Епровка

      — Асташ! — прозвенел в ночной тиши девичий голос.       Асташ обернулся и очам своим не поверил. К нему с купальским венком в руках шла Алеся. Она павольно приблизилась, призывно покачивая бёдрами, и надела венок на его голову.       — Ты мой выбор в эту волшебную ночь. Будь со мной, — с улыбкой прошептала она, опустившись на шелковистую траву. — Пускай нас повенчает Купалле.       Тело юной девы у его ног манило Асташа, как никогда ранее. Он голодно следил за тем, как она неспешно развязывает узелок на нарядной сукенке, как оголяет покатые плечи и выставляет на показ небольшую крепкую грудь. Словно заворожённый, он опустился на колени рядом с Алесей, обхватил руками лицо и склонился над ней в желании вкусить сладость приоткрытых губ.       Внезапно стало холодно и по траве поползла морозная окидь. Парень и прелестная соблазнительница застыли на месте, будто окаменели, и на поляне из ниоткуда появился Валамор, гневно сияя во тьме глазами.       — Ты что задумала, Берегиня? На кой ты лезешь в дела смертных?! — гаркнул он.       Из лозняка, что рос у самой воды, выступила полупрозрачная прекрасная дева, и пока она плыла по траве лёгкой поступью, становясь видимой, Валамор успел успокоиться.       — Я же богиня домашнего чага, дорогой, — нежно улыбнулась она, останавливаясь перед хранителем. — И я хочу помочь им связать себя нерушимыми узами. Вон как бедняжка по мужику мается. Да и кузнецу пора создать семью, а не морочить девкам головы.       — То есть ты решила даровать милость одной, заманив в ловушку другого?       — Ему же лучше, — прошипела вдруг Берегиня. — Будет жить как все смертные, а не путаться под ногами у богов.       — Не тебе решать, — проговорил он, грозно сведя тёмные брови. — Помнится, я хранитель завесы. А ты самоуправничаешь без моего дозволения.       — Я богиня! — гневно выпалила она. — А ты всего-навсего страж. Не забывайся!       — Именно. Я хранитель с огромной властью, наделённой самим Перуном. В этом мире я могу всё, Великая, — ровно ответил Валамор. — Даже старые боги мне не указ. Забытые людьми, они имеют власть там, где в них верят и поклоняются. Здесь же простой народ, который верит в лесового и прочую нечисть. Так что, Великая, — он развёл руки в стороны, — в этих лесах моя полная власть. Твоё время ушло безвозвратно.       — Ишь, как заговорил, — протянула Берегиня. — Так вот ты какой, Валамор… Сильно же ты изменился.       — Ни капли. Я всегда таким был. Ты просто не старалась меня узнать.       — Видимо, в этой книге я пропустила самые занятные страницы. Но что у богов есть, так это время всё исправить.       — Это не наш случай. Против Перуна я не пойду. Тайком украденные поцелуи не стоят снесённой головы.       На эти речи Берегиня вскинулась, воинственно приподняв острый подбородок, и прищурила гневно очи.       — Вот значит как…       — Не скрою, меж нами была любовь, да вся вышла, — Валамор смотрел прямо и открыто. — Ночь на исходе. Тебе пора в Беловодье.       Он резко свёл руки вместе, соединив в замок, и с силой оттолкнул от себя в пространство. Из ладоней вырвался столб яркого синего света, образовав круглые врата. Там, на другой стороне, за полупрозрачной завесой вдалеке виднелся силуэт высокого широкоплечего мужчины.       — Перун, — с укором Валамору молвила Берегиня, вглядываясь в светлый круг.       — Да, Великая. Это твой избранник, и он ждет тебя, — спокойно ответил Валамор. — Вам будет о чём поговорить.       — Что ты наделал, хранитель? — прошипела Берегиня, сжав кулаки.       — То, что должен. Старым богам и их играм не место в этом мире. Вы сами так решили, а меня поставили оберегать ваш покой.       Глубоко вздохнув, Берегиня, не мешкая, шагнула в светящиеся врата, которые тут же схлопнулись за её спиной и распались по траве ледяными бусинами. Валамор же круто развернулся и подошёл к застывшим, будто каменным изваяниям, парню и деве. Он легко поднял Алесю на руки, словно пушинку. Она тут же обмякла, будто из неё вытащили все кости. Голова откинулась, обнажив белую шею, а руки повисли, как плети.       — Лешак, — громко сказал в пустоту Валамор, — отнеси девку к самой деревне и проследи, чтобы её нашли сельчане.       С ближайшего дерева спрыгнуло косматое зелёное нечто с огромными глазищами и крючковатым носом.       — Да, хранитель, — проскрипел Лешак.       Передав её с рук на руки, Валамор потерял к девке интерес.       — Что ж, а теперь поговорим с тобой, женолюб.       Валамор снял морок, и Асташ рухнул на траву как подкошенный. Однако тут же подскочил и замотал головой, отгоняя наваждение.       — Бр-р-р-р, приснится же такое, — пробурчал Асташ.       — И то верно, — послышался за спиной кузнеца до боли знакомый голос.       Асташ тут же встрепенулся и вскочил на ноги, во все глаза глядя на того, кто играл его жизнью, как дитя цацками.       — Ты! — громко воскликнул он, и эхо прокатилось по лесу.       — Я. — Валамор стоял близко и такой красивый, свежий, подтянутый, что у Асташа зачесались руки схватить его в объятиях.       Впрочем, он так и сделал, тут же впившись поцелуем в манящий улыбающийся рот. Валамор знатно напрягся, но не оттолкнул охальника, а схватив того за густую шевелюру, оттянул голову назад и сказал в полуоткрытые губы:       — Пожалеешь.       — Никогда, — ответил Асташ, стискивая сильнее желанное тело.       А дальше было сущее безумие. Валамор отпустил себя, и его твёрдые губы подарили Асташу долгожданную ласку. Одуревший от счастья Асташ и не заметил, как чужие проворные руки ловко заползли под его одёжу, умело оглаживая крепкое тело в нужных местах. Он было слегка струхнул, когда ладони Валамора накрыли и слегка сжали его голый зад, но настойчивые ласки быстро лишили Асташа желания отпираться. Беспрестанно целуясь, они медленно избавлялись от ставшей тесной и неудобной одёжи. Асташ увлечённо гладил мозолистыми руками безволосую грудь, задевая твёрдые горошины сосков. Низ живота его сладко тянуло, подушечки пальцев сделались особенно чувствительными, и под ложечкой необычно ёкало. В руках Асташа было до боли желанное тело, которое можно было не только нежить и целовать, но крепко стискивать без боязни навредить. Расторопный Валамор ловко освободил Асташа от портков, пока тот, сопя и тихо бранясь, возился с его рейтузами для верховой езды, что облегали сильные ноги, как вторая кожа. Наконец любовники расправились с одёжей, и два нагих тела рухнули на мягкую траву. Жадные уста Валамора клеймили жалящими поцелуями всё, до чего дотягивались, вырывая из горла Асташа стоны и мольбы. Сам Асташ тоже не лежал пластом и отдавал не меньше, чем брал. Его руки жили своей жизнью и были повсюду, и вскоре одна настойчиво зарылась в жёсткие паховые волосы Валамора, а посля поползла ниже, заново знакомясь с немалой вздыбленной плотью любовника. Давая ощутить силу своего нетерпения и приязни, Асташ потирался своим гордо поднятым стволом о бедро Валамора. Тягучие волны жара накатывали на обоих раз за разом, погребая розум под напором страсти, топя его в безудержном желании обладания. Дыхание обоих стало тяжёлым и прерывистым. Асташ так раздухарился и погрузился в сладкий дурман, что ахнул от неожиданности, когда его вот так запросто подняли в воздух и поставили на четвереньки. Он не стал вырываться и отбрыкиваться, не взвыл дурниной от страха, лишь на миг застыл и прислушался к себе. И вдруг мелко задрожал и всхлипнул, ибо нахальный язык Валамора прошёлся по лопаткам, пересчитал косточки хребта и, оставив влажный след на коже, опустился как раз в ложбинку между двух сжатых половинок.       — Не думал, не гадал я ни о чём подобном, душа моя, так что придётся по старинке, — с предыханием сказал Валамор, разведя ягодицы Асташа в стороны и открывая доступ к сжатому входу.       Асташ шумно сглотнул, но не подумал отстраниться. Это не барчук Замятин, а его желанный князь. И если первого Асташ не хотел и готов был разорвать на части только за помыслы о таком, то действия второго вызывали мурашки предвкушения по всему телу и заставляли плоть каменно стоять.       Как зоркий сокол наблюдая за Асташем и видя его готовность пройти этот путь до конца, Валамор, обильно смочив пальцы слюной, стал медленно кружить вокруг плотно сжатого отверстия, то и дело надавливая на звёздочку входа, понемногу проникая пальцами всё дальше.       — Так-с, а теперь выдохни, расслабься и впусти меня, — надсадно прохрипел на ухо Асташа Валамор, убрав пальцы из растянутого входа.       — Тебе хорошо говорить, не тебя будут иметь, — огрызнулся Асташ, но всё-таки сделал так, как сказал Валамор.       — Ничуть, мой конь ретивый. Мужик это тебе не охочая до ласк девка. Тут нужен особый подход, — и крепче ухватившись рукой за бедро Асташа, направил свою плоть в растянутое нутро, медленно погружаясь до конца.       Асташ ждал боли от этого вторжения, но возникло лишь неудобство и сильно распёрло в причинном месте. Валамор не торопился. Он ненадолго замер, давая любовнику свыкнуться с наполненностью, а посля стал медленно раскачиваться туда-сюда. Сначала шло туго и Валамор осторожничал. Понемногу Асташ освоился и даже стал подаваться бёдрами навстречу Валамору, получая странное удовольствие от толчков внутри себя и шлепков соприкосновения с чужой плотью. И тут во время неспешных размеренных движений Валамор качнулся как-то особенно правильно, что Асташа прострелила вспышка удовольствия, и из груди вырвался тихий стон. Его накрыло чувственной жаркой волной, и он часто задышал. Асташ не видел, как улыбнулся Валамор, но прекрасно ощутил кусачий поцелуй в плечо, и любовник стал двигаться быстрее, старательно метя в то странное местечко, где было так приятно. В голове Асташа помутилось и то и дело мелькало «вот сейчас», «ещё капельку» и… Чужие пальцы обхватили плоть Асташа кольцом, и их совместные движения стали напоминать дикую пляску. На миг Асташ оглох и взвыл, проливая семя на траву, а посля почувствовал жар внутри, громкий рык Валамора позади себя и ощутил вес чужого влажного тела, навалившегося на спину. Любовники чуть отдышались, и Валамор выскользнул из тела Асташа. Последний почувствовал, как по его бедру потекло, и завалился на бок, соромясь своего вида. Валамор бухнулся рядом, подпёр рукой голову, открыто рассматривая Асташа.       — Горячий ты парень, — прошелестел в тишине голос Валамора. — Очень горячий.       — Ты, это… — Асташ почуял, как запунцовели щёки и жаром обдало шею. — Зубы-то не заговаривай. Далей-то что?       — А чего бы ты сам хотел? — спросил с мудрёной улыбкой Валамор.       — Я бы хотел понять, что меж нами происходит? Ну и попутно прояснить про то, как вернуть тебе долг.       — Насчёт второго… — стал вдруг сурьёзным Валамор. — Свой долг ты вернул. Ба, чего дёрнулся как ошпаренный? Не сейчас. Девка от тебя понесла, дружочек, и втихаря от всех сына родила.       — Что?! Какая ещё девка?! — не понял Асташ, резко подорвавшись с места и охнув от внезапно прострелившей спину боли.       — Ту девку Зоськой зовут, — спокойно ответствовал Валамор.       — Как это? Почему она мне ничего не сказала? — и тут же нахмурился. — И ты решил поступить как тогда с Михасём, забрать себе моего сына?       Голос Асташа упал до шёпота.       — Чего нахохлился? Не сказала она, потому что батьки отправили к Зофее, чтобы та помогла избавиться от байстрюка.       — Но я вмешался, решив по-другому. Отсиделась у Зофеи девка до самых родов, там же и разрешилась от бремени.       — Вот, значит, как. А ты, как погляжу, всё предусмотрел, — сжал пудовые кулаки до хруста в пальцах Асташ.       — Не торопись, а то успеешь, — хмыкнул Валамор. — Не хотел я забирать твоего мальца. Думал подкинуть тебе на порог родную кровинку, но не судьба.       — Чего это?! — вскинулся Асташ, вглядываясь в красивое лицо своего любовника.       — А потому, что малец твой пришёл в этот мир мёртворождённым. Чтобы оживить, пришлось самому дышать за него.       Асташ насупился, недоверчиво сверля глазами Валамора. Сам же лесовой как ни в чём не бывало продолжил.       — Оживил я его ценой волшбы. Так что теперь ему нет места средь простого люда. С даром живительного вдоха к нему перешла какая-то часть меня. Правда, пока непонятно, что это за умения такие и как они могут явить себя миру.       Глядя на вальяжно раскинувшегося на траве Валамора, Асташ снова почувствовал неуместное сейчас напряжение в паху. И чтобы скрыть неловкость, он брякнул первое, что пришло на ум.       — А с нами как?       — А что с нами? — вздёрнул тёмную бровь Валамор. — Ты здесь, а я везде.       — Не уворачивайся от ответа, — потемнел лицом Асташ. — Не нужен тебе воздыхатель из простых, так прямо и скажи. Я понятливый.       — А если нужен? — поднялся с травы и выпрямился во весь рост Валамор. — Однако не всё так просто. Это снова испытание, Асташ.       Асташ глядел, как облачает своё великолепное тело в дорогую одёжу Валамор, и решился.       — И пусть, — твёрдо сказал он.       Валамор отступил на шаг и повернул голову в сторону первых проблесков зари в небе.       — Цветок не найден, — вслух сказал он, — а мне пора.       — Условие, мой хранитель, — усмехнулся Асташ. — Назови его. Я ведь не отступлю.       — Эх, ты, дурья башка, решил променять простые радости семейной жизни на мужицкую любовь? Тебе ж придётся уйти от родных, друзей, от всего, что знал, покинуть Епровку и жить в Беловодье.       — Невелика цена за возможность быть с тем, к кому сердце зовёт, о ком думаешь денно и нощно, с кем охота засыпать и просыпаться, и делить все радости, и изживать печали. К тому же сын у меня теперь в Беловодье растёт, к отцу родному в полном безучастье. Матуля отгоревала по батьке и помершим детям, Василь уже на возрасте. На приданое для Стешки я серебра подсобрал. Хата в порядке, животина в хлеве имеется. Не вижу, за что болей цепляться в Епровке.       — Коли так, вот тебе моё условие. Найдёшь тропу в Беловодье — значит, сама судьба благоволит к нам.       Асташ, внимая, задумался, опустил взор долу, а когда вскинул глаза, Валамора и след простыл. Только слышался шум ветра в вершинах хвоек и тихий шелест воды.       — Чёрт! — Асташ завертелся на месте, суетливо озираясь по сторонам. — Эй, постой! А как я тропу найду? Туда ж путь простому человеку заказан! — крикнул он в пустоту.       Никого. Даже туман, и тот с рассветом рассеялся.       