под углом

Костя говорит: — Как всё-таки хорошо, что ты перевёлся, — он перемежает это с «ну куда ты прешь?!» и «сам, блять, мудила». Русские дороги портят даже самых милых людей. Саша старается улыбаться в ответ, выходит плохо, нервно, кофе в руках разливается, чудом не попадает на новые штаны. Саша шипит, Костя выглядит виноватым. — Лучше бы поехал на метро, да? — он пытается обернуть всё шуткой, но потом кто-то снова подрезает их негабаритную машинку и получает столько же ругани в свой адрес. Саша вздыхает. Нет, всё хорошо, он правда рад, что Костя его подбросил, нет, всё правда в порядке, не запачкался, не обжёгся. Вспоминается вечер вчера на кухне у Кости, его рассказ о жизни тут, в столице, о работе, об Анечке. И много-много всего. И солнце заливало кухню, и всё было так ярко, так весело, что на душе становится тепло от одного только воспоминания. Потому что Саша не хочет думать, как бы он в этом чужом городе цвета стекла и пыли был бы совсем один. А теперь с Костиными «да нормально будет, товарищ начальник» совсем и не страшно, страшно только, когда он на своём нисане такие закладывает виражи. Костя приглаживает волосы, они своим странным цветом контрастируют с хорошенько выглаженной рубашкой. Да и вообще, с этими волосами он никогда не выглядит серьёзно — словно подросток, который всё ещё пытается привлечь внимание. — И почти не опоздали, — Костя паркуется. А потом, когда они спешат к офису, он вдруг вспоминает что-то и возвращается, бросая Саше: «иди, я догоню». И Саша бежит, почти летит, так что даже не успевает понять, что врезался в кого-то. Он поправляет съехавшие очки так элегантно, как только может, а потом поднимает глаза, чтобы извиниться. Как в самых дурацких комедиях, Саша виснет на несколько долгих секунд, потому что человек перед ним действительно красив. Так красив, что в лучах утреннего солнца выглядит почти ангелом воинства небесного. Такой же светловолосый и голубоглазый, как херувимы на фресках. — Чё ты там сказал? — стоит этому божественному созданию открыть рот, наваждение исчезает. — Бля, ну так переделай. Он говорит ещё что-то, но Саша не слушает, потому что и так выглядит абсолютно по-идиотски с открытым ртом; он быстро поправляется, извиняется и отходит. Незнакомец провожает его очень странным взглядом, а потом отворачивается и продолжает перепалку с невидимым собеседником. — А вот и я, — Костя возникает из ниоткуда, трясёт победно удостоверением, а потом серьёзнеет и спрашивает, — Саш, ты чего? — Ничего, — торопливо отвечает Саша, подкрепляет ложь улыбкой, и они двигаются дальше.

***

Звонок будит Мишу, прерывает и без того неглубокий двухчасовой сон. Заставляет сесть на диване (до чего дополз), потирая то переносицу, то спину. Звонок из Пекина, шесть утра — выглядит вполне органично, только очень тяжело воспринимать ломаный русский, да и вообще любую человеческую речь. А ведь он ещё не начал отвечать, бесстрашно сражаясь с остатками сна. Нет, он не согласен занизить стоимость, да, он знает, что так дела не делаются. Разве что совсем чуть-чуть? Утром особенно остро ощущается усталость, даже в его бодром голосе сквозит плохо скрываемое раздражение. Специально что ли так рано? Но вместе с этим всегда приходит азарт, что-то, что заставляет торговаться до последнего, когда глаза загораются жадным блеском, и уже совершенно всё равно, что о тебе подумают. Если звонки начались, то наивно думать, что теперь закончатся, — так и происходит. Всё утро Мише приходится выяснять, спорить, отстаивать, так что на работу он приезжает уже полностью проснувшимся и даже раздраженным — выясняется, как всегда, что по какой-то причине все остальные с утра не такие энергичные, приходится повышать голос, переходить на самый простой русский. Как раз во время одного из таких разговоров Миша ощущает толчок. Не успевает понять, что вообще случилось и как можно его, Мишу, не заметить. Готовится выплеснуть на несчастного то, что скопилось за утро упорного труда. А потом видит причину и. Не решается? Чтобы он на что-то не решился? Так чувствует себя, должно быть хищник, когда натыкается на кого-то другого вида, но того же ранга. Понимает инстинктивно, по блеску выразительных глаз, ощущает иррационально. Тем более, в этот момент в трубке снова слышится приглушённое нытье, можно подумать — до него никто никогда не работал с дедлайнами. Парень, который чуть не сбил Мишу с ног — красивый, выглядит так, словно сошёл со страниц какого-нибудь европейского романа об аристократах. Он и сам выглядит слегка растерянно, холодно извиняется, отходит. Если бы не эта непроницаемость, то, чёрт возьми, Миша даже познакомился бы.

