Be My Memories

Пальцы неприятно покалывает мороз. Весь парк, кажется, скрыт от глаз прохожих людей в ночной тьме, и ощущение, что это место сейчас ещё более таинственное, более секретное и значимое, пробирает до дрожи, неприятно скручивает внутренности, и хочется развернуться и убежать обратно домой, в тёплую квартиру, завернуться в одеяло и пережить эту ночь, как и предыдущие — тихими всхлипами в подушку, когда слёзы уже не катятся, потому что их, похоже, не осталось. Но убегать поздно, а одинокая скамейка в самом конце короткой аллеи притягивает к себе. На ней никто не сидел уже почти три месяца, она выглядит совсем заброшенной, потому что — конечно! — зачем плестись в самый конец, когда можно отдохнуть на лавочках куда ближе к центру парка, откуда хороший вид, спокойная и светлая атмосфера… И вот, спустя столько времени, кто-то до неё доходит. Доходит и тихо, с едва слышным вздохом, садится. В длинных ресницах запутались крохотные снежинки, на русых волосах уже миллион таких же. Шарф тепло давит на горло, не давая мёрзнуть, слегка закрывая еще и нижнюю часть лица. В целом — в таком своеобразном коконе относительно тепло. Ну, если прям относительно… И только физически, внешне. В мыслях, сердце и душе уже давно ничего тёплого не бывало. Кажется, в какой-то момент осталось только имя: лаконичное, по паспорту — Ким Сынмин. И больше ничего. Ни эмоций, ни чувств, никакого тепла внутри. Вся жизнь Сынмина потеряла краски и стала чёрно-белой. Ну это тоже, если прям красиво и метафорично… На деле не так. Всё было нормально, в порядке, неплохо. Были друзья, была учёба и работа. И, наверное, Сынмин соврал бы, если бы сказал, что в полной заднице. И пусть это всё не делало его счастливым, просто маячило на фоне, не доставляло вообще никаких эмоций, но всё же, это было, да? Значит, всё хорошо. Только, почему-то, так не работало. Не спасала добродушная улыбка лучшего друга Чонина, искренне старающегося разобраться и помочь, не спасал запах в любимой кофейне, в которой Сынмин работает уже год. Не спасала даже сильная нагрузка на учёбе. Сынмин на неё просто забил. Забил так, как это никогда ему не было свойственно — надолго и огромный болт. Ничего не спасало, ничто не способно было отвлечь, и Сынмин поселился у себя в мыслях. «Нельзя жить прошлым, отпусти свои ошибки, перестань думать и делай что-то» — говорил психотерапевт. Сынмин пил таблетки. Много, хотя иногда забывал, и транквилизаторы успокаивали, антидепрессанты помогали на какое-то время даже крепко поспать без сновидений… Но это всё было чужим, и Сынмин презирал это. Это всё старалось забрать у него то, что единственное грело. Это тепло, на самом деле и являющееся причиной постоянного холода внутри, в моменты, когда возвращалось к Сынмину, ощущалось чем-то, над чем обычно плачут, потому что слишком хорошо. То есть, было воспоминаниями. Сынмин не назвал бы себя мечтателем, он трезво смотрел на вещи и мир в целом. Но вопросы лезли в голову, вытесняя всё остальное и заполняя её мыслями: а что если… Но это бесполезно. Гадать, размышлять, представлять, да даже жалеть — всё бесполезно. Но, почему-то, Сынмин продолжал. Тёплые сны, после которых даже хорошо отапливаемая квартира казалась холодной улицей в минус тридцать, в этих снах вся память, всё прошлое. В этих снах действительно хорошо, и Сынмин так сильно хотел бы больше не проснуться. На календаре без пятнадцати минут пятнадцатое декабря. Мокрый неприятный снег падает прямо на голову. Сынмин не любит снег с дождём. Противно. Дома было бы гораздо лучше, но ноги сами пришли сюда. И Сынмин на самом деле в глубине души тоже хотел, всем своим нутром рвался, потому что, а что если… Как бы здравый смысл в голове не протестовал: Бессмысленно… Больно… Одиноко… Сынмин невольно закрывает глаза, когда чувствует, как в уголках начинает скапливаться неприятная влага. Пару секунд он ничего не видит — пустота, как и следовало, но воображение уже через несколько мгновений просыпается, понимая, что от него хотят, и начинает аккуратно медленно вырисовывать картины не такого далёкого, как могло показаться, прошлого. Раз в сотый, по старому сценарию. Сынмин ощущает кофейный пряный запах, видит скромное маленькое помещение, холодный зимний воздух, проникающий в него сквозь едва приоткрытое окно. Руки немного дрожат от волнения. — Кхм.Извините. Сынмин слышит голос и натягивает улыбку, скрывая едва ощутимую тревогу. В первый рабочий день нельзя облажаться. — Не могли бы… Ой, доброе утро. Глаза сталкиваются с удивлёнными широко раскрытыми напротив. Сынмин пропускает несколько секунд, потому что клиент симпатичный. Возможно, даже очень красивый. Он очаровательно моргал. Видимо, постоялец, заметивший новое лицо. Сынмину стоило больших усилий, чтобы заставить себя говорить. — Да, доброе утро, — приветливо улыбнулся он, заметив, что тревога слегка отступает, стоит только смотреть на человека напротив. Необычно. Сынмин усмехается своим наблюдениям. — Я вас раньше здесь не видел… Как и оказалось, этот парень покупал кофе здесь уже несколько месяцев, все бариста знали его, и они даже хорошо общались, так что он был удивлён, увидев новое лицо. — Мой первый рабочий день, — хмыкает Сынмин, вновь надевая маску холода, скрывая ставшую уже совсем широкой улыбку. С чего бы это? — Что-нибудь будете? — Да, точно… Карие глазки быстро забегали, вчитываясь в ассортимент, будто впервые его видели, и Сынмин воспользовался выдавшимся временем настолько, насколько только мог потакать своему любопытству. Декабрьское солнце сегодня очень яркое, оно так правильно освещало бледную кожу, голубые пряди, и парень в свете лучей выглядел фантастически. Белое пальто — как он в нём только не замёрз — легкий шарф в такой мороз, пальцы немного покрасневшие от холода, и румянец на щеках. Сошедший с небес, словно ангел. Сынмину не были свойственны такие красноречивые сравнения, но внутри просыпался невиданный трепет, чем дольше он смотрел на незнакомца, и взгляд всё труднее было оторвать. Это, кажется, заметили. Тёмные глаза встретились с изучающим взглядом Сынмина, и прошло несколько секунд прежде, чем тот уловил в них смешки. Незнакомец улыбался. Господи, так красиво. Сынмин впервые почувствовал, как из лёгких выбивает весь воздух. — Вы милый, — хмыкает парень, будто своим мыслям. Сынмин мешкает, не зная, что на это ответить, потому что внутри непривычно волнуется, и тем временем тонкий пальчик указывает куда-то в самый конец списка, заказывая что-то невероятно дорогое. Сынмин ловит себя на мысли, что хотел бы отдать незнакомцу весь ассортимент за счёт заведения, но сдерживается. Рано такими заявлениями в первый рабочий день разбрасываться. Тот, к слову, удаляется за столик у окна и утыкается в телефон, пока Сынмин, глуша вновь появившуюся тревожность, собирается делать свой первый кофе для посетителя. Волнуется. Сердечко пенкой получается до жути кривое. Сынмин мысленно ударяет себя ладонью по лбу несколько раз. Что случилось? Ни о каких рисунках он никогда раньше даже не задумывался. И позор устранять уже поздно, поэтому он, слегка краснея, протягивает напиток незнакомцу и чувствует мимолётное соприкосновение с его пальцами. Касание оставляет легкое покалывание на кончиках, отчего почему-то краснеется ещё сильнее. Незнакомец смеётся. — Спасибо, — свободной рукой он зачёсывает волосы назад, проходясь длинными пальцами сквозь мягкие голубые локоны. Как хочется их потрогать… — Могу поинтересоваться… Ваше имя? — Как вас зовут? Выходит почти одновременно, от чего оба неловко смеются. — Ким Сынмин, — сглатывает Сынмин, невольно повторяя действие незнакомца, поправляя собственные волосы. — Очаровательный, — тот склоняет голову на бок, сладко улыбаясь. В его умилённом взгляде можно потеряться. И, на самом деле, хочется. — Я Хван Хёнджин. Так приятно познакомиться! Он протягивает руку, и Сынмин неуверенно жмёт её, всё ещё стараясь вести себя сдержанно и держать дистанцию. Нельзя же отпускать себя так сразу. А прямое соприкосновение с ладонью пускает мурашки по телу. Мягкая холодная кожа, то ли от мороза, то ли всегда такая. В этом рукопожатии столько отзывчивости, что даже непривычно. — И мне приятно, — кивает Сынмин. — Тут немного больше, — Хёнджин протягивает деньги, неожиданно, наличными. И сумма явно большая. Намного больше, чем нужно. — Чаевые. За такие красивые глазки. Он подмигивает и, хихикнув, спешит покинуть кофейню. Сынмин замечает в своих пальцах записку с номером через несколько секунд, когда становится в силах отвести взгляд от удаляющейся фигуры. На нос падает пара снежинок и тут же тают. Сынмин зарывается носом в шарф, поёжившись, падая в воспоминания ещё глубже…

— ➵ —

Сынмин пишет на номер какую-то невообразимую чушь, и ждёт в ответ насмешки. Он выглядит невероятно глупо сейчас, предлагая пойти гулять парню, которого видел один раз в жизни. Сообщение от Хёнджина приходит незамедлительно. Джинни Привет, красавчик! Я весь твой. Когда тебе удобно? Это слишком. Кажется, слишком легко было вот так договориться и встретиться в парке. Слишком легко сейчас сидеть на качелях и, слегка раскачиваясь, разговаривать о чём-то отвлечённом. А Хёнджин слишком красивый. Как ледяной принц, с этими своими голубыми волосами, каким-то интересным макияжем и в длинном пальто. Он очень часто и просто непозволительно долго смотрит на Сынмина, заставляя того хотеть сжаться до состояния маленькой частицы. Под этим взглядом хотелось расплавиться, потому что Сынмин никогда не встречал кого-то настолько красивого. И это похоже на чудо, потому что Хёнджин кажется ещё и очень умным и начитанным. Его мысли интересны, манера речи заставляет хотеть разговаривать с ним вечность, и смотрит он очень глубокими глазами. Сынмин подолгу засматривается в них, стараясь разузнать о чём-то там, в их глубине. Сынмин думает, он сам куда более прозаичен, по сравнению с таким человеком, и он не понимает, почему Хёнджин проводит время с ним. Почему на первой прогулке он дарит цветок, на второй отвозит в какой-то дорогой ресторан, а на третьей уже дарит драгоценный браслет. Он сам выглядит абсолютно счастливым, делая такие подарки, и Сынмину сначала хочется запротестовать, мол: слишком дорого. Но в карих глазах напротив он видит небывалую искренность, Хёнджин уверяет, что ему ничуть не сложно, и улыбается так, что сердце бьётся быстрее. А потом заливисто смеётся, говоря, что Сынмин очарователен, когда так взволнован. Сынмин думает, это конечная, он никогда такого не испытывал. Однажды Сынмин слышит, как его коллеги обсуждают, что Хёнджин в последнее время приходит слишком часто, и позволяет выступить румянцу на своих щеках. Он чувствует себя маленьким мальчиком, когда думает, что Хёнджин появляется здесь из-за него, а когда находит этому подтверждение в виде яркой улыбки и воздушного поцелуя от того, то просто тает. Его настроение находится особенно высоко все дни, что они с Хёнджином переписываются. И видятся часто. И Сынмин чувствует, что интересен, хоть и не понимает — сдался он такому Хёнджину? Видимо, сдался, потому что глаза того горят интересом. И это совсем немного смущает. С Хёнджином чувствуется, будто они знакомы вечность, будто давно всё знают друг про друга, и Сынмин понимает, что правда может быть собой. И в ответ никакого осуждения, в ответ лишь умилённый смех и: — Какой же ты милый, Ким Сынмин. Сынмин начинает любить свою фамилию, чем чаще он слышит её из уст Хёнджина. У того получается произносить её по-особенному, так никто раньше не делал. Конечно, Сынмин это надумал, скорее всего. Но, кто запрещает помечтать, когда Хёнджин смеётся над твоей шуткой, восхищается твоей утренней «причёской» и во время объятий громко втягивает носом воздух, чтобы почувствовать аромат твоих духов. Сынмин так делает тоже. Но это слишком неловко, чтобы показывать так открыто, и немного непонятно, почему Хёнджин не стесняется.