Натянул Асташ сырую от выпавшей росы одёжу, сунул ноги в сапоги, глянул на зарево рассвета и, прикинув в уме кратчайший путь, повернул в сторону Епровки.       Долго бился Асташ над загадкой, как же попасть ему в Беловодье, но так ничего путного не надумал. Всё так же ходил он в кузницу, посля работал в поле до заката, рыбачил, когда получалось, но жизнь потеряла все краски и стала серой и скучной, хоть камень на шею и в омут глубокий. В одну из душных ночей проснулся Асташ от того, что сон ему привиделся необычный. Во сне том была Зофея. Сел он на топчане и призадумался.       «Никак сон в руку. Пойду-ка и в самом деле к знахарке, авось надоумит, где искать подсказку».       Собрался аккурат в пятницу после обедни, предупредив Игната о делах насущных и неотложных, поспешил он до хаты. Матуле сказал, что нужно отлучиться из Епровки, а переночует у дядьки в Амельниках. До него всё одно ближей, чем до Марийки. Асташ покинул хату окрылённый, вышел на дорогу и направился лёгким шагом к околице.       В лесу душно, а на болотах его сусим разморило. Взмок Асташ мелкой мошкаре с кровопийцами на радость. Прямо продыху ему не давали, окаянные, так и лезли в лицо, норовя покусать. Старую ветхую хатку-то на вострове средь болот он знал, ибо хаживал по этим местам, но вот к тому, что вместо неё застанет пепелище — был не готов.       — Как же это? — спрашивал он у дядьки Юзафа поздно вечером. — Неужто Зофея недоглядела и угорела?       — Тьфу ты! Типун тебе на язык, ёлопень! — замахал руками дядька. — Своей смертью померла она, уж дней пять тому.       — А с хатой что? — не понял Асташ.       — А… молод ты ещё, потому не знаешь. При тебе ж случая такого не выпадало. Зофею давно местные подозревали в том, что подпустила она к себе нечисть, отсюда и лекарские умения. Где другой учёный муж терпел неудачу, Зофея завсегда выигрывала. Не раз с того света вытаскивала простой деревенский люд. А посему со смертью нечистой души не земле придавали почившего, а очистительному огню вместе с хатой и нажитым скарбом, чтобы и следа от бесовского пристанища на земле не осталось. Померла она, как рассказывал мельник, прямо на пороге своей хаты. Он пришёл к Зофее за настойкой от боли в спине и нашёл её хладную и бездыханную. Наши бабы обрядили её в хорошую одёжу из сундука, что на смерть была прибрана, а мужики разобрали крышу над почившей, забили окна и двери, чтобы дух её сразу в небеса устремился, когда хата гореть будет. И подпалили. Ну и для порядку батюшку Онуфрия попросили службу по ней в часовенке справить. Всё честь честью.       Горько и тоскливо стало Асташу. Потерял он последнюю связь с Беловодьем. Валамора он посля той страстной купальской ночи не видел, а теперь и Зофея с какого-то перепугу решила ускользнуть за завесу.       Вернулся он после полудня в Епровку сам не свой. Напился с горя и не раздеваясь завалился на топчан. Матуля на цирлах подошла к нему и укрыла радюшкой. Видела она и понимала, что что-то гложет старшего сына, а как подступиться — не знала. Уж больно тот изменился, стал у себя на уме. Соня понимала, что сын рано накинул ярмо хозяина и тянул лямку на себе. Не было у него ни одного дня свободы. Семье что ни день, то что-то надо, а он молодой. Ему ещё свою семью заводить нужно. Хорошо всё-таки, что Василь подрос. Теперь Асташу намного легче стало. Эх, жениться бы ему да завести малых деточек, тогда не до дурных помыслов будет. Только сын даже от красуни Алеси нос воротит. Тяжко вздохнула Соня и пошла рукодельничать.       