***

— А, Александр Петрович, — начальник улыбается, пожимает ему руку, Саша возвращает улыбку вежливо: слегка приподнимает уголки губ, прикрывает глаза до появления еле заметных морщинок. Обычно это работает, срабатывает и теперь. — Сейчас мы Вас передадим в руки Михаилу Юрьевичу, а там уже как-нибудь разберётесь, не передеретесь же? — спрашивает он почти по-отечески, как спрашивают у детей, когда хотят оставить их наедине. — Всё, давай, — голос кажется знакомым, бьёт, как током, узнаванием. — А вот и Михаил Юрьевич. — Лицо Михаила Юрьевича прямо сейчас можно разбирать на полотна, где он будет смотреться как дома. «Ах, это что, Венера?», но только скорее: «какого чёрта?!». Потому что да, это тот самый херувим. Нет, он, конечно, почти сразу выдаёт улыбку, от которой за версту веет опасностью, его прекрасный лик становится почти лисьим. — А это у нас Александр Петрович, — их рукопожатие одинаково крепкое, это — негласное соперничество с первой встречи. Почти первой. А затем Михаил Юрьевич стремительно покидает кабинет — чтобы успеть на совещание, конечно же, — объясняет начальник, и тогда Саша тоже спешит в конференц-зал. — Итак, что мы имеем на сегодня? — Михаил Юрьевич неподражаемо изящно занимает своё место, но тут же с него вскакивает, — я очень хочу послушать доклад Владимира Николаевича. В этот момент раздаётся шёпот, который волной проходит по залу, раздается неуверенное: — Может, кто-нибудь другой? — Нет, я… — закончить ему не дают, в дверь зала несмело стучатся, потом в проёме появляется симпатичный молодой человек. На его щеках играет румянец, а голос срывается на шёпот. Он забирается внутрь почти бесшумно, скользит к своему месту. — Владимир Николаевич, а мы Вас как раз вспоминали, — тянет Михаил Юрьевич, и в зале становится ощутимо жарче. Парень выгибает бровь в немом вопросе, — «да?», потом понимает, что, да, определённо вспоминали, вылавливает флешку и идёт к проектору. Выглядит он так, словно только что был приговорён к расстрелу. В целом, собрание проходит хорошо, все отвечают по делу, своевременно, некоторые даже похвалу получают. Саша находит небольшие недочёты, но, когда он готовится о них сказать, собрание заканчивается. — Михаил Юрьевич, — он не гонится за управляющим, но старается звучать как можно более настойчиво, — я думал, что мне тоже стоит выступить. Михаил Юрьевич недовольно смотрит, так, как будто Саша отвлек его от очередного важного разговора. Когда взгляд не действует, он говорит: — Отправьте мне на почту. — и уходит. Саша стоит, сам не понимая, почему, пока «Да ты что, дорогой! Я тебе вот что скажу» не стихает за поворотом.

***

— Юрьевич? — Костя задумчиво пережевывает лист салата, который по кусочкам выбирает из тарелки, — лицемерный мудак. И что он тебе сказал? — Сказал, чтобы я отправил на почту, — Саша и сам не рад, теперь в слух звучит ещё унизительнее. — Звучит, как посыл, — глубокомысленно заканчивает Костя, — надо оно тебе? Занимайся своей работой. Саша хочет возразить, что это его работа и есть: следить за работой других отделов, находить неполадки в существующем порядке, а потом понимает, что бессмысленно, и переводит разговор в более приятное русло.

***

Он уходит из офиса позже всех. Новая квартира, хоть и бесконечно пустая, но зато вполне удобная. Костя предлагает ему остаться, но Саша не соглашается, тем более, что одному жить гораздо приятнее. День такой тяжёлый, что хочется лечь и уснуть мгновенно, но перед этим всё же отправляет чёртовы правки на почту. Кто знает, может быть, Костя преувеличивает?