Епровка

      Посля того, как Асташ простился с родными, облегчив душу, пустился он разом с другими соискателями удачи на поиски кветки. А перед уходом проверил нож, припрятанный от сторонних глаз в сапоге, и пощупал кишень с освещенной в костёле солью, и убедился в наличие спасительного креста на шее, чтобы никакая нечисть не подступилась. Так уж повелось издавна, что не любит эта шушера креста господня.       Почему-то Асташ сразу отмёл заросли папоротника, по которым кинулись деревенские, хоть по старым преданиям именно в его гуще папарать-кветка и хоронилась от людского взора. А ходил он по разным лесным полянам и всё ближе к воде. Из прочитанных и скрупулёзно изученных за время разлуки с лесовым сказаний о земле Белой Руси Асташ почерпнул, что больше всего везёт в поисках кветки молодым да неженатым парням. Из сохранившихся скудных источников костёла Асташ вынес для себя одно: время цветения папоротника приходится аккурат посля полуночи, в самый разгул бесовского отродья. Но в этом Асташ сильно сумневался, ибо рукописные книги говорили одно, а старики утверждали другое. Даже Антипыч на его интерес гладил свою худую бородёнку и со знанием дела вещал, что искать кветку нужно вплоть до первых петухов. Правда, в этом всём была и немалая печаль, кто бы что ни говорил, а все сходились в одном, что цветёт кветка всего ничего. Вспыхнет, погорит малость и тухнет. Этак пока углядишь, добежишь и срежешь, она уж и сгинет. И как тут умудриться загадать заветное желание, непонятно.       Долго блукал Асташ по лесу да высматривал папарать-кветку, наконец, притомился и направился к реке Хитрая. Она как раз крюк в этой стороне леса делала. Асташ знал, что вода в Хитрой всегда холодная да чистая, как-никак своё начало та брала в подземном источнике верховья болот. Вышел Асташ на крутой берег из леса, встал на колени и склонился над журчащей водой, черпая сложенными ковшом руками живительную влагу, утоляя жажду. Посля брызнул он себе в лицо водой и, расстегнув косоворотку, обмыл потную шею. Разогнул спину Асташ, поднял глаза и наткнулся на любопытный взор водяницы, которая сидела на стволе упавшего в реку дерева на другой стороне Хитрой. Была она хрупкая, большеглазая, почти прозрачная, с длинными густыми волосами, что стелились по течению, как речная трава.       — Уж прости за то, что замутил воду, но страсть как пить захотелось, — повёл приветливые речи Асташ.       — Хм, мне-то что, — усмехнулась водяница, плюхнув по воде рыбьим хвостом. — Пей себе, человече.       — А позволь спросить тебя… Почему ты с сёстрами на берег не выходишь и хороводы не водишь? Разве в лунные ночи хвост у водяниц не исчезает.       — Что? Откуда? — изумилась она и вдруг заливисто расхохоталась. — Скажешь тоже. Исчезает. Чего только люди не придумают. Мы приходим в этот мир с хвостом, с ним же его и покидаем.       — Эх, незадача. А ведь будь по-другому, могли бы водяницы плясать на берегу в своё удовольствие долгими светлыми лунными ночами, — посочувствовал Асташ.       — Хороший ты человек, и страха в тебе нет. Поговорим ещё маленько?       — Не могу, прелестная дева, нужно до рассвета отыскать папарать-кветку. До зарезу она мне нужна.       — Раз так сильно нужна, то будет тебе встреча с разрыв-травой. Ступай туда, куда сердце зовёт. Ему видней.       — Благодарствую на добром слове, — сказал Асташ и поднялся на ноги.       Да, ему и впрямь нужно было идти. Медлить болей нельзя. Прислушался к себе кузнец и понял, что тянет его вон из леса. Хочется выйти в широкое поле, где небо, усыпанное звёздами, касалось земли.       В следующий раз остановился он уже на краю леса, вдыхая запах луговых трав и мёда.       «Куда ж дальше-то?» — задумался Асташ.       