Асташ работал как проклятый всё оставшееся лето и осень. Он частенько ходил до звонаря в костёл, таскал украдкой от своей родни книги, читая ночами, когда вся молодь на посиделках развлекалась, а утром нёс обратно. Не было в них никакого упоминания о старых богах и Беловодье. Всё начиналось с сына Господня. Матуля только качала головой, не разумея, что Асташа за напасть одолела.       Пришли Покрова и принесли с собой снег, и немало. Впору снегоступы доставать. А тут в Епровке беда приключилась. В лесу с вечера пропал Кузьма, сын вдовы горшечника Демида. Асташ вместе с другими крепкими мужиками вызвался помочь в поисках и отправился спозаранку следующего дня вместе со всеми за реку на делянку, где Янка накануне должен был дрова рубить. Обойдя делянку и не найдя никаких следов, мужики разделились. Долго бродил Асташ по свежему снегу меж старых хвоек, гукаясь с сельчанами, даже взопрел весь, а парня нет как нет. Выбрался Асташ из ельника, отряхнул с широких плеч снег и задумался.       «Куда ж могло занести юного отрока, коль жив-здоров? Уж не в зимовье ли?»       И тут чья-то маленькая рука опустилась на плечо и несильно сжала. Асташ от испуга так отпрянул, что не удержался на ногах и сел в сугроб. Раздался звонкий девичий смех. Асташ глупо пялился на прекрасную деву в дорогом цветастом платке, богатой соболиной шубе и выглядывающих из-под расшитой диковинными узорами сподницы прекрасно сшитых сапог из мягкой кожи. Не узнать Берегиню он не мог при всём своём желании, уж больно приметная краса для этих мест.       — Чего таращишься, кузнец? — весело проговорила она. — А мысли твои верные. Жив отрок. Валамор не дал ему сгинуть и малость помог.       — А тебе что до того? — угрюмо глянул на неё Асташ. — Чего ради добренькая такая? Иль надобно чего?       Хорошо помнил Асташ гостеприимство прекрасной богини и какой может быть эта улыбчивая дева в гневе.       — Да вот одной захотелось побыть, подумать на досуге, а тут слышу крики повсюду, ельник трещит, будто лось ломится. А вот гляжу знакомый лик из лапника показался. Дай, думаю, пособлю. Не одному же Валамору добро вершить.       — Ну, коли так, благодарствую тебе от души за подсказку, куда направить шаги. А теперь пойду я, пока не стемнело.       Поднялся Асташ на ноги, отряхнул одёжу, склонил голову в знак признательности и уважения к богине и повернул в сторону зимовья.       — Эй, кузнец, — снова звенит вдогонку озорной голос. — Ты ничего не забыл? Может, что ещё узнать желаешь?       — Ага, ищи дурака, — пробухтел Асташ едва слышно. И уже громче. — А посля и у тебя в должники запишусь. Ненадобно мне этого.       — Ох, и несговорчивый ты малый, кузнец, — усмехнулась Берегиня, встав по правую руку от Асташа. — А ведь он тоже скучает и ждёт. Так скажи мне, чего он выжидает? Вдруг зря тешит себя пустыми надеждами.       — Ничего не зря, — твёрдо сказал Асташ, сжав кулаки. — Я всё равно отыщу лазейку, как попасть в Беловодье без помощи хранителя, — и тут, словно поняв, что сболтнул лишнего, он зажал себе рот рукой.       — Вот оно что… — протянула Берегиня. — И много ты узнал с вашей последней встречи о нашем мире?       — Ничегошеньки, — вздохнул Асташ, — только байки стариков про рай на земле. Но толком они ничего сказать не могут.       — Верно. Многое людьми забыто и кануло в небытие. А ещё беда твоя в том, что попасть в Беловодье дело мудрёное. Тут либо через прореху в пространстве, а они не каждый день появляются, либо…       — Что?! — не выдержал запинки богини Асташ.       — Либо, дружочек, не менее рискованная затея: отыскать разрыв-траву. Именно она может исполнить самое заветное желание.       — Вай, и дурень же я! Конечно! Как же я сам-то не допетрил?! — воскликнул Асташ. — Благодарствую ещё раз, — поклонился в пояс кузнец.       — Да будет тебе. Тут ведь дело такое: найдёшь ли аль всё потеряешь.       — А то, не сумневайся, найду. Весь лес на Купалле обойду, чудо-кветку добуду. Здравствовать тебе, Берегиня. До встречи на той стороне! — сказал Асташ, и повеселевший пошёл восвояси.       Асташ уже скрылся за деревьями и не слышал, как Берегиня тихо молвила:       — А ведь и правда найдёт. Ну, тем интересней будет понаблюдать за его решимостью. Хорошо, что не сказала, что разрыв-трава открывается тому, кто испытывает в ней великую нужду не корысти ради. Это будет моя маленькая месть кузнецу за порушенные планы. Быть тебе стреноженным, Валамор. Ты так отчаянно искал любовь из века в век, что был услышан и прощён Марой за то, что однажды всего одним словом убил ту, что любила тебя и прокляла на смертном одре. Прав Перун. Любовь всегда выигрывает, а если нет, то это не любовь.       Асташ нашёл Кузьму в протопленной хатке, что стояла посреди леса и служила надёжным укрытием для охотников зимой. Отрок спал на печи и в ус не дул, что на его поиски вышли почти все здоровые мужики деревни. Привёл он Кузьму вечером к уговоренному месту сбора, где довольные удачной вылазкой мужики пожурили нерадивого отрока за беспокойство, а к ночи все вернулись в Епровку, где до самого утра парились в лазне и распивали медовуху, чтобы никакая хворь не пристала.       Асташ трудился в поте лица всю зиму и весну, наживая добро. Все его дни словно слились в один без конца и края. По деревне даже слушок прошёл, что молодой кузнец всё-таки надумал по осени шлюб брать. Только вот не могли взять в толк, кто невеста. Красавица Алеся, что с Асташа глаз не сводила, была просватана в Слоним, а другие девки не такие видные, да не глядел кузнец ни на кого.       Всё разрешилось совсем непонятным образом на следующее Купалле.        Как пришло время искать папарать-кветку, Асташ обнял разом матулю, Василя и Стешку и повёл странный разговор.       — Где серебро и ассигнации, вы знаете. Животина у нас молодая, даже Руха опоросилась удачно. Вся дюжина поросят выжила. Всё у вас есть, а чего недостаёт, на то Василь заработает. Он у нас рукастый. Берегите друг друга и живите дружно.       — Ты чего это удумал, Асташ? — всполошилась Соня на такие речи старшего сына. — А ну, кинь дурное!       — Вы чего задёргались? — усмехнулся по-доброму Асташ, глядя на обеспокоенных родных. — Нет причин тревожиться. Я не смерти искать иду, а заветную кветку. И если получится на сей раз, то исполнит она моё заветное желание. А то, чего я всем сердцем желаю, так далече, что пешим всю жизнь идти, не дойдёшь.       — Фу ты! Напужал, — выдохнула матуля. — Ты сначала добудь кветку, а посля языком мели. Вот не припомню я такого времени, чтобы кто-то из местных кветку-то эту находил.       Но как в воду глядел Асташ. Наутро не появился он ни в хате, ни в Епровке. Напрасно его гукали по лесу всей деревней да рыскали на болотах до мокрых лаптей да порток. Как сквозь землю провалился кузнец. А раз никто мёртвым и живым не видел, то люди порешили на деревенском сходе считать его без вести пропавшим.       Люди при встрече печально опускали очи и говорили Соне и Василю со Стешкой слова утешения, на что те принимали их участие, а про себя посмеивались. Ой, не зря Асташ с ними говорил перед уходом, знать, было ему видение перед праздником. А рассказывать сон накануне Купалля — плохой знак. Где бы ни был сейчас Асташ, родные ему от души желали, чтобы всё у него сложилось так, как он того и хотел.