под углом

Курган улыбается, у него треснутые губы, кривоватые зубы, и Юра находит его скорее стремным мудаком, но девчонки почему-то говорят, что Курган милый. Милый. Юра закатывает глаза, затягивается. — А чё мы тут делаем, Юрец? – Курган, который, кстати, «для тебя как хочешь, но вообще Илья», заканчивает заниматься своим важнейшим делом (он пытался прокрутить крышку от бутылки между пальцами). Теперь его внимание обращается к Юре. У последнего тоже была кличка, а потом ещё несколько, но они не настолько хорошо прижились, а потом вообще откололись, как откололись и все, кто не пошёл в универ. — Ждём, – коротко отвечает Юра. В любой другой раз он бы уже давно забил, отправился бы, как Курган и предлагал, за пивом. А теперь вот ждёт, как пёс ждёт. Как пёс и в горло бы вцепился, только дай повод. Наконец-то, через несколько подъездов от них, открывается дверь. Юра сплевывает, оживляется, чуть ли пальцем не тычет. — Этот, видишь? – Курган смотрит по направлению пальца, Юра указывает на парня. Высокий такой, волосы странные, крашенные, делятся ровно на две половины, но с виду крепкий, крепче их вместе взятых, не докопаешься. — И чё? – Юра чуть ли не скачет от нетерпения, Курган смотрит ещё раз, потом ещё раз, но так, видно, ничего и не понимает. – Ну, крашеный, да. — Это Анькин хахаль, – перебивает Юра. Говорит он быстро, как будто хочет слова выплюнуть. — Аааа, – тянет Илья. Он явно хочет ещё раз вставить своё «и чё», но вовремя одумывается. – Я думал, ты с ней мутишь. Юра снова закатывает глаза. Чувствует, что ещё немного и его разорвёт на части от раздражения, а больше от того, что ничего тут не сделаешь. — Нет, это он с ней мутит, – достаёт ещё одну сигарету, но так сильно возбуждён, что просто переминает её в пальцах, так что в итоге та ломается. Юра ругается, страдает ещё одна сигарета, прежде чем он всё же закуривает. — Ну, мутит, плохо что ли? – Курган не улавливает мысль, а если и улавливает, то с упорством самоубийцы идёт до конца. Правда что ли понять хочет? — Да она мне все уши прожужжала, – Юра ещё долго смотрит в сторону подъезда, – Костенька то, Костенька это. Он так забавно имитирует девчачий голос, что Курган даже посмеивается: Юра всегда был хорош в юморе. Крутой, артистичный. Ему бы в актёрский, но Юра с завидным упорством всегда твердил, что дорога у него одна: в политех. Туда и пошёл. С математикой у него тоже всегда было хорошо. — Ты его видел? Клоун какой-то крашеный, – Юра снова сплевывает; лицо у него, наверное, такое, что даже Илья чуть-чуть пугается. Поэтому, не говорит то, что думает; только сдержано хлопает Юру по плечу: — Клином на ней что ли свет сошёлся? – но уже знает, что да – сошёлся. — Да я чё, я же не против, – начинает Юра, и уже сразу ясно, что будет дальше, – просто не хочу, чтобы с ней что-то случилось. Какой-то он мутный этот Костенька. – Последнее Юра подчеркивает особенно, коверкает, почти выплёвывает. Костенька и правда мутноватый, но как это объяснить Ане, если только она вспоминает, как глаза тут же оживают, словно где-то внутри лампочку вкрутили? Юра хочет понять, что особенного в этом Косте? Что в нём такого, чего нет в Юре. Беспощадно гонит от себя мысли о том, что если так и случилось, то это теперь никак не изменишь, что придется теперь всегда, всегда наблюдать за Аней со стороны, но вместо того, чтобы беззаветно и безответно её любить – завидовать. Он сам не замечает, как за предыдущей сигаретой скуривает ещё несколько, пока не давит мутно на лёгкие где-то внутри. Зато всё остальное успокаивается, дышится сложнее, но жизнь кажется терпимее. — И чё ты собираешься делать? – Курган пинает камень, но как-то неточно, промахивается по следующему, не знает, чем себя занять, лишь бы не смотреть на друга, не пытаться понять. Юра притаптывает окурок, долго смотрит вдаль, а потом так и не рассказывает, но и так понятно, что это не кончится ничем хорошим.