— ➵ —

Хёнджин копошится у стола. Сынмин в гостях раз, наверное, пятый, но всё ещё оглядывает комнату, будто стараясь оставить в памяти каждый её уголок. В большом стеклянном шкафу он видит краски, кисти, холсты, вместе с ними стопки книг. В тёмном углу комнаты гитара с плотным слоем пыли на ней, рядом синтезатор. Над ними плакаты каких-то музыкальных групп, на тумбочке у кровати фигурки каких-то персонажей. Огромное зеркало почти на всю стену, Хёнджин рассказывал, что танцует перед ним, а сейчас на столе у окна, увешенного гирляндами, целая стопка музыкальных пластинок. Хёнджин трепетно раскладывает их по цветам, чтобы потом убрать в шкаф, туда, где сейчас лежат его скетчбуки. Сынмин хорошо помнит последний скетчбук Хёнджина, помнит каждый рисунок в нём, но не видел его уже неделю. Вместо этого в наушниках Хёнджина всё время играет джаз, он даёт послушать его всем, постоянно говорит о джазовых артистах, о которых узнаёт, и даже шутил, что хочет освоить какой-то новый музыкальный инструмент… Подобное за два месяца случается уже который раз, Сынмин привык к этому. Он старается следить за тем, как Хёнджин каждые несколько недель начинает фанатеть от чего-то нового, и у него это даже получается. Ещё недавно было какое-то аниме, сейчас, вот, джаз, потом он ещё о чём-нибудь узнает. Это даже мило. Хёнджин познаёт этот мир, как ребёнок, во всех его аспектах, и всё это ему так сильно нравится, что это не может не очаровывать. Сынмин ловит себя на мысли, что этот увлечённый блеск в глазах Хёнджина делает и его счастливее. Как-то это работает, только пока непонятно, как… — Я хочу пойти на концерт в субботу, — будто вспоминает Хёнджин, облокачиваясь на стол, когда убирает пластинки на верхнюю полку. — Надо будет зайти за проигрывателем… Это так красиво, да? Пластинки — очень романтично, мне так нравится! Он мечтательно улыбается, и Сынмин на несколько секунд теряется в его сказочной красоте. — Дак вот, концерт. Не хочешь пойти со мной? Хочется проклясть весь мир, свой университет и работу, потому что чёртова суббота забита студенческими проектами и вечерней сменой. Нужно же было набрать себе работы. Сынмин чувствует, понимает, как сильно хочет сходить куда-то с Хёнджином. Как сильно хочет видеть его блеск в глазах дольше. — Джинни, я… работаю. Прости, пожалуйста. Я бы с удовольствием, ты знаешь. — Окей, всё в порядке, — по Хёнджину даже не скажешь, что он расстроился. Улыбка немного дрогнула, и только. — Я пойду с Чанбином. И Сынмин постарался проигнорировать жгучее чувство где-то внутри. Если то, что Хёнджин так быстро бросает старые хобби и начинает фанатеть от новых, могло даже умилять, то Сынмин искренне считал его увлечение новыми людьми чем-то проблематичным. В какой-то момент Хёнджин начинает зависать в телефоне часами с тем же самым счастливым блеском в глазах, а стоит его спросить, что случилось, ответ последует незамедлительно: — Переписываюсь с Джисоном, — ярко улыбается, даже не отрывая взгляда от экрана. Сынмин тогда выбил себе выходной на работе, чтобы провести день с Хёнджином, но у того на эту среду, кажется, были другие планы. — Пойду с ним гулять вечером. Представляешь, он такой милый… Перед этим Джисоном был какой-то Минхо. О нём Сынмин узнал побольше, и, оказалось, в отличие от другого кумира, этот парень вообще не питал к Хёнджину никакого интереса. Тот вешался на него, бегал за ним, делал комплименты и покупал подарки, но Минхо оставался холодным. Сейчас Джисон, что лишь отшучивался на знаки внимания Хёнджина, и этого Джисона, Сынмину казалось, вообще пугал такой фанатизм. Бедный парень сбежал после третьей прогулки. Сейчас появился Чанбин, забравший время Хёнджина полностью вновь. В каком-то смысле, Сынмин мог испытывать некоторую гордость: все эти парни быстро забываются и заменяются, а он — Сынмин — остаётся рядом с Хёнджином до сих пор. До сих пор принимает все его странные наклонности, до сих пор счастлив, когда Хёнджин счастлив. И тот часто говорит, что благодарен за это, когда убегает на очередное свидание. То, что Сынмин остался так надолго, вызывало много вопросов. Теперь он видел, что с ним всё начиналось так же: дорогие красивые подарки, свидания, заигрывания и комплименты. Громкие слова, типа «ты лучший, кто был в моей жизни» и «мы будем вместе навсегда» звучали тоже, так же, как и всем последующим «кавалерам». Только всё это теряло смысл для последних уже через неделю, а Сынмину всё ещё перепадали короткие, но насыщенные прогулки, даже поцелуи в щёчку, даже смущённый смех после какой-то шутки. Сынмин чувствовал себя особенным. Поэтому, на новый интерес он не привык реагировать как-то остро: этот уйдёт так же, как и остальные, а он — Сынмин — снова останется, продолжая показывать Хёнджину, что гораздо лучше любого, кто еще завладеет его вниманием на следующую неделю. Так что слабые уколы куда-то в сердце начинали выбивать из колеи. Сынмин не привык ревновать, тем более к таким людям. Он решает засунуть это чувство глубоко и запереть его в какой-нибудь заброшенный ящик. Хёнджин фанатик, он будто был рождён для того, чтобы поклоняться кому-то, так что это всегда не более, чем что-то несерьёзное. Это всё-таки мило, ведь, когда Хёнджин счастлив, Сынмин тоже.

— ➵ —

Сынмин не знает, что такое любовь. Зато он знает, что точно что-то чувствует, когда смотрит в карие глаза, всегда полные смешинок, а они смотрят прямо на него. Он знает, что между ними точно что-то есть. Он знает, потому что выучил Хёнджина досконально. Он понимает, когда тому весело, когда грустно, когда тот зол, и когда счастлив. И он не видел такого его взгляда никогда раньше. Хёнджин не смотрит так ни на свои рисунки, не слушает с таким выражением лица свои пластинки, не разговаривает так со своими одноразовыми кумирами. Но с Сынмином — да. С ним он нежный и аккуратный, с ним он чувственный и трепетный, с ним он стесняется своих же шуток, граничащих с флиртом. И даже через три месяца он почти такой же, какой был на первом свидании. Хёнджин приносит огромный букет белых хризантем, признаваясь, что не знает, какие цветы Сынмин любит, однако увидел на его обоях хризантемы и подумал, что, может быть, их. Сынмин готов разразиться слезами от такой внимательности, он сжимает букет так сильно, будто от того зависит вся его жизнь, пока нежные пальцы Хёнджина не забирают его и не ставят в вазу, принесённую официантом. В их любимом кафе сегодня свет приглушён, и почти никого нет. Хёнджин в свете ламп выглядит уютно, Сынмин хотел бы назвать его домом. Белый вязанный кардиган, синие джинсы — почти такие же, как волосы, — какая-то очаровательная цепочка, и жемчужная серёжка в ухе. Хёнджина хочется рассматривать, и Сынмин надеется, что не сильно выдаёт себя, пока неотрывно смотрит уже несколько минут. — Ты очень красивый, — всё-таки не выдерживает. Щёки Хёнджина загораются, а румянец придаёт ещё больше красоты. — Эй, знал бы ты, насколько ты прекрасно выглядишь сейчас, — смущённо отмахивает Хёнджин. Они смеются. Их свидания возобновились после месячного перерыва, и Сынмин разрешает себе считать это — первым. Первым, когда он влюблён.

— ➵ —

Сынмин тратит почти все свои накопления, чтобы сделать подарок на день рождения. Хёнджин переболел кошками месяц назад, а сейчас его сердце пылает каждый раз при виде маленьких собачек. — Ким, Ким, Ким, Боже! — пищит он, когда мимо пробегает шпиц. — Смотри какой! Он хныкает, повисая на руке Сынмина, и тот на секунду забывает, что это он здесь младше. — Я так хочу собаку, Ким, — стонет Хёнджин, показывая Сынмину свои обои, на которых уже вторую неделю красивая длинношерстная чихуахуа. Затянулось это увлечение. — Это большая ответственность, — вздыхает Сынмин, отрывая от себя чужие руки. Нужно же играть, что ему неприятно, ради шутки. — Ты это и без меня знаешь. Не надо бросаться такими заявлениями, когда через несколько дней тебе уже какие-нибудь белые медведи понравятся. И что, медведя заведёшь? — Ты ужасно душный, фу. Почему ты меня настолько не воспринимаешь? — Хёнджин дуется, кажется, даже не играя, и отходит на несколько метров. Они доходят до центра парка на расстоянии, и это жутко некомфортно. Сынмин смотрит на Хёнджина, как тот дует губы, грустно смотря на чужих питомцев, и думает, что поступил неправильно. Кто он такой, чтобы обламывать его? Хёнджин взрослый человек — пусть и немного эмоциональный, — и он знает, как нужно ухаживать за живым существом. Сынмин подходит ближе, чувствуя в сердце нежность при виде такого Хёнджина, и кладёт свою руку ему на плечо, но её быстро скидывают. — Эй, Джинни, — немного нервно смеётся Сынмин. — Ты что, правда обиделся? Прости меня… Прости, я не должен был говорить, как твои родители, да? Хёнджин громко цокает, закатывая глаза. — Ты думаешь, я маленький ребёнок. Хватит вести себя так, будто ты гораздо умнее и более зрелый, окей? Это бесит. Я не хочу с тобой разговаривать. Тогда он ускорил шаг, и Сынмин потрясённый молча проводил взглядом его удаляющуюся фигуру. После этого Хёнджин не отвечал даже на сообщения, но это было в его духе. Сынмин знал, что мог быть виноват, но от этого потребность искупить вину только росла. Вспоминать это обиженное лицо было больно. Сынмин ворочался в постели и не мог нормально заснуть несколько дней. Терять Хёнджина не хотелось до ужаса. Сейчас Сынмин стоит у его квартиры и слышит медленный щелчок. Дверь открывается, Сынмин прижимает подарок крепче к себе и понимает, что пришёл не зря, когда слышит визг. Чихуахуа в руках Сынмина вздрогнула. — Это что за чудо? — пищит Хёнджин, запуская пальцы в длинную шерсть. — Что это за прелесть тут? Сынмин смеётся, сердце наливается счастьем. Становится легче дышать. — С днём рождения, — говорит он. — Это твой подарок. Сынмин в тот вечер был в опасной близости к смерти от удушения несколько раз, когда Хёнджин почти самоуничтожался от счастья, обнимая его.

— ➵ —

Это словно подростковая влюблённость. Хёнджин смеётся громко, когда толкает Сынмина, и тот еле удерживается на ногах, чтобы не упасть носом в витрину какого-то магазина. Смеётся тоже, потому что любимый смех заразителен. И кажется, так не хочется терять это. Эту беззаботность, когда мечтаешь только об объятиях, и твоё желание исполняется, когда вы оба стоите под одним зонтом и жмётесь друг к другу от холода. Щёку опаляет жаркое дыхание, потому что Хёнджин опять хихикает каким-то своим мыслям, Сынмин наигранно фыркает: — О чём задумался? Пару секунд молчания, и дождь, кажется, немного затихает. Рука в чёрной перчатке находит ладонь Сынмина, держащую зонт, и слегка сжимает её. Смех прекращается, на прекрасном лице только лёгкое смущение. — О том, что ты мне нравишься, Ким, — шепчет Хёнджин. Сынмин мог пропустить это мимо ушей, вообще ничего не заметить, и сделать вид, что ничего не было, но нет. Он расслышал всё. Всё, что было нужно, чтобы сердце сделало кульбит. Потом остановилось. А потом забилось чаще. Сынмин чувствует, как краснеют уши, и он не знает, как себя вести. Такое с ним впервые. Кажется, признать свои чувства было гораздо легче, чем слышать о взаимности, и он просто теряется. Поэтому неуверенно смотрит в тёмные глаза Хёнджина и видит в них правду. Сверкающую искренность, что прошибает насквозь. И всё, что раньше могло думать, отказывается это делать. — Мгх… Я… Лицо напротив несколько мгновений выражает обеспокоенность, но разглаживается в следующую же секунду. — Ты? — улыбается Хёнджин. Он знает, он всё прекрасно понимает. Просто ждёт слов, играя. — Я влюблён в тебя уже месяц, — сглатывает Сынмин. Он чувствует, что звучит глупо, и его вполне можно высмеять за это, но вместо всего этого, тело охватывает тепло. Хёнджин жмётся ближе, льнёт, и Сынмин опускает ладонь на его спину, проводя сверху вниз, чувствует лёгкую дрожь. — Ты замёрз, — даже не спрашивает, утверждает. Его голос звучит неожиданно твёрдо для того, кто несколько секунд назад мямлил что-то про влюблённость. — Хватит носить эти ужасные лёгкие пальто, когда на улице дубак, слышишь? — Ужасные? — Хёнджин отстраняется и смотрит такими большими глазами, будто хочет заплакать. — В смысле, они очень красивые, — вздыхает Сынмин. — Но их время придёт весной. Надевай теплые куртки, чтобы не мёрзнуть. Это опасно, ты можешь заболеть. Хёнджин шмыгает носом, подтверждая, что он, как бы, уже: — С тобой даже на улице душно, какой кошмар. Сынмин только закатывает глаза и чувствует счастье, когда слышит тихий смех. Так приятно. Так хорошо, что между ними такая связь. — Ты будешь встречаться со мной? — спрашивает он тихо. — Буду. Сынмин чувствует нежное мокрое касание к шее. Хёнджин робко целует его где-то под челюстью, тут же отстраняясь красный с горящими щеками. Ребёнок. Очаровательный. — Ты ведёшь себя по-детски, — наигранно закатывает глаза Сынмин, вздыхая. Он складывает зонт, потому что дождь уже закончился. — Если хочешь целовать, целуй в губы. Ему на секунду кажется, что эта фраза прозвучала слишком смело, слишком настойчиво и отталкивающе. Он уже готов отшутиться, потому что друзьям не говорят такое, но быстро вспоминает, что они уже не друзья, когда Хёнджин притягивает его к себе, обхватывая ладонями в перчатках щёки и действительно целует. Его движения скромные, неуверенные всего несколько мгновений, он будто пробует, каково это — целовать Сынмина, потому что тот секунды стоит в ступоре. Но, когда начинает медленно отвечать, подстраиваясь своими губами в такт чужим, Хёнджин смелеет. Он громко выдыхает в поцелуй, проходясь языком по нижней губе Сынмина и, когда тот приоткрывает рот, проникает в него, сплетаясь с чужим языком. Поцелуй длится всего несколько секунд, но этого времени хватает, чтобы Сынмин полностью потерял голову. Хёнджин целует так чувственно, словно только и был рождён для этого. А Сынмин млеет, словно предназначен для этих горячих губ. Мир вокруг перестаёт иметь значение, когда они слегка отстраняются и заглядывают друг другу в глаза. Хёнджин сверкает, Сынмин уверен, что готов расплакаться от переполняющих чувств. — Господи, ты так прекрасен, — шепчет он. — Это лучший поцелуй, который только мог бы быть, — Хёнджин смущённо отводит взгляд. — Для меня. Но… если тебе не понравилось, скажи. Сынмин показательно раздражённо вздыхает: — Ох, конечно, это было просто ужасно. Именно поэтому я сейчас смотрю на тебя так, будто ты лучшее, что когда-либо было в моей жизни. Громкий смех разрывает образовавшуюся тишину. Тепло разливается по телу. — Я постараюсь, чтобы ты всегда смотрел на меня так, Ким Сынмин, — смеётся Хёнджин. Сынмин знает, что так и будет.

