешит выскочить замуж. Как мне повезло, что Орион согласился взять меня с собой!       Она необычайно гордилась тем, что сумела обойти традицию, упросив поехать вместе с Орионом сейчас, а не на следующий год, и хотя меня так и подмывало заметить, что она все равно потеряла целых пять лет, я сдержалась. Вальбургу так осчастливила предстоящая поездка, что она стала непохожа на себя саму: обычно бледные щеки плебейски раскраснелись, глаза сияли блеском, способным сравниться по яркости со звездами, давшими имена Блэкам. Она была живой, веселой, без капли притворного высокомерия. И пусть она не заметила того, насколько подавленной при этом выглядела я, вяло перебирая шоколадные конфеты в коробке, я простила это без сомнения, едва только оказалась стиснута в крепких восторженных объятиях и чуть не захлебнулась запахом олеандра, корицы и жасмина.       Я была почти в отчаянии. Зла. Расстроена. Испугана. Мне хотелось обвинить Вэл в предательстве, в том, что она бросает меня в стылой Англии, чтобы самой загорать на Лазурном берегу, поджаривая бока по соседству с кузеном-зефириной; в том, что она наверняка забудет меня, едва найдет новую волоокую подружку — испанку, итальянку или, может, египтянку, а я буду покорно ждать ее как собачонка, каждый день покрываясь тонким слоем пыли в темной библиотеке сырого поместья в Озуэстри. Мне хотелось ударить ее по бесстыдно раскрасневшимся щекам. Схватить ее за плечи и встряхнуть как следует, чтобы тщательно уложенные над высоким лбом кудри растрепались. Уткнуться лбом в тонкую, почти острую ключицу и залить слезами новенькую мантию от «Твилфитт и Таттинг».       Я ничего из этого не сделала. Даже не сказала: знаменитое едкое красноречие внезапно отказало мне. Я могла только криво улыбаться, невпопад кивая в ответ на все, что она говорила.       Я знала: едва только Вальбурга покинет Англию, я исчезну из волшебного общества, словно меня в нем и не было. Больше никаких вечеринок у громкоголосого Эйвери, чаепитий в доме Гринграссов, пикников на заднем дворе Блэков… про меня все забудут, как про ультрамодный в прошлом сезоне фасон «летучая мышь».       Так оно и получилось. Устав бесцельно слоняться по поместью, слушать упреки леди Принц и насмешки Прии, от нечего делать я согласилась на работу в Официальном клубе игроков в плюй-камни в Министерстве лишь для того, чтобы подтвердить то, что и так давно знала: плюй-камни были самой непопулярной игрой в волшебном сообществе. Я проработала там все семь лет, за которые не сделала ровным счетом ничего выдающегося, только заработала гастрит и темные круги под глазами. Из родительского дома я переехала в квартиру в Лондоне, которую сдавала пожилая леди, очевидно, до меня державшая там штук пятьдесят кошек. Мне невыносимо было оставаться в Озуэстри: я перечитала всю библиотеку, переругалась с леди Принц по всем возможным поводам, и даже побывала самой унылой подружкой невесты на свадьбе Прии, которой повезло выскочить за одного из сыновей Патилов.       Бал закончился, часы пробили двенадцать, и моя жизнь превратилась в тыкву, потому что фея-крестная умотала на заграничное рандеву, махнув на прощание хрустальной туфелькой.       Я, и без того далеко не ослепительная красотка, осунулась, похудела до торчащих ребер, перестала заходить в магазины мантий, чтобы оценить новые коллекции, и порой даже забывала расчесаться перед выходом на работу. Какой в этом был смысл? В отделе помимо меня работали только круглый как бочонок Галактион Броггс с бородавкой на носу и капитан английской сборной Роланд Кегг, которого, кажется, вовсе не интересовали женщины, судя по его метким замечаниям по поводу моих мантий. И даже будь это не так, едва ли они обратили бы свой взор на костлявую угрюмую носатую девицу.       А Блэки… Блэки сверкнули яркой кометой на небосклоне моей жизни и исчезли, погрузив его обратно во тьму.       По крайней мере, так я думала.