***

Чай слишком крепкий и сладкий, Костя делает несколько глотков через силу для того, чтобы не гасить улыбку на лице Ани, которая в своих этих веснушках и ярко-рыжая – как будто сама и есть солнце, – смотрит за ним, что-то говорит. С Аней хорошо, в комнате всегда всё так, как надо, ни жарко, ни холодно, разговоры приятные, с множеством шуток, улыбок и такие тёплые, что и уходить никогда не хочется. Но оставаться – значит, дарить ложную надежду. Анечка – светлая, слегка неловкая, как солнечный лучик, как первые цветы весной. Она выдыхает свет, да и сама, кажется, свет и есть. Как можно её не полюбить? Косте стыдно, из раза в раз он всё больше убеждается, что их отношения путаются, как нити пути в детских книжках с загадками, превращаются в один плотный комок. Вопрос, сначала сидящий на кончике языка, теперь висит, наливаясь соком, как яблоко, в воздухе. И с каждым днём всё более явно. Костя не знает, что станет делать тогда, когда прорвётся плотная кожура, когда вопрос звуком застынет между ними. Что он скажет в эти светлые влюблённые глаза? Костя старается не думать, отодвигает далеко-далеко, томительно ждёт неизбежного. — Саша, да? Как там на новом месте? – вид у Анечки самый невинный, но ясно, что она каждый раз ждёт ответа с замиранием сердца, когда речь заходит об этом странном незнакомом ей призраке прошлого. Наверное, чувствует. — Освоится, – улыбается Костя, а у самого слова прилипают к зубам, улыбка такая ненастоящая, как будто щёки накачали обезболивающим, как будто это не его лицо. Саша. Одно имя, а сколько дорог, исхоженных когда-то тогда, когда не было проблем, взрослые казались мудрыми, а шалаш на дереве – самым безопасным местом в мире. Сколько светлых улыбок, ушибов, сколько драк с теми, другими мальчишками, которые непременно нарывались своими: «ну что, мажорчик?». И только Костя разбивал кулаки и коленки и знал, что Саша – самый замечательный человек на свете. А ещё точно знал, что деньги его так и не коснулись, пачкая и меняя. Так же, как когда-то пришла дружба, потом появилось кое-что другое. Новое, пугающее. Если в десять Костя лез в драки за то, чтобы Саша мог ни о чём не беспокоиться, то потом, в пятнадцать, для того, чтобы прохладные длинные пальцы касались его лица при обработке боевых ран, чтобы на него смотрели так обеспокоенно, с укором, но тепло. Потому что, сколько бы Саша ни твердил из своих умных книжек про гуманность и образованность, он видел, что самый действенный способ – всё равно кулаки. «Так же нельзя», – Саша хмурился, цитировал Руссо, замечал, что Костя слишком умный для таких поступков, даже знал, что он способен решать вопросы мирно. Только внутри у Кости всё кипело тогда, когда дело касалось Саши. И здесь он был бессилен, что бы ни пытался делать. Он вообще был бессилен в отношении Саши, терял всю свою хваленную выдержку. Даже теперь, когда прошло столько лет, он был готов сорваться с места в любую минуту, лишь бы не потерять шанс быть полезным. Это было каким-то безумием, думать так много о человеке, особенно, когда рядом было много других замечательных людей, отношения с которыми были бы не только здоровее, но и правильнее, как минимум, с точки зрения морали.

***

— Чел, тебе не кажется, что это уже что-то ненормальное? – Курган мучает пачку с желейными медвежатами, пока Юра пытается решить, что ему делать дальше. – Не будем же мы за ним следить только потому, что тебе кажется, что он мутный. Желейные медвежата с пивом. Юра морщится. И этот человек будет что-то ему говорить о нормальности? — Я хочу разобраться. – Юра нервно прикуривает. Он и сам не знает, что хочет узнать, но точно не собирается оставлять всё, как есть. Когда-то кто-то сказал: «если жопой чувствуешь, что надо, значит, надо», а остальное не так уж и важно.