— ➵ —

С работы Сынмина всегда забирает белая машина, Хёнджин везёт его к себе, где они каждый вечер проводят вдвоём, Сынмин пьёт кофе — потому что сам не притрагивался к нему за эту неделю ещё ни разу, — а Хёнджин делает вид, что давится чаем, потому что: — Ты пьёшь слишком много макиато. Это вредно, ты можешь остановиться? Хёнджин говорит, что ради Сынмина он может всё, и до смешного наигранно дует губки, подставляя их под поцелуй. И кто Сынмин такой, чтобы противостоять? Он тянется и чмокает, стараясь вложить в это короткое действие все тонны чувств, что он испытывает, всю свою нежность. Они обнимаются часами, шутят друг над другом, в шутку разыгрывают ссору и снова обнимаются. Сынмин чувствует взаимное счастье. С Хёнджином взаимно всё. Он всё своё время начал проводить с Сынмином, и тот ощущает себя ещё более особенным, чем обычно. Он слышит так много громких слов и специально преуменьшает их в своей голове, чтобы не зазнаваться, потому что «Я подарю тебе цветущую весну, Ким!» Хёнджина звучит до сжимающегося сердца правдоподобно. И Сынмин проглатывает просящийся ответ: — Ты уже. Если бы они сели считать, на скольких свиданиях уже побывали, они бы быстро сбились. Хёнджин знакомит Сынмина со своими родителями вживую, тот его со своими тоже, но по телефону. Люди назвали бы это медовым месяцем, а Сынмин предпочитает — самым счастливым временем своей жизни. Кками — как они решили назвать щенка — теперь носит гордое звание их сына, а Хёнджин радостно пищит всегда, когда Сынмин приходит в гости: — Кками, папа пришёл! Кками всегда встречает Сынмина, как подобает порядочному сыну: с уважением и скромной любовью. Он вообще не привык показывать свои чувства ярко, потому многочисленные укусы рук пристающего Хёнджина являются самым ярким их проявлением. Такая у него любовь: настолько сильная, оставляет следы от зубов. Когда у Сынмина повышается нагрузка по учёбе, они могут встречаться только на работе, поэтому Хёнджин в кофейню действительно частит. Он всегда старается заказать какой-нибудь напиток, но больше двух раз Сынмин ничего не продаёт. — Ты ужасно вредный, Ким Сынмин, — вздыхает Хёнджин, показательно закатывает глаза, наклоняясь через прилавок так, что между их лицами только несколько сантиметров. — Неужели ты не можешь продать мне ещё что-нибудь? Ну же, не будь таким плохим мальчиком… Его тон меняется, а взгляд опускается на губы, которые Сынмин под пристальным взглядом уже автоматически облизывает. Ему хочется. Хочется, несмотря на всех людей, притянуть Хёнджина ближе, запустить пальцы в синеву его локонов, и задохнуться в поцелуе. Хочется показать, насколько он скучает сейчас, когда они так редко видятся, но он умело держит лицо, поэтому просто поднимает бровь и ухмыляется: — Хёнджин-щи, не задерживайте очередь. Он с довольной улыбкой наблюдает за удивлённым Хёнджином, что отходит к своему столику и до самого конца смены никуда не уходит, а пялится на него — Сынмина. В его глазах что-то тёмное. Сынмин встречал это раньше, но оно не появлялось надолго, а сейчас застряло в его взгляде, делая его ещё глубже. Это мешало работать. Вечером они уходят вместе, и Хёнджин непозволительно молчалив. Он смотрит строго перед собой, розовая кепка отбрасывает тень на его лицо, глаз почти не видно, а Сынмин так сильно хочет в них посмотреть. Есть ли там всё ещё тот блеск? — Мы к тебе? — немного робко спрашивает, потому что тишина уже начинает нагнетать. Хёнджин в ответ фыркает, и Сынмин чувствует, как его ладонь сжали. Крепко так, даже не пошевелить. Сердце на секунду останавливается, но это же Хёнджин — всё в порядке. — К тебе, — бросает тот, в глазах мелькает какой-то, кажется, незнакомый огонь, и Хёнджин резко сворачивает в какой-то двор. — Пойдём, тут короче. Под конец фразы его голос смягчается, и Сынмин успокаивается полностью: наверняка, у этой резкой смены настроения есть причина, и они обговорят её дома…

— ➵ —

— Хён, ты угораешь, — не веря, фыркает на том конце провода Чонин. — Я не верю, что кто-то мог запасть на такого душнилу, как– — У тебя там кто-то так противно пищит, проверь, пожалуйста, — закатывает глаза Сынмин. — Иди в жопу. Сынмин стоит напротив зеркала, он смотрит на своё отражение — на непричёсанные спутанные волосы, на телефон, прижатый к уху, на то, как пальцы держат его так, будто бояться уронить, на свои глаза — до ужаса взволнованные. Он созвонился с лучшим другом впервые за полтора месяца: тот уехал в Америку учиться, и у него катастрофически не хватает времени даже на короткий звонок. Кроме как сейчас, свободного часа у него в скором времени не будет. Как бы тот себя не вёл, как бы Сынмин ему не язвил, он всё равно благодарен, что Чонин тратит своё время на него. На его проблемы. — Я бы ничего тебе не рассказал, если бы всё не скатилось к чертям, — ворчит Сынмин. — Нет, то есть вы уже трахались, а я узнаю, что вы встречаетесь, только спустя месяц ваших отношений? — возмущается Чонин. — Это жестоко, хён. Ты жестокий. Сынмин не знает, почему решил, что неокрепшему уму его лучшего друга, стоит узнать о его отношениях с истории, как неделю назад его парень буквально набросился на него. Но Сынмин не мог иначе. Перед глазами маячили образы той ночи, они не давали спать спокойно. Тонкие пальцы Хёнджина, блуждающие по всему телу, его стоны, его подтянутое и такое стройное тело. Сынмин так ярко помнит то пламя в глазах напротив, то желание, с которым его парень смотрел на него. Да от этого даже сейчас колени подкашивались. — Что это было сегодня в кофейне, м? Таким голос Хёнджина Сынмин ещё не слышал. Сбившееся дыхание, низкий полушёпот прямо на ухо, вызывающий неконтролируемые стада мурашек по всей коже. Сынмин прижат к стене, его запястья удерживают над его головой тонкие пальцы, и эта поза такая уязвимая, но Сынмину кажется, что так и должно быть. Он может быть уязвимым, он хочет этого. — Ты решил поиграть со мной, а, Ким Сынмин? — мурлычет Хёнджин. Его дыхание опаляет шею, и Сынмин порывается поцеловать его. Осуществить то желание, что так преследовало его сегодня весь вечер, но его одёргивают, и вместо этого Хёнджин впивается в место где-то под челюстью, медленно спускаясь всё ниже. Сынмин чувствует, как начинает дрожать, потому что каждое движение прошибает насквозь. Ещё чуть-чуть и он потеряет связь с миром. Хёнджин прикусывает кожу и, когда Сынмин всхлипывает, тут же бережно зализывает укус, немного всасывает и целует это место. Его действия балансируют на грани между грубость и лаской, и от этого Сынмин теряет возможность дышать. Его шея покрывается красными метками, так и кричащими, чей он. — Джин-ни… — рвано выдыхает он, когда Хёнджин останавливается у воротника рубашки, его хватка на запястьях ослабевает. — Мы всегда можем остановиться, малыш, — мычит тот. — Лучше скажи сейчас, если что-то не так. Мне будет гораздо труднее остановиться, если мы продолж- Движимый каким-то новым порывом, Сынмин, чувствуя, что тело больше ничего не сковывает, обхватывает губы Хёнджина своими. Тот вздыхает от неожиданности и немного пятится назад, но уже через секунду его руки на талии Сынмина, а сам он прикусывает нижнюю губу того. Сынмин хнычет, он просит больше и поскорее. Он чувствует, как низ живота скручивает, когда слышит тихий стон в губы, стоило только запустить руку в такие желанные волосы. Сынмин помнит — они говорили, но не помнит, о чём. Он помнит, каким громким и порнографичным был первый стон Хёнджина. Помнит, как лицо его, перевернувшегося на спину и уже почти полностью разбитого, освещал только свет фонаря за окном. Воспоминания в голове так свежи, что Сынмин даже не удивился, когда уже второй фразой, которую он сказал Чонину была: — В пятницу у меня был секс. Он мог даже посмеяться над той бурной реакцией, что услышал сразу после своего глупого признания, но выдавить из себя даже улыбку было сложно. Сынмин весь чувствовал себя не так. Любимый синий свитер сейчас был больно колючим, волосы противно пушистыми, и вся квартира какой-то слишком холодной. — Ну и что тебя волнует? — успокаивается Чонин, не замечая в ответах Сынмина ни нотки веселья. — Это так тупо, — вздыхает тот, отворачиваясь от зеркала. Даже самому себе в глаза смотреть стыдно. Ситуация просто абсурдная. — Мы не общаемся уже несколько дней. Секундное молчание на том конце могло бы превратиться в вечность, пока по венам тягучим холодом расползалась тревога. Говорить вслух, оказалось, было сложнее. — Я не думал, что ты настолько плохо т– — Завались. Злость, страх и жгучая обида смешались в груди, вытесняя весь воздух. Сынмин хотел бы бросить телефон об стену, громко закричать и разгромить, может быть, всю квартиру, но вместо этого продолжал позволять этой буре накапливаться внутри. И шутки Чонина не помогали. — Прости, хён, — по голосу слышно, что тот виновато улыбается. — Это…хреново, да? Он просто не выходит на связь? Если бы. Хёнджин отвечает. Отвечает каждый вечер на все десятки сообщений, что были отправлены Сынмином в течении дня. Но лучше бы вообще не отвечал, потому что сердце пронизывала острая боль каждый раз, когда на многочисленные вопросы: «Как ты себя чувствуешь сегодня, Джинни?», «Не хочешь погулять?», «Как поживает Кками?» и прочие попытки наладить общение, приходил сухой ответ. «Всё хорошо. Спокойной ночи ♡» Чонин не смеётся. Чонин хороший друг. Такой юный, но, кажется, уже взрослый Чонин со всем пониманием относится к проблеме, и Сынмин так сильно благодарен за это. Он несколько минут слушает многочисленные слова поддержки, и просто невообразимо, как у Чонина получается так складно говорить. — Ты не думал поговорить с ним? — осторожно спрашивает. Что-то внутри, то, что Сынмин строил так долго, опасно шатается. — Я что, по-твоему, всё это время делаю? — он шумно выдыхает через нос. — Я не про это, хён. Прийти и поговорить. В квартиру, в дом, не знаю, куда там. Это же так просто. Вы точно разберётесь, к тому же, ты не знаешь, что могло случиться. Всё же было в порядке?.. Ох, более чем. И хотя Сынмин сейчас всей силой подавлял вспыхнувшее раздражение — привычная реакция на непрошеные советы, он понимал, то, что говорит Чонин — правильно, и так нужно поступить. Поэтому он скупо благодарит его и кладёт трубку, немного жалея, что такое редко выдающееся свободное время Чонина они потратили на решение личной проблемы Сынмина, а не на привычные дружеские шутки, подколы и радости. Они обязательно наверстают это, а пока, даже Чонин так сказал, у Сынмина есть серьёзная проблема. Было страшно думать так, даже если это правда.

— ➵ —

И они поговорили. Сынмин позвонил Хёнджину в своей единственный на неделе выходной. Приходить лично было почему-то страшно. Как будто за эти несколько дней они настолько отдалились друг о друга, что Сынмин уже не мог так просто, без предупреждения, навестить своего парня. Это пугало, но ещё больше злило. Сынмин рвался разобраться, когда на плечах тяжёлым грузом висела обида. Он знал, что её нужно скинуть и всё будет хорошо, как прежде. Не могло же всё так быстро испортиться. И, наверное, ожидания были слишком завышены. Ни одна клетка мозга ни хотела верить в то, что Хёнджин просто не хотел общаться. Сынмин был уверен, что была веская причина. Нежному утреннему голосу Хёнджина удалось выбить всю злость на несколько минут, пока они мило, как ни в чём не бывало, разговаривали. Будто не было тех дней, когда из Хёнджина и слов не вытащить, и это ощущалось так правдоподобно, что Сынмин даже на секунду поверил. Но эгоистичная тупая боль в груди, от одного только ощущения, что Хёнджин звучит счастливо, не дала до конца забыться. Сынмин не понимал, почему так? Почему тогда, когда он так взволнован и испуган после того, как места себе не находил, Хёнджин мило хихикает на том конце трубки, слышась абсолютно беспечным. Неужели, для него эта разлука ничего не значила? — Чем ты был занят? — осторожно спросил Сынмин, понимая, что слегка дрожащий голос выдаёт его. Но, почему-то, казалось, что Хёнджину сейчас всё равно. — Я имею в виду… Те дни, когда мы мало общались. Он ожидал любой реакции: напряжения, сожаления или даже мгновенных попыток оправдаться. Правду сказать, где-то в глубине души он ждал этого. Но Хёнджин ответил так, словно его не задели сказанные слова. — У меня всё хорошо, — пролепетал он. — Если ты волнуешься, то не стоит. Сынмин так сильно корил себя за то, что от этих слов почувствовал лишь разочарование и обиду. Они несколько минут молчали, пока он старался привести свои мысли в порядок: нельзя было злиться на Хёнджина за то, что тому хорошо. Это неправильно. Такого никогда раньше не было, и не могло быть. — Всё хорошо? — переспрашивает Сынмин. Он старается звучать так, будто искренне рад, но он прекрасно понимает, что ложь никогда не давалась ему. — Что у тебя нового? Он пожалел, что спросил, буквально через несколько мгновений. Довольный вдох Хёнджина и новое имя, соскользнувшее с его губ так легко, с таким трепетом, выбили почву из-под ног окончательно. И всё встало на свои места. Наверняка, опрометчиво и глупо было предполагать, что в отношениях Хёнджин забудет себя и свои привычки. Он всё ещё цеплялся, хватался руками и ногами за любого, кто мог бы стать его кумиром. Сынмин позволил неприятной, но звучащей болезненно правдиво мысли поселиться у себя в голове: не оказался ли он, случаем, просто одним из тех, от кого Хёнджин фанател? Не был ли он лишь затянувшимся интересом того, которого тот смог рассмотреть только через некоторое время? Потому, что Хёнджина тянуло на недоступных, а Сынмин всегда был прямо перед ним, открыт полностью — бери да разглядывай. Залезай в душу, высматривай все слабые места, узнавая о нём всё очень быстро. Наверное, для Хёнджина, слишком быстро. Его же пленяла загадка. Пленяло то, что всем его кумирам не было дела до того, что он из себя представляет. Зачастую, они относились к нему, как к ничего не стоящему дурачку, которого можно было использовать для поднятия собственной самооценки и просто оставить. Которому, может быть, будет больно какое-то время, но он потерпит, раз больше не нужен. И, возможно, к влюблённостям Хёнджина — а именно так Сынмин про себя предпочитает называть его переодическое помешательство на каких-то людях — так и стоило относиться: как к чему-то несерьёзному, играющемуся и детскому. Но Сынмин не мог. Он не понимал всех тех, у кого получалось отталкивать Хёнджина, причинять ему боль и совершенно не думать об этом. Может быть, Сынмину тайно хотелось бы быть на их месте. Не исключено, чтобы и почувствовать себя настолько интересным Хёнджину, но в большинстве своём, — чтобы показать, как с тем должны поступать. Мягко и нежно. Так, какой он сам. Сынмин же знает это. Но это были лишь мечты. Реальность же несколько секунд назад дала болезненную пощёчину за излишнее в них погружение. Появившийся на горизонте так внезапно какой-то Чан, Сынмин чувствовал, будто занял его место. Грубо и бесцеремонно. Чтобы потом так же его и покинуть, оставляя после себя нагретое сидение, на которое скромно опустится Сынмин, готовый принимать Хёнджина снова и снова. — Он пишет музыку… Голос Хёнджина мягкий. Он счастлив. Сынмин так сильно злится, что не может за него порадоваться. Хочется прервать его и сказать, чтобы бросил это. Чтобы Хёнджин понял уже наконец, что так нельзя поступать с собой. Подвергать себя такому неуважению. Но Сынмин молчал, и сам не зная, почему. А внутри в это время поднималась буря, поселившаяся ещё несколько дней назад. Сынмин слушал, как Хёнджин без задней мысли рассказывал, как проводил все дни с Чаном, как они катались на скейтах и слушали его демки, а горло Сынмина с каждым словом будто сжималось и сжималось, становилось дышать всё труднее. И буря подходила прямо к горлу, вырываясь наружу сначала маленькими крупинками в виде учащённого дыхания и громких вдохов, нервного почёсывания носа и трепания волос, а потом произошёл щелчок. Будто все клапаны внутри открылись, все заколоченные проходы выбила какая-то неконтролируемая огромная волна. Она мигом затопила весь организм, наполнила вены, поглотив в себя всю кровь, заполнила лёгкие и вырвалась наружу в неконтролируемом потоке. — Пожалуйста, замолчи, — построенную Сынмином и без того ветхую башню его внутреннего эмоционального равновесия смыло точно так же, не оставив после и следа. Сейчас всё рухнуло, и тормоза полетели к чертям. — Почему ты это говоришь? Ты хочешь, чтобы мне было неприятно? Ты специально пытаешься сделать так, чтобы я чувствовал боль, да? Чёрт, прости, конечно, но я ничуть не рад за тебя. Потому что, ты беспечно развлекался, пока я терялся в догадках и страхах тебя потерять, получая каждый день одно единственное долбанное «спокойной ночи». Да хоть одна бы ночь была спокойной! Зачем ты говоришь, что прекрасно проводил время с Чаном, когда знаешь, что забил на меня в эти дни полностью? Да что этот Чан вообще такое? Он вообще знает, что у тебя есть парень? Что ты, мать его, занят? Ты говорил ему обо мне? Или ты висел на нём так же, как на всех других, полностью игнорируя, что я за твоей спиной за этим наблюдаю? Какого хрена ты говорил мне так много всего, когда сейчас посвящаешь то же самое другим? Что я вообще тогда для тебя значу, если каждое слово, подаренное когда-то мне, ты без зазрения совести даришь первому встречному, стоит ему только посмотреть на тебя так, будто ты просто пыль по сравнению с ним? Сынмин тараторил так, что уже плевался, он случайно повернулся к зеркалу и увидел в нём своё красное лицо. Его исказила гримаса злости, Сынмин выглядел некрасиво. Он сразу отвернулся. Молчание в трубке только усилило ощущение образовавшейся пустоты где-то внутри. Будто там появилась дыра. Холодный пот выступил. — Чёрт, — сокрушённо прошептал Сынмин в трубку. — Прости меня, я не должен был срываться, Джинни. Он сбивчиво дышал, будто только что пробежал марафон, пока с воздухом из лёгких выходили остатки былого гнева, а их место занимало всепоглощающее чувство вины. Сынмин внезапно почувствовал себя самым жалким на планете. — Хёнджи, я. — начал он снова, но из трубки его перебил холодный, как сталь, что никогда раньше не был таким, голос. — Я приду. Гудки отдались пульсирующей головной болью. Хёнджин оказался в дверях через несправедливо быстро пролетевшие двадцать минут. На его голове кепка, голубые волосы из-под которой непослушно выбиваются, черное длинное пальто, туго подпоясанное, а на лице ни единой эмоции. В глазах Сынмин увидел что-то, но не смог разобрать. Он просто потерял возможность функционировать на несколько минут. Он только больше прочувствовал всё то время, что они с Хёнджином не виделись. Хотелось отбросить все споры и громкие слова и просто обнять. Сжать так сильно, чтобы показать, что Сынмин на самом деле чувствует. Хёнджин прошагал в квартиру по-свойски, но садиться никуда не стал, оставшись стоять посередине просторной гостиной. Он, не отрываясь, смотрел на Сынмина, будто ждал от него чего-то. И тот, если честно, готов был дать уже всё, что угодно. — Зачем ты пришёл? — вырвалось у Сынмина, он даже не успел подумать, тут же пожалев о своих словах. Хёнджин вскидывает брови, на его лице удивление. Сынмин клянётся, что задушит себя после ещё одного такого эмоционального всплеска. Нужно думать, что ты говоришь, чтобы не нарваться на неприятности. — В смысле, — поправляет сам себя Сынмин. — Я понимаю, что было опрометчиво начинать тот разговор по телефону, но я не мог… Чёрт, короче, я не знаю, что в твоей голове. К сожалению. К сожалению, не могу понять, о чём ты думаешь и что хочешь сделать. Поэтому я спрашиваю. Почему ты приехал, а не просто сбросил трубку, заблокировав меня? Ещё мгновение выражение лица Хёнджина не меняется, но через несколько секунд он снимает кепку. И Сынмин видит его глаза. Видит и вспоминает ту их чистоту, что подкупает его. Хёнджин смотрит некоторое время, а после на его лице вырисовывается лёгкая улыбка. Всего лишь уголками губ, но дышать уже в разы легче. — Потому, что, если ты хочешь говорить, — ровным тоном произносит Хёнджин. — Мы будем говорить. Тем более, я уже знаю, что тебя беспокоит. Не сдерживайся. Он улыбается чуть шире, и Сынмину мгновенно становится стыдно. Он прокручивает у себя в голове всё, что успел наговорить по телефону, а в дыре где-то внутри будто сквозняк. — Прости меня, — говорит Сынмин. Так сильно хочется подойти к Хёнджину и обнять, но между ними словно толстая стена. Не даёт пройти. И её нужно сломать. — Я не хотел, чтобы получилось так грубо. Я вообще не хотел этого говорить, — и всё-таки, правда всегда лучше любой недосказанности. Сынмин ненавидел утаивать, и, когда от него что-то скрывают, тоже терпеть не может. — Мне просто обидно. И я не понимаю, что случилось. У нас всё было хорошо, Хёнджин. А потом ты просто пропал, и меня, будто, в твоём мире никогда и не существовало. Когда я узнал, что всё это время ты проводил с другим человеком, мне стало ещё больнее. Я думал, раз кто-то может заменить тебе меня, зачем тогда я нужен? Если тебе может быть так же хорошо с другими? Если…черт, если ты относишься к ним так же. Хёнджин молчит. Тяжело вздыхает, и, отворачиваясь к окну, отвечает: — С чего же ты взял, что я отношусь к ним так же? — Я знаю, что ты им говоришь. Я слышал это много раз, и всё это ты говорил и мне. Это красивые слова. Мне даже было приятно. Просто я не могу этого понять. Воспринимай, как хочешь, что я эгоист или нарцисс, но я, как бы грубо не звучало, не понимаю, почему я для тебя не особенный. — Почему ты так говоришь? — Хёнджин хмурится. — Зачем ты строишь выводы, только исходя из своего восприятия? — Я не знаю твоего, — просто объясняет Сынмин. Он старается говорить спокойно. — Может быть, ты слишком ревнивый? Не знаю, почему я не могу проводить время с человеком, который мне нравится? — Можешь. Просто я, на самом деле, думал, что это я нравлюсь тебе. — Конечно нравишься. Это должно значить, что я не имею права общаться с другими интересными людьми? — Совсем нет. Джинни, — вздыхает Сынмин. — Посмотри на меня. Хёнджин поворачивает голову, и в его глазах обида. Сынмин легко считывает её, и ему совестно. Он не хочет обижать Хёнджина. Он хочет быть понимающим и терпеливым. Он так старается. — Прости. Конечно ты имеешь право общаться с другими. Я беспокоюсь о нас. Я, честно, не думаю, что это правильно, когда ты забиваешь на своего партнёра, полностью отдавая своё время новому другу. Понимаешь? Хёнджин выглядит оскорблённым. Будто его задели слова Сынмина, будто весь его вид кричал «да как ты смеешь говорить про меня такое?». И Сынмин был готов. Он уже почти слышал те слова, что могли бы политься на него, но вместо ожидаемого спора Хёнджин молча кивнул. Он всё ещё смотрел прямо в глаза. Сынмин сделал шаг ближе, чтобы суметь рассмотреть их детальнее. — Мне жаль, если я тебя обидел, — проговаривает он, делая шаг. На секунду появляется мысль, что он упрётся в кирпичную стену между ними, но этого не случается. — Я надеюсь, ты не злишься на меня за эти эмоции. И я не злюсь на тебя, Хёнджи. Я люблю тебя. Последняя фраза слетает случайно, в потоке, но Сынмин не чувствует её лишней. Он думает, если она родилась, когда он искренне говорил то, что чувствует, значит она правдива. Он даже не уверен, что Хёнджин придаст этому какое-то значение, но глаза того округляются. Он так удивлённо следит теперь за каждым шагом, в смятении приоткрыв рот. — Всё хорошо? — спрашивает Сынмин. Картина перед ним умиляет. Вместо ответа Хёнджин медленно притягивает его ближе. Он обвивает руками шею Сынмина, утыкаясь в плечо и тихо шепчет положительный ответ. — Извини, — добавляет через время. — Я правда вёл себя, как идиот… Сынмин гладит его по волосам и улыбается. Он чувствует, как сердце в прижатой к нему грудной клетке взволнованно бьётся, чувствует, как Хёнджин дышит почти на ухо, и всё это ощущает очень тепло. Становится легко, будто весна внутри наступает. — Всё в порядке, — шепчет Сынмин в ответ. Он мягко целует Хёнджина куда-то над ухом, вдыхая запах цветочного шампуня. — Просто будь счастливым. Рядом со мной. Хорошо? Милый кивок куда-то в плечо заставляет тихо рассмеяться. Счастье переполняет лёгкие, и совершенно не важно, что стоять так посередине комнаты скоро станет неудобно.