Ай, была не была! Решил Асташ напрямки через поле. Шёл он по высокой траве, упиваясь лесным духом. И только дойдя по середины поля, Асташ понял, что трава перед ним по обе стороны сама собой расступалась, будто указывая путь, и сразу смыкалась позади. Глядит он перед собой и глазам не верит, чуть впереди на тонком стебле у самой земли горит и светится, что уголь в жерле печи, махонькая кветка. И так завораживающе она мерцала в ночной тиши в стук сердца Асташа, что тот едва не забыл, зачем он здесь. Протянул он руку к сапогу, вынул нож и хотел было срезать кветку, как вдруг взмыли вверх столбы вихрей и, словно из-под земли, явилась и окружила Асташа рать разной невиданной нечисти. Одна тварь страшнее другой. Мало того, что уродливые, когтистые да зубастые, так ещё и огромные! Куда выше человеческого роста. И все эти косматые и хвостатые нелюди прибыли по одну несчастную душу Асташа. От ужаса у кузнеца пропал голос и волосы на голове зашевелились. Это ж даже в самом страшном кошмаре такого не увидишь, а тут всё взаправду. Кто мог породить такое?! И захотелось Асташу бежать, куда глаза глядят, подальше от этого места, да вовремя вспомнил про кветку. Не такой он мужик, чтобы убояться разной адской мразоты. И на такое управа найдётся. Сунул решительно руку в кишень и быстро вытащил тряпицу с солью, рассыпав всё разом вокруг себя. Шарахнулась нечисть, заскрежетала зубами, забила по земле длинными хвостами — круголя обходят, а подступиться не могут. Не пущает освященная соль проклятых неземных тварей. Асташ не стал болей на страшил пялиться, ибо кветка тускнеть и осыпаться вдруг стала. Присел он на корточки, срезал тонкий стебель под самый корень и, закрыв глаза, громко произнёс:       — Беловодье!       Поднялся в поле страшный шум, словно все силы ада разом взбунтовались. Асташа вдруг подхватило ветром, подняло в воздух, закрутило и с неимоверной силой швырнуло в появившуюся в воздухе светящуюся воронку.       Через мгновение всё стихло. Не было больше на том месте кузнеца с зачарованной кветкой в руке.       Асташа же так приложило оземь, что едва богу душу не отдал. Сознание его помутилось, и тьма ненадолго приняла его в свои объятия. А когда пришёл в себя и открыл светлые очи, то удивлённо уставился в предрассветное небо в бледных звездах и едва не взвыл от досады. Неужто не получилось?! Видать, слишком затянул с желанием.       — Опаньки! И кто тут у нас такой сквозь завесу прошёл? Давненько не виделись, Асташ, — раздался весёлый смех его личного наваждения, и узрел кузнец над собой чудесный лик Валамора.       Губы Асташа сами собой растянулись в глупой, но довольной улыбке.       — Уф, я… наконец, пришёл к тебе. Не запамятовал ещё, хранитель, о данном слове?       — Как же, забудешь тут. Сколько раз порывался увидеться под предлогом взыскания долга, но всякий раз разум брал верх. Не добавит чести хранителю нарушенное слово.       — Вот и ладненько, — усмехнулся Асташ, — теперь отработаю всё, что должен, с лихвой.       Внезапно дёрнулся он вперёд, схватил Валамора за плечи, и притиснул к себе, сжав в железных объятиях, и уткнулся носом в местечко между плечом и шеей. Валамор только крякнул, позволив, теперь уж точно возлюбленному целовать себя куда придётся, получая не меньше удовольствия от единения, чем бесстыжий охальник, что распустил руки, наглаживая всё, до чего мог сейчас дотянуться.       — Кошмар! — шутливо воскликнул Валамор. — Что ты, что твой сын — оба жадные до внимания. И Дар уже решил, что я должен любить только его.       — Ничего, мой хранитель, мы с ним быстро поладим и поделим твоё время по-честному. Ведь он в первую очередь мой сын. Я старший. А яйца курицу не учат.       — Да уж, — хмыкнул Валамор, — видно скучать мне с вами не придётся. Пойдём же, явленный жених, в мои палаты. Зофея уж давно на стол собрала. Заодно и на своего спящего сына полюбуешься. Озорник. Вылитый ты.       Асташ последний раз облапил твёрдое, подтянутое, до боли желанное тело и отпустил Валамора.       — Ну, пойдём. Для неспешных и вдумчивых ласк у нас теперь будет время и место. Только знаешь, Валамор, я немного робею, — признался тихо Асташ. — Всё ж таки я чужой пока в этой стороне.       — Не тревожься. У тебя есть я. А слово князя Валамора здесь имеет немалый вес.       — А чем мне тут заниматься?       — Как чем? Тем, что лучше всего умеешь. У нас ведь не только волшбой промышляют. На умелые руки всегда спрос есть, — обстоятельно ответил Валамор, чтобы развеять последние сомнения своего кузнеца.       — Тогда вперёд! — воскликнул Асташ, прытко подскочив на ноги.       Крепко обнявшись, они открыто двинулись в сторону загорающейся над лесом зари, приветствуя утро нового дня в череде вечного круга жизни.