— ➵ —

— Меня не волнуют твои дела, я буду через несколько минут. Одна единственная фраза, сказанная по телефону, стала причиной, по которой Сынмин за пять минут отпросился из кофейни. Он едва успевает выйти на улицу, как на него тут же налетает Хёнджин. Сынмин громко смеётся, обвивая руками чужую талию, чувствует запах духов и короткий поцелуй в щёку. Такой невинный и детский, что просто смешно. Когда они идут к машине по освещённому весенним ярким солнцем тротуару, Сынмин позволяет себе забыться. Ни учёбы, ни работы, ничего больше не существует. В маленьком мире Сынмина есть место только одному человеку, что сейчас с довольной улыбкой идёт рядом и занимательно пересказывает сюжет какого-то нового аниме. Они смогли встретиться впервые за всю загруженную учёбой Сынмина неделю, и на улице так хорошо, а внутри распускаются всевозможные цветы, и Сынмин дышит их ароматом, так похожим на запах шампуня Хёнджина. Это чувство так похоже на то счастье, о котором всюду говорят, и нежность течёт по венам вместо крови. Сынмин сжимает руку Хёнджина неосознанно, и тот поворачивается на него. — Что случилось? — улыбается так ярко и смотрит, кажется, в самую душу своими прекрасными глазами. — Ты чего такой счастливый? — Я так сильно люблю тебя, Хёнджи, — говорит Сынмин. Он немного смущён, чтобы смотреть в глаза, но слова льются наружу, поэтому он просто смотрит под ноги, улыбаясь. — Спасибо, что пришёл. Я ужасно рад тебя видеть. Я правда счастлив. Сынмин не видит, но слышит, как Хёнджин шмыгает носом, а, когда поднимает глаза, сталкивается с его взглядом. В нём весь мир. В нём все возможные чувства, заставляющие сердце совершать невиданные трюки. Сынмин хочет жить в этих глазах, он не в силах оторваться. Они доходят до машины, прилипнув друг к другу. Хёнджин обнимает Сынмина за талию, и тот чувствует себя лучше всех на планете, ощущая чужие объятия. В машине Хёнджина приятно пахнет, Сынмин расслабляется и закрывает глаза на несколько минут, пока Хёнджин, закрыв за ним дверь, обходит машину, чтобы сесть с другой стороны. Но вместо этого, дверь открывается, заставляя Сынмина повернуть голову, посмотреть в сторону, откуда дует воздух, и застыть, поджав губы. Хёнджин, наклонившись, чтобы его было видно из машины, стоит, застенчиво улыбаясь, а в его руках огромный букет цветов. Белые хризантемы на фоне его чёрной водолазки, цепей и кожаной куртки, выделялись так сильно и казались в сто раз нежнее, чем на самом деле. — Их столько же, сколько ты потратил на меня нервных клеток, — усмехается Хёнджин, намекая, что цветов действительно много, и его щёки наливаются краской. — Надеюсь, их здесь чётное количество, — хмыкает Сынмин, закатывая глаза, но слышит в ответ только тихий смех, и сам широко улыбается. Хёнджин вручает ему букет как-то особенно трепетно, и они почти в тишине едут до его дома. — Это было бы куда романтичнее, если бы ты закрыл глаза, и я бы сам отвёл тебя, — произносит Хёнджин, паркуясь у дома. — Но это немного опасно, поэтому я скажу прямо. Мы идём на крышу. Не то чтобы это стало каким-то потрясением. Хёнджин романтик до мозга костей, чем отличается от Сынмина. Хёнджин любит классические свидания: когда вы договариваетесь на время, ухаживаете друг за другом, идёте в ресторан или в место чуть поинтереснее. Ту же крышу, например. Он старается не делать свидания скучными, и ему правда хорошо, когда есть возможность выбраться на такое. Сынмин другой. Сынмину гораздо больше нравится проводить тихие вечера вдвоём за разговорами, просмотром чего-нибудь, или просто в тишине обниматься. Ему не важно как, важно — с кем. Это совсем не значит, что разногласия — проблема. Сынмин никогда не против сходить с Хёнджином на свидание, а тот всегда «за» посмотреть вечером какую-нибудь дораму вместе. На почве этого они, на удивление, вообще никогда не ссорились. И сегодняшнее свидание на крыше заставило Сынмина лишь в шутку скептично усмехнуться: что же ты там придумал? Он точно знает, что оно удастся. Они так долго скучали по этому. — Смотри, какое небо! — мечтательно вздыхает Хёнджин, когда они поднимаются на крышу его дома. Он достаёт телефон и направлет камеру вверх. — Я сейчас расплачусь. Сынмин думает, что глаза его парня гораздо красивее всяких закатов.

— ➵ —

Сынмин, хоть и строит из себя взрослого и рассудительного, имеет самый настоящий страх. И он кажется ему настолько же глупым, насколько сильно заставляет трястись тело и жмуриться, хотеть убежать и спрятаться. Сынмин до ужаса боится грозы. И сейчас, когда он сидит в своей кровати, отчаянно пытаясь закутаться в одеяло с головой, заглушить страшные раскаты грома не удаётся, а сверкания молний всё ещё невыносимо яркие. Животный страх где-то внутри не позволяет и звука произнести, с каждой секундой он всё больше сковывает тело и хочется плакать, очень хочется оказаться там, где гроза не достанет. Комнату на мгновение озаряет светом, и следом слышится грохот. Страшно. Кажется, стены содрогаются и вот-вот обрушатся. И тогда Сынмин окажется на улице без крыши над головой, в это ужасную, кошмарную погоду. От мыслей об этом тело, кажется вообще парализует. И Сынмин не двигается, он просто лежит, уже широко открыв глаза, чтобы контролировать ситуацию — хотя, как, непонятно, — и надеется, сам не знает, на что. Может быть, на то, что гроза обойдёт его стороной, если он притворится мёртвым уже заранее. На какое-то время всё утихает, и в сердце появляется надежда, что кошмар закончен, но она тут же испаряется под ещё более громкий раскат грома. Сынмин, кажется, уже поверил во всех богов, в которых только можно. Он думает, еще несколько таких минут, и сердце просто не выдержит. Разорвётся на части. И, когда Сынмин начинает думать, как его родственники распорядятся его средствами после его смерти, он чувствует около себя, как кровать прогибается под чужим весом. На макушку, наверняка торчащую из-под одеяла, мягко ложится чья-то рука, медленно поглаживая, расчёсывая волосы. — Малыш, — знакомый голос. Сынмину становится легче, и он уже хочет откинуть одеяло с лица, чтобы увидеть Хёнджина, но только больше прижимает ткань к себе, когда замечает свет молнии и очередной грохот. — Эй, Минни. Хёнджин самостоятельно, но не без усилий, мягко убирает одеяло. Сынмин встречается с ним глазами, и та нежность, с которой Хёнджин смотрит, заставляет вернуться на землю, и чуть-чуть поверить, что в этом месте безопасно. — Ты чего, боишься? — рука опускается на щёку, лениво поглаживает кожу, и Сынмин неосознанно ластится ближе. Хёнджин сегодня остался у него на ночь, чтобы завтрашнюю субботу с самого утра провести вместе. Только он ушёл в душ, когда гроза только собиралась. Сейчас на Хёнджине пижама, он в ней самый уютный и домашний человек на планете, Сынмин смотрел бы на него всю свою вечность. Волосы мокрые, с них немного капает, но это даже не проблема. Проблема — то, что за окном. И то, что Сынмин действительно боится. Позорно сильно. И ему стыдно это признавать, поэтому он просто слегка смущённо кивает. Закрывает глаза, чтобы в конец не покраснеть, и слышит тихий смех. — Милаха, — шепчет Хёнджин. Сынмин чувствует мокрый поцелуй в уголке своих губ. Они расплываются в ответной улыбке совершенно бесконтрольно. — Какая милаха? Я сейчас скончаюсь, — бормочет он скорее для себя, но уверен, что Хёнджин прекрасно слышит. — Тогда я тоже скончаюсь здесь с тобой, ты не против? — улыбается тот. Не дождавшись ответа, ведь Сынмин без сомнений и так согласен, Хёнджин забирается под одеяло. Он закидывает свою ногу почти Сынмину на талию, кладёт руку поперёк его груди, и устраивает свою голову на его плече, вздыхая. — Спокойной ночи, чудик. Сынмин хотел бы в шутку оскорбиться, но тепло чужого тела, придавливающего его к кровати, не позволило этого сделать. Он только улыбнулся в темноту. Гроза, может быть, не такая и страшная…

— ➵ —

— Успокойся и иди сюда, — стонет Хёнджин, закрывая руками глаза от яркого света. Он в одних спортивках, со смешным хвостиком на голове, и вообще выглядит так, будто его совершенно не заботит, что о нём могут подумать. Да и думать некому, они в квартире, как всегда, одни. Сынмин долго думает, но всё-таки остаётся в своей огромной футболке. Он делает чуть громче музыку из колонок, но не так, чтобы голова после трудного дня начала болеть, и лениво падает в тёплые объятия, наконец-то ощущая себя дома. Хёнджин целует его куда-то в лоб, и любимый человек с любимой играющей песней делают с Сынмином невероятные вещи. Счастье обустраивается где-то в груди, распределяя тепло вокруг себя. — И нравится тебе это, — шепчет Хёнджин, но Сынмин только хмыкает. Он знает, что это напыщенное недовольство. Он прекрасно помнит, как впервые включил Хёнджину свою любимую группу Day6, и глаза того загорелись. Ему тогда понравилось. Пусть, не так сильно, как самому Сынмину, но он всё-таки не воротил от песен нос. И за это спасибо. — Очень нравится, — слегка качая головой, ворчит Сынмин. Он не может открыть слипшиеся глаза, но чувствует тёплое дыхание на своей щеке. Это Хёнджин смеётся. — Больше, чем я? — Ну да, они хотя бы не задают мне тупых вопросов, — дразнит Сынмин, улыбаясь. Он чувствует поцелуй в нос, за которым следует лёгкий укус. — Я хочу тебя съесть, — признаётся Хёнджин, производя ещё какие-то странные звуки. Похожие вылетали из его рта, когда он видел своего Кками, на которого Сынмин, по его скромному мнению, очень похож. — О нет, не надо, — лениво мычит Сынмин, пытаясь играть испуг, но усталость сильнее. — Дай послушать, а. Это моя любимая песня, вообще-то. Хёнджин показательно громко цокает и ещё крепче обнимает. Он пахнет розами, и то ли это гель для душа, то ли духи. В любом случае, очень вкусно, если это Хёнджин. Через мгновения он тихо шепчет, чтобы не заглушать музыку: — Вот почему ты такой очаровательный? Заставляет Сынмина смутиться всего на секунду, пока не начинает играть припев. Сынмин достаточно строг и капризен, когда дело касается выбора любимой песни, но эта заняла такое почётное место очень быстро. Она удивительно подходила под разное настроение: когда хочется кричать от тоски — Сынмин включает «Shoot me», когда хочется молча насладиться вокалом — это снова она, когда хочется нелепо танцевать — «Shoot me» тоже подходит. Каким-то образом, для Сынмина эта песня на все случаи жизни, и он заслушал её до дыр, но она не перестала нравиться. Даже несмотря на то, что лирика казалась грустной. Сынмин не мог бы представить такого в своей жизни, но он так глубоко ощущал в себе каждую строчку, и думал, что это, на самом деле очень больно, если бы не было так красиво. И он так хорошо знает все слова, хотя ему даже не нужно было их учить. Они улеглись в памяти самостоятельно. Сынмин любил подпевать, когда ему этого хотелось, или просто было хорошо. Поэтому сейчас он тихо, почти шепотом, постарался подстроиться под голос из колонок. — Твой взгляд становится холоднее, атмосфера накаляется… Наши слова становятся всё громче и острее… Руки неосознанно вцепляются в плечи Хёнджина крепче. Сынмин знает, что тот слушает, но это даже не смущает. — Стреляй в меня… Бэнг, бэнг… Твоя пуля, пуля, пуля мчится прямо в меня… Ты же так долго этого хотел… Так что просто стреляй в меня… Едва ощутимый ком в горле всегда образовывался на припеве, Сынмин привык к нему. Он пел с закрытыми глазами, лёжа щекой на плече Хёнджина, чувствовал руки на себе, и мысленно благодарил судьбу, что он не может до конца понять, о чём поётся в его любимой песне. Потому, что это, наверное, было бы очень больно. — Стреляй в меня, так будет лучше, а я уже привык… Если тебе будет легче, смело стреляй… — Ким Сынмин, я твой фанат, — мурлычет Хёнджин прямо на ухо. Его голос очень сонный, и Сынмин в ответ только смущённо мычит. — У тебя… такой красивый голос… — Закрой рот, это колыбельная, — Сынмин застенчиво слегка ударяет Хёнджина куда-то, надеясь, что в руку. — Спокойной ночи, мой фанат. — Добрых снов, малыш, — вздыхает Хёнджин. Он переворачивается на бок так, что Сынмин оказывается щекой уже на подушке, и обнимает его за талию. Песня заканчивается…

— ➵ —

Сынмин поднимается по лестнице и буквально ощущает, как болит тело. Он не был в этом подъезде уже две недели, и ему ужасно стыдно. Учёбы под конец года стало невыносимо много, и Сынмин пропускал даже работу, что уж говорить о том, что свободного времени не было вообще. Всё могло бы быть нормально, ведь и раньше такое было. Сынмин нормально переживал нагрузку, он любил учиться, и всегда хорошо справлялся со всеми заданиями. Но сейчас всё по-другому, и Сынмин физически ощущает свою слабость. Ему до ужаса не нравится, как это звучит, но он чувствует, как стал менее выносливым за последнее время. Раньше после тяжелого дня он приходил домой и без лишних мыслей ложился спать. Сейчас же всю его голову заполняет тревога, потому что он думает о Хёнджине. Хёнджине, с которым они не виделись уже вторую неделю. Были переписки, звонки, но и те очень редко. Они обменивались утренними селфи: Сынмин из такси до университета, Хёнджин — только проснувшись, из кровати. Но и это через время стало удручать второго. Несколько раз Сынмин возвращался домой и читал сообщения, по типу: Джинни Ким Сынмин, когда мы встретимся? Я скучаю, ты даже не пишешь ничего… И он чувствовал себя виноватым в этом. Он и был виноватым. Поэтому сейчас он поднимался на третий этаж, держа в руках лакомство для Кками, по которому тоже очень скучал, и подарок для Хёнджина, на который потратил достаточно своей зарплаты. В конце концов, в единственный более-менее свободный день, Сынмин не мог не приехать. Он сам так тосковал по карим смеющимся глазам. На звонок в дверь никто не ответил, на стук тоже, и Сынмин было подумал, что Хёнджин куда-то ушёл. Он уже собрался написать тому, но дверь уже отворили. На пороге, как и предполагалось, Хёнджин, Сынмин не смог сдержать счастливой улыбки. — Джинни! — ком подступил к горлу. В один миг Сынмин понял, как ему не хватало этого. — М-м, привет, — Хёнджин, почему-то, выглядел взволнованным. Он не смотрел в глаза, его взгляд в целом бегал. Он заламывал пальцы. — Ты что тут делаешь? — Прости меня, — Сынмин качнул головой, убирая с глаз чёлку, чтобы лучше видеть. Хёнджин весь такой домашний, в розовом свитере и спортивках. Однако, не скажешь, что он одет небрежно. Скорее, было похоже, что он специально готовился и наряжался в таком стиле. Макияж говорил об этом же. Сынмин уверен, другие бы не заметили, но он слишком хорошо знает лицо Хёнджина, чтобы не различить на нём тональный крем, коричневую тушь и блеск для губ. — Мне стыдно, что мы не виделись так долго. Я приехал, как только смог. Ты же знаешь, что я всё так же очень люблю тебя. Хёнджин стоял несколько секунд, не шевелясь. Теперь Сынмин отчётливо видел в его глазах замешательство, и в груди начало образовываться какое-то неприятное предчувствие. — Впустишь меня? — улыбнулся он, делая шаг, и Хёнджин медленно отошёл, оглядываясь. — Что-то не так? — Нет, нет, всё… в порядке, — замотал головой Хёнджин. — Я очень… тебя видеть. Просто, тут… Его лицо вдруг исказилось в каком-то виноватом выражении лица, и Сынмин нахмурился. Неприятный пазл начался складываться в его голове из подозрений, и всё подтвердилось, как только из кухни послышались шаги. Внутри Сынмина ничего не перевернулось, не умерло, не взорвалось и не уничтожилось. Ему кажется, даже его выражение лица не изменилось, а осталось таким же спокойным, даже складка между бровей разгладилась, когда перед ним оказался чужой человек. Невысокий, худой, с крашеными белыми волосами. На его лице рой веснушек и застенчивая улыбка. Какой-то необъяснимый встроенный радар сказал Сынмину, что в эту улыбку лучше не верить, но тот проигнорировал это предупреждение. Он и не собирался. На незнакомце тапочки. Те, что носил обычно Сынмин. За незнакомцем бежит Кками, радостно виляя хвостом. Как только он видит Сынмина, он подбегает к нему, но тот замер, тупо уставившись на блондина. — Добрый день? — приветствие больше похоже на вопрос, незнакомец кланяется. Сынмин слышит в этой маленькой реплике акцент, и быстро понимает, что это иностранец. Словно в подтверждение мыслей, тот говорит. — Меня зовут Ли Феликс. Сынмин спокойно кивает. Ничего в этом Феликсе не может расположить его, чтобы он произнёс своё имя в ответ, поэтому он молчит, переводя взгляд на Хёнджина. Глаза того бегают от него к Феликсу, будто выбирая, чью сторону занять, в то время, как Кками полностью определился, кружась у ног Сынмина, привлекая всё внимание. — Я слышал ваш разговор тут, — начинает Феликс. Он уже не звучит застенчиво, наверное, его обидело отсутствие реакции на попытку быть милым. — Вы вместе? — Подслушивать неприлично, Феликс-ши, — ровно отвечает Сынмин. Он аккуратно снимает ботинки, ставит их там, где они всегда стояли, пока внутри происходит что-то пугающе новое. — Заканчивайте своё свидание, я подожду тебя в комнате, Хёнджин. С этими словами он оставляет двоих друг с другом и проходит в комнату Хёнджина, закрывая за Кками, побежавшим за ним, дверь. Какая-то гордость позволяет кривой улыбке появиться, потому что этот хвостатый парень всегда будет выбирать Сынмина. И это, между прочим, взаимно. Он садится на кровать, разворачивая лакомство и протягивая его собаке, и только теперь чувствует, как неприятно сводит живот. Но Сынмин удивлён, что это всё. Больше ничего: никакой бури внутри не происходит, никто не умирает и время не останавливается. И то ли это потому, что Сынмин был готов, то ли потому, что он уже знает, что смысла переживать нет. Этот Феликс уйдёт, как и остальные. И нет, Сынмина совершенно не волнует, что на нём были его тапки, что он ходил по квартире так по-хозяйски, и что Хёнджин, наверняка, наряжался для него. Уйдёт. И через несколько минут Сынмин слышит, как входная дверь закрывается. «Как быстро» — хмыкает он про себя, расчёсывая пальцами шерсть довольного Кками. Ещё через мгновения дверь в комнату тихо скрипит и медленно открывается. Сынмин сначала не поворачивается голову, он знает, что Хёнджин наблюдает, и ему не хочется видеть, как он это делает. Но терпения хватает не надолго. И это провал, потому что Хёнджин стоит, облокотившись на дверной косяк, склонив голову и скрестив руки на груди, и смотрит прямо на Сынмина мокрыми глазами. Сердце сжимается, но тот давит свое желание обнять, потому что хочет сначала услышать всё, что нужно. Хёнджин поджимает губы, когда сталкивается с Сынмином взглядом. — Собираешься плакать из-за того, что опять заменил меня кем-то? — тот благодарит себя за то, что получается говорить достаточно спокойно. Хёнджин по-детски мотает головой, отводя взгляд, и, противореча его словам, по щеке скатывается предательская слезинка. Сынмин почти слышит, как он внутри ругает себя за это. — Мне ждать объяснений? — Сынмин садится на кровати, слыша в след недовольное рычание оставленного Кками. — Что это должно значить для меня? Хёнджин молчит. Кажется, переживает желание полностью разреветься, и, когда оно проходит, тихо отвечает: — Мне жаль. — И только? М, мне тоже жаль, Хёнджин. — Тебя не было две недели, — старается упрекнуть в ответ. — Что я мог делать, если мне тебя не хватало? — Я уже говорил, да и ты прекрасно сам всё знал. У меня был завал на учёбе. Я нигде не появлялся. Я писал тебе всегда, когда мог. И сейчас я пришёл, при том условии, что дома меня ждёт ещё гора заданий. Я снова сяду за них в скором будущем. — Значит, мы опять не будем видеться? — немного обиженно проговаривает Хёнджин. Сынмин немного раздражается: — А тебе это нужно? Хёнджин поворачивается, и теперь из его глаз абсолютно точно текут слёзы. Он, кажется, не может контролировать их. Сынмин будто видит перед собой ребёнка. И это пугает больше, чем умиляет. — Мне кажется, ты прекрасно проводишь время с другими, нет? Может быть, тебя не хватало внимания, а не меня? Сынмин не знает, зачем продолжает это говорить, но ему не нравится, что это звучит слишком жестоко. — Я имею в виду, — продолжает он. — Мне правда стыдно, что так получается. Я виноват. Но ты должен понимать, что я не приезжаю не потому, что не хочу. И я знаю, что не даю тебе достаточно внимания в эти дни, но это не значит, что ты не должен стараться войти в моё положение. Я хочу, чтобы ты услышал меня. Мне не сильно приятно, когда я вижу такое. — Перестань ревновать, — вздыхает Хёнджин. Сынмин от возмущения такой просьбой почти задыхается. — Феликс замечательный человек, он очень добрый, и мне с ним интересно. Я что, должен сидеть и никуда не выходить, пока тебя нет? Я хочу общаться с людьми, тем более, если они крутые. Это преступление? Сынмин хочет сказать, что они это уже обсуждали, но сдерживает себя, призывая к терпению. Хёнджин стоит того, чтобы поговорить об этом ещё раз. — Конечно, нет. Я люблю твои светящиеся глаза, когда ты чем-то увлечён, — щёки Хёнджина слегка краснеют, и Сынмин продолжает. — Но я не думаю, что это стоит твоих слёз в конце. И ты прекрасно знаешь, о чём я говорю. По Хёнджину видно, как вся его натура сопротивляется. Но Сынмин держит зрительный контакт, он не даст ему убежать в этот раз. Хватит бегать, пора посмотреть правде в глаза. Хёнджин закатывает глаза и раздражённо вздыхает: — Господи, Чан просто… — Да, и Чанбин просто, — кивает Сынмин, заламывая брови. — И Минхо просто. И это…как там его? Джисон? Он тоже «просто». — Ким. — Они все просто бросили тебя, оставили одного. Они все просто срать хотели на то, как ты перед ними унижался, ревел и просил остаться. Они все просто смеялись с этого, использовали тебя, чтобы хорошо провести время, и уходили. — Прекрати. — Но Феликс, конечно, не такой, да? Слёзы вновь собрались в уголках глаз Хёнджина, и Сынмин выдохнул. — Извини, — его голос смягчился. — Я не хотел, чтобы это звучало так грубо. Просто, ты должен понять. Каждый из них делал тебе больно. — И что мне делать с тем, что они все оказались мудаками? — прорычал Хёнджин. — Сделать выводы. Хёнджин обиженно фыркает: — Ты хочешь сказать?.. — Ох, может Феликс и правда другой, я не знаю, Джинни. И я не говорю, что тебя всегда будут предавать. Просто будь осторожен, ладно? Не нужно всецело отдавать себя людям, если ты в них не уверен. — Ты — человек, у которого всего лишь один друг. Не считая меня. — Да. И я был осторожен. Именно поэтому сейчас, даже когда Чонин далеко в Америке, мы всё ещё близки друг другу. А с тобой мы вместе уже пять месяцев. И я знаю, что ни он, ни ты меня не оставите. Хёнджин смотрит очень долго, будто ждёт чего-то ещё или напряжённо думает. — Знаешь, чего я хочу? — говорит Сынмин, вставая с кровати. Он подходит ближе к Хёнджину, когда тот всё ещё обиженно жмётся к дверному косяку. — Чтобы ты перестал давать этим людям тебя обижать. Чтобы ты смог полюбить себя так же, как и я тебя. Это почему-то звучит гораздо интимнее, чем любое другое признание, и Хёнджин поднимает свои чистые глаза, и Сынмин не думает, что он что-то видит за пеленой слёз. Его губы дрожат. Сынмин берёт в ладони щёки Хёнджина, и одно это движение заставляет того окончательно расплакаться. — Ну что ты? — склоняет голову на бок Сынмин. Он улыбается едва заметно, только уголками губ. Хёнджин не отвечает, он только кладёт свои руки на предплечья Сынмина и сжимает их, смотря прямо в глаза. Тот большим пальцем вытирает льющиеся слёзы. — Почему ты плачешь? — Я испугался, — застенчиво шепчет Хёнджин. — Ты так отреагировал… Я думал, тебе стало всё равно. Думал, тебя уже не волнуют наши отношения… Я бы на твоём месте уже расплакался. — Если бы это была безвыходная ситуация, я бы не сдерживался, — признаётся Сынмин, притягивая Хёнджина к себе, утыкая его носом в свою шею, поглаживая по волосам. — Но у нас не может быть безвыходных ситуаций, помни об этом. Он не скажет, как сам всегда волновался. Не скажет, что испытывает в моменты ссор и недопониманий. На самом деле, Сынмин — сплошные эмоции, скрываемые под маской зрелости. Хёнджин издаёт звук, напоминающий то ли фырканье, то ли выдох.

— ➵ —

Это лучшее лето в жизни Сынмина. Оно не поместится в миллионы слов, его нельзя обозначить одним, но, казалось бы, ёмким словом «счастье». Это было что-то другое. Гораздо более яркое, трепетное и, если честно, более нужное. Сынмину не хватало этого долгое время, именно поэтому, проводя эти месяцы с Хёнджином, ему требовалось каждый раз напоминать себе, что это не сон. Летние вечера на берегу реки, в лесу, за городом, в разных живописных местах, которые они находили во время прогулок, стали сказочными, волшебными. Одни только воспоминания о них грели сердце. Или, например, их с Хёнджином скамейка. Они присвоили её себе сразу, как только нашли. В их любимом парке, в самом конце аллеи, там, до куда нормальные люди даже не дойдут. Это странно, потому что место живописное. Сынмин думает, что это один из самых красивых уголков их города, но он не знает, может, это потому, что они с Хёнджином часто засиживались там. Как-то, в приступе нежности, Сынмин проронил: — Давай встретим нашу годовщину здесь, — это звучало так нелепо, но глаза Хёнджина загорелись. — Вот прям в полночь. — Ну и когда будет наша годовщина? — застенчиво спросил он, краснея, выводя пальцем на колене Сынмина какой-то узор. — Я не помню, прости… — Я не помню тоже, — смеётся Сынмин, мягко трепля Хёнджина по волосам. — Но я помню другую значимую дату. — М? — Когда мы только встретились. Мой первый рабочий день. Пятнадцатое декабря. — Чудесно, я думаю, ты как раз влюбился в меня с первого взгляда… — Ох, ну естественно, — закатывает глаза Сынмин. — Видел бы ты себя! Если бы ты не оставил мне свой номер, я бы забыл про тебя сразу же, — наглая ложь. Хёнджин дует губы, и не совсем понятно, насколько всерьёз, поэтому Сынмин улыбается, вздыхая. — Шучу, конечно, — он сжимает холодную ладонь у себя на колене. — Я сразу понял, что это любовь. — Правда? — неуверенно тянет Хёнджин. — Нет, ты не заметил, я шутник тот ещё, — фыркает Сынмин. Он прикладывает губы к его виску, нежно целуя и вдыхая аромат роз от шампуня. — Правда. Самая настоящая любовь.

— ➵ —

С началом учебного года на Сынмина, почему-то, сразу навалилось много. Он гордился собой, что, несмотря на нагрузку, продолжал соблюдать режим и следил за своим здоровьем достаточно, чтобы выдержать. Конечно, ради этого пришлось пожертвовать многими удовольствиями: с Хёнджином они снова стали видеться редко. По сравнению с тем, как было раньше, разумеется. Они старались выбираться на свидания каждую субботу, и пусть это не всегда получалось, они старались восполнить нехватку друг друга переписками. Джинни Мне нужен ты ((Я скучаю Ким Сынмин И я скучаю, малыш Нужно немного потерпеть, и мы снова сможем видеться каждый день, помнишь? Джинни Я тебя даже в кофейне больше не встречаю. Ты меня избегаешь? Ким Сынмин Что? Я не появляюсь там, почти всё время в универе Джинни Ким… Ким Сынмин Я люблю тебя, пожалуйста, подожди чуть-чуть. Я бы очень хотел пожертвовать своё время тебе, но будет гораздо хуже, если я перестану спать хотя бы шесть часов, понимаешь? Джинни Я и не прошу. Просто не забывай про меня. Сынмин надолго запомнит, какой болью в груди отозвалось это сообщение. Ким Сынмин Эй, малыш Ты обижаешься? Джинни Нет Ким Сынмин Пожалуйста, не ври Джинни Всё ок Хёнджин после этого не отвечал весь день. Но на следующий, как только Сынмин написал, что в субботу всё в силе, позвонил и извинился, списав молчание на появившиеся дела. Не то чтобы Сынмин поверил, Хёнджин никогда не игнорировал, если не обижался, но решил промолчать. Не важно, если уже всё в порядке. Тем более, так редко появляющееся время не хотелось тратить на разборки. Они оказывались рядом слишком нечасто. Сынмин думал, всё в порядке. Ему казалось, единственная проблема — отсутствие времени, но и она не особенно гложет, потому что телефоны всегда под рукой, и Сынмин отвечает Хёнджину сразу же, как только тот пишет. Сынмин думал, что внезапные дела Хёнджина — максимум повод скрыть лёгкую обиду, недостаток внимания. — Точно всё в порядке? — спрашивал Сынмин, сжимая холодную ладонь в своей. — Ты не обижаешься на меня? Ты должен знать, что я всегда рядом, даже если не физически. Мы же справимся с трудностями вместе. Хёнджин на это неопределённо мычал, а потом переводил тему. Поговорить не удавалось, но Сынмин тешил себя тем, что, раз они общаются, как прежде, значит, обида себя изжила. Наивно и глупо, но, на самом деле, достаточно правдоподобно. Хёнджин не выглядел расстроенным или задетым, он в целом вёл себя, как обычно. Конечно, теперь они встречались не каждую субботу, потому что: Джинни Завтра не смогу, Ким, прости Ким Сынмин Хорошо… А в следующую? Джинни Посмотрим …Но всё-таки встречались. Сынмин во время очередной прогулки замечает у Хёнджина в телефоне сообщение от контакта с сердечком, и что-то в груди останавливается. Хёнджин улыбается в телефон, и в горле появляется неприятный ком. Конечно, Сынмин не ревнует. Просто беспокоится. — Кто это? — осторожно спрашивает он, косясь на телефон. Хёнджин быстро печатает ответ, поднимая взгляд, и только тогда его улыбка спадает. — Да… Какая разница? — пожимает плечами он и, бросив взгляд в экран, откладывает телефон. — Не думал, что мы настолько чужие люди, что уже не говорим друг другу о своих новых знакомых, — фыркает Сынмин. Это звучит совсем не так, как планировалось, и он не понимает, почему ведёт себя так грубо. Внутри что-то волнуется гораздо сильнее, чем раньше, и это пугает. — Ты опять начинаешь? — вздыхает Хёнджин и останавливается. — Может, мне вообще уйти тогда? Он тоже выглядит более нервным, чем обычно, и даже дураку понятно — что-то не так. — Я просто спросил, — спокойно говорит Сынмин. — Почему это так секретно? Хёнджин неразборчиво бросает что-то в ответ и резко разворачивается, уходя прочь. Сынмин стоит посреди улицы еще несколько мгновений, чувствуя, как отвратительный осадок разъедает изнутри. Он не понимает, почему не идёт вслед за Хёнджином, а просто смотрит на его спину, однако потом всё-таки пишет ему. Тот игнорирует несколько минут, но вскоре сухо отвечает, что простил. И славно.

— ➵ —

Сынмин всё чаще задаётся вопросом «что происходит?» Хёнджин меняется на глазах. Сынмин начинает скучать по его смеху, потому что теперь слышит его гораздо реже, начинает скучать по улыбке, которая теперь часто спадает с любимого лица. Он чувствует, что дела очень плохо, и от этого ему ещё хуже. Сынмин теряется, а мысли о Хёнджине занимают всю голову. Учиться не получается, не получается работать. Хёнджин отмахивается на все вопросы: — Всё в порядке, — хмурится он, и тут же лезет обниматься. Сынмин смыкает свои руки на его талии, чувствуя неровное дыхание в шею, и эта мнимая близость заставляет забыться на несколько секунд, пока в поле зрения опять не оказывается пустой взгляд Хёнджина. — Ты знаешь, что всегда можешь рассказать мне всё, да? — аккуратно интересуется Сынмин, проводя рукой по голубым волосам. — Я же с тобой, что бы у тебя там не происходило. И я люблю тебя, Хёнджин. Ты знаешь? — Угу, — пыхтит в ответ. Контакт с сердечком не выходит из головы, и Сынмин не глупый. Он не наивный подросток, и он в состоянии сложить два плюс два. Хёнджин опять нашёл кого-то, и Сынмин его теряет. Медленно, постепенно, но с каждым днём всё больше и больше. Хёнджин становится раздражительнее и мрачнее, — и Бог с ним, с этим новым кумиром, — но Сынмин не видит привычного блеска в глазах, а значит, что-то действительно не так. — Хёнджи, — тихо произносит Сынмин, когда они вдвоём в квартире Хёнджина впервые за долгое время. Тот сидит на диване и лениво листает что-то в телевизоре, ищет фильм на вечер. Он не отводит взгляд от экрана, но немного поворачивает голову. Сынмин продолжает: — Я понимаю, что это может быть неприятно, но нам нужно поговорить. — С чего бы это? — Хёнджин напрягается. — Я не хочу, чтобы ты мне врал, — вздыхает Сынмин. — Я надеюсь на честный разговор, без ненужных тайн, после которого всё станет, как прежде. Хёнджин медленно неуверенно кивает. — О чём? — спрашивает, откладывая пульт, и будто с вызовом поднимает взгляд. — Что происходит? — моргает Сынмин. Он старается считать это выражение лица, но ничего не получается. — С нами. Между нами что-то не так? — С чего ты это взял? — фыркает Хёнджин. — Всё же в порядке. — Я тебя прошу, успокойся. Почему ты так быстро вспыхиваешь? Я просто хочу разобраться. — Конечно, между нами всё, как и было, Ким. Мы видимся так же часто, мы разговариваем так же, ты точно так же, как и раньше, уделяешь мне время. Да, конечно! — Хёнджин, я же говорил, что это временно, — Сынмин бессильно выдыхает. Почему они поднимают эту тему в сотый раз? — Я стараюсь оставаться на связи. Ты предлагаешь мне бросить учёбу, чтобы целые дни проводить с тобой? — Я ничего тебе не предлагаю, — Хёнджин смотрит в окно, сжимая ткань пледа в руках. — Говорю же, всё хорошо. — Я просил, неужели так сложно не врать и отбросить этот тупой сарказм, когда я стараюсь решить проблему? Помоги мне в этом. — А смысл? — в глазах Хёнджина сверкает что-то незнакомое. — То есть? Теперь, когда ты снова нашел себе кого-то другого, наши отношения тебе больше не важны? Это вылетает бездумно, и это совершенно не то, что Сынмин хотел сказать. Он застыл на мгновение, всматриваясь в реакцию на эти слова, но Хёнджин только молчит. — О чём ты? — на удивление спокойно поворачивается он. Сынмин думает всего несколько секунд, или не думает вообще. Кажется, нужно поднять каждый волнующий вопрос, ведь так? — Я вообще не понимаю, почему ты вдруг стал скрывать, с кем общаешься. Я же тогда просто спросил, в чём проблема? — Ты опять за своё, — вздыхает Хёнджин. — Почему я должен тебе всё рассказывать? — Не должен, но я не понимаю секретов, — Сынмин правда старается говорить, насколько только можно мягче. Если Хёнджин решил вести себя импульсивно, хоть кто-то должен оставаться спокойным. — Никаких секретов. Интересно знать? Это Феликс. И он не бросил меня, представляешь? Он рядом всегда, когда ты не рядом. Сынмин не ревнует. Просто внутри что-то очень сильно щемит. Это не стало даже поражающей новостью, почему-то это было изначально понятно. Сынмин не ждал, что этот Феликс уйдет быстро, что-то говорило ему об этом. Но то, что кто-то находится с Хёнджином так долго, как и когда-то сам Сынмин, совсем немного настораживает. В глазах Хёнджина горит огонь. Не такой уютный и тёплый, как был раньше, наоборот — опасный, оставляющий серьёзные ожоги. Сынмин не понимает, что происходит. — Феликс? — не знает, зачем переспрашивает. Больно же. — Приятно? — Нет, я просто… Тебе правда настолько меня не хватает? На секунду лицо Хёнджина меняется. Огонь в глазах потухает, и это какое-то другое выражение, но уже через мгновение всё возвращается. Сынмин думает, ему даже показалось. — Ох, уже нет, — язвит Хёнджин. — При чём тут ты, если мы говорим о Феликсе? — Джинни, ты же знаешь, что мне неприятно. — Чего ты хотел? Я целыми днями один. Мне всего двадцать два, у меня же могут быть близкие люди? — Хёнджин, как только я могу, я сразу… — Сразу приезжаешь, да. Помню. Раз в две недели на несколько часов. А потом тебя опять не видно полмесяца. — Я стараюсь. — И что? — Хёнджин звучит грубо. Так, как никогда раньше не говорил. Его грудь часто поднимается, и он правда зол. Каждое его слово бьёт. — Какая разница, если у меня есть тот, кто может уделять мне внимание? Тебе же не легче от этого? — Хёнджин, я не хотел бы, чтобы ты… — Мне всё равно. Сынмин всё знает. Мыслей об измене и быть не может, потому что как бы Хёнджин не был обижен, он никогда на такое не пойдёт. И из-за этого Сынмин не понимает, что творится внутри, когда воздуха критически не хватает. Сильная тревога заставляет сердце биться чаще, а внутренний голос истошно кричать. Хёнджин каждым словом кладёт кирпичики в стену между ними. Сынмин не знает, почему не может просто толкнуть её, и она развалится. Не получается, каким бы сильным не был бы удар. — Знаешь что, вообще, — Хёнджин набирает воздух после долгого молчания, и его голос, наверное, от этого, немного дрогнул. Сынмин не сводит с него глаз, которые предательски начинает щипать. — Нет, стой. Феликс правда заменяет меня? — он не знает, почему спрашивает, потому что ожидаемый ответ слишком болезненный, чтобы быть в состоянии его услышать. — Не сравнивай вас, — сухо отмахивается Хёнджин. — Он что-то значит для тебя? — Тебе какая разница? — Хёнджин оскорблено задыхается. — Да успокойся, — не выдерживает Сынмин. Он все еще старается держать себя в руках, но недосказанность заставляет нервничать еще сильнее. — Почему ты не можешь спокойно отвечать? Зачем эти эмоции? — Тогда не разговаривай со мной вообще! — Да какого хрена? Я пытаюсь построить нормальный диалог! — Зачем он? Он ничего не изменит! — В чём? Что ты уже сам себе решил? Почему ты не хочешь идти мне навстречу? — Вали отсюда! На Сынмина словно ведро воды выливают. Ледяной, заставляющей тело онеметь. Молчание длится мгновения. — Ты правда хочешь, чтобы я ушел? Ты не хочешь ничего менять? — слишком много слов вертится на языке, но всех их трудно, очень страшно сказать… — Да я так давно думаю, что мы должны расстаться! Отношения сковывают меня, знаешь? Я хочу свободы! Я устал чувствовать, что чего-то не могу, потому что связан с тобой! Сынмин теряет возможность дышать, и пол будто уходит из-под ног. Взгляд мутнеет, а в голове начинает ужасно звенеть, заглушая все мысли. Он не знает, как еще стоит, а Хёнджин смотрит прямо на него, но Сынмин не в состоянии понять его эмоций. — Р-расстаться? — не веря, переспрашивает он. Господи, пусть это окажется сном. — Проваливай из моей квартиры, Ким. Сынмин помнит, как, всё ещё ничего не понимая, спускался по лестнице подъезда, оглядываясь, в надежде, что Хёнджин идёт за ним. Никто за ним не шёл. Тишина подъезда, шаги, звук от которых раздавался эхом по всему помещению. У Сынмина в горле огромный ком, руки трясутся, и ноги еле держат. У Сынмина ни одной хорошей мысли в голове, он чувствует себя крохотным ребенком в этом огромной мире, который только и делает, что спрашивает: почему? Что случилось? Перед глазами взгляд Хёнджина, его растрёпанные голубые волосы, черты лица, такие родные еще несколько часов назад. Сынмин не узнает такого Хёнджина. Он не хочет его узнавать. Предательски катится первая слеза, после которой все тормоза слетают: вода льётся из глаз без остановки. Сынмин, если честно, надеется, что скоро ей задохнётся. Таксист получает пару плевков ядом и пять звёзд за то, что стерпел, и уезжает, когда доставляет Сынмина к дому. Где-то в груди сквозняк, продувает слишком сильно, так, что всё тело дрожит, будто поднимается огромная температура. Небо над головой, словно бездна, тёмное. Ни одной звезды, луны не видно, вообще ничего. И дождь такой, противный, мерзкий, падает прямо на голову.

— ➵ —

Сынмин не помнит, как в его жизни появился первый психотерапевт. Он не помнит, как единственной рутиной стали ежедневные слёзы, принятие отвратительных таблеток, и бесконечно путающиеся мысли. Он не помнит, когда впервые увидел, что его контакт теперь заблокирован. Гигабайты памяти в голове Сынмина, кажется, закончились, и ни один день больше не запоминается. А последние, такие яркие воспоминания, теперь прокручиваются в голове постоянно. И чем чаще, чем больше вопросов вызывают. Сынмин не думал, что так сильно привязан. Он никогда не представлял, что будет, если всё закончится, потому что наивно думал, что конца не случится. Но бесконечных историй ведь не бывает. И «долго и счастливо» только в книгах. Сынмин никогда не простит себя за слабость. Если бы он остался… Если бы не ушёл, а продолжил пытаться поговорить, всё было бы иначе? Они бы справились? Сожаления всё больше растут в сердце, и не дают нормально спать. Таблетки от бессонницы тоже появились в рационе очень скоро. Вместо снов — сплошные воспоминания. Вот Хёнджин смеётся, вот дарит цветы, вот, словно ребенок, радуется подарку, который Сынмин купил. Как волосы Хёнджина блесят на солнце, как сам он светится не тусклее того, заслоняя своими лучами все проблемы. Какие тёплые объятия Хёнджина, какая родная и добрая была его улыбка. Теперь Хёнджин стекает по щекам Сынмина бесконечным потоком, и, кажется, никогда не вытечет полностью. Ведь, если воспоминания о нём — единственное, что хочется помнить, зачем их лишаться? Психотерапевт говорит, нужно действовать. Сынмин не знает, как. Контактов нет, а он не конченный сталкер, чтобы караулить Хёнджина у его дома, чтобы поговорить. Тем более, тогда тот чётко дал понять, что не хочет ничего менять. Психотерапевт говорит пытаться забыть, но Сынмин сопротивляется. Сынмин не любит психотерапевтов. А Хёнджина любит, всё ещё, очень сильно. Он не оправдывает его слов, не оправдывает действий, он старается принять их, но это совсем немногобольно. И счастливые воспоминания тоже болезненны, но эта боль гораздо меньше, чем ощущение призрачного тепла, проходящего по телу, такого, что появлялось, когда Хёнджин обнимал. Своими холодными руками он дарил самые жаркие объятия, согревая в самые холодные дни, а в эту осень Сынмин, как и в прошлую, один, обогреваемый отоплением. И эти десять месяцев кажутся сном, таким прекрасным, что Сынмин его даже не достоин. Поэтому хранит так трепетно. Как то, что никогда не должно было, но стало его. Фотография с Хёнджином висит на полупустом холодильнике. На ней он такой, каким запомнился: яркий, счастливый и сверкающий. Его глаза широко раскрыты, тогда из-за того, что селфи было сделано неожиданно, а сейчас они смотрели на Сынмина каждое утро. Смотрели прямо в него, в его душу, читали все его мысли и эмоции. Хёнджин с фотографии говорил: «Мне жаль. Забудь. Перестань зацикливаться на мне и выбрось эту фотографию в мусорку. Ты должен жить дальше, ничего не вернуть». И Сынмин каждый раз слушал это и каждый раз отвечал: — Не могу, — и через время, чуть подумав и прислушавшись к своим мыслям. — Не хочу. Он часто думал, что, если ещё раз полюбит кого-то, то это точно не будет так же прекрасно, как эта любовь. Он не сможет. Он и не хочет. Чувства к Хёнджину всё же освещают путь. Сынмин не уволился из кофейни. Пусть он всё ещё надеется в один день увидеть в ней знакомую фигуру, волосы, пальто, кепку, но этого всё же не случается, но Сынмин ещё долго не оставит это место. Хотя бы в благодарность за то, что оно ему подарило. Чонин прилетел из Америки в ноябре. Сказал, что появились дела, но Сынмин понимал, что тот вернулся ради него. Потому что они оба бы так сделали. И Чонин находился рядом. Приходил в квартиру, часто ночевал, всегда был на связи: звонил и писал, когда Сынмин не выходил из дома. Чонин не знал, что именно произошло, и Сынмин не хотел рассказывать. Не нужно, чтобы он всё неправильно понял. И раз сам Сынмин ничего толком не знает, что уж говорить о Чонине. Поэтому тот просто поддерживал, чаще всего молча находясь рядом, но это уже было очень много. За это уже можно было быть благодарным. Сынмин не ощущал себя на своём месте. Он вообще перестал себя ощущать. Всё было не так, бесцветно, ни капли не интересно, и ничего не цепляло. Университет отошёл на второй план, Сынмин бросил пары, потому что сейчас было не до этого. Единственное, куда он выходил — к психотерапевту. Потому, что он хотел справится. Он искал ответ, искал что-то, что поможет. И этот старый дяденька в очках, конечно, вообще не помогал. Просто создавал видимость, что на проблемы Сынмина не плевать. Но самому Сынмину было плевать. Он жил воспоминаниями, что остались у него. Он закрывал глаза и сразу видел образы прошлого. Сынмин иногда удивляется, что помнит всё так ярко. Словно кроме этого и не было ничего. Словно всю свою память можно было потратить только на это время. И только в этих снах он чувствовал себя там, где должен быть, только там всё было правильно. Там, где они держались за руку, смотря на закат вместе, где Хёнджин дарил эти чёртовы белые хризантемы, где существовали только объятия и понимание. Только любовь. Сынмин думал, что, был бы он лучше, всё было бы по-другому. Хёнджин был бы счастливее. Но Сынмин не был таким. Противная ноябрьская погода напоминала о том вечере. Тёмном, чужом и, казалось, опасном. Грозящем, что на каждом шагу тебя ждёт что-то страшное. Кругом тьма, только тусклые фонари соперничают с ней. Капли падают прямо на лицо, мешаясь со слезами, ранние снежинки опускаются на волосы. Сынмин хочет спрятаться и убежать. Он чувствует себя чужим. Кажется, сейчас его просто затопит или запорошит снегом. Может быть, и к лучшему, но Сынмин всем сердцем ненавидит такую погоду… Как всё-таки мерзко. Скамейка жесткая и мокрая от таявшего снега. Капли больно бьют по голове, Сынмин не хочет открывать глаза. Образы рассеиваются, оставляя за собой только темноту. В огромной дыре в груди пусто, сердце колотится просто бешено. Сколько бы раз Сынмин не прокручивал все воспоминания, они всё ещё свежи, и со временем, кажется, только укрепляются в памяти. Как любимая история. Прекрасная сказка. Только конец разбивает тебя полностью. Сынмин каждый раз забывается, и что-то внутри надламывается снова и снова. Эта ночь слишком похожа на ту. Слишком страшно открывать глаза и вспоминать, где ты. Сынмин не двигается. Он чувствует, как глаза всё ещё щиплет, но на щеках уже ощущаются замёрзшие следы от слёз. Конечно, он всегда плакал в конце. Так же, как Чонин плакал, когда хороший фильм плохо заканчивался. Безысходность. Боль. Привычно. Правая половина скамейки тихо скрипит. Голова начинает немного кружится от попыток выровнять дыхание и долго закрытых глаз. — У тебя ледышка на щеке. Сынмин вздрагивает, будто его током прошибает. Глаза распахиваются, смотреть на белый снег под лучами фонаря немного больно, но Сынмин не отводит взгляд. Он боится смотреть вправо. Рука машинально дотрагивается до щеки и смахивает не застывшую слезинку. Он слишком хорошо знает этот голос. — Я пошутил, — коротко, очень тихо, но этого хватает. У Сынмина сердце уходит в пятки, тело вздрагивает ещё раз. Тысяча отрицаний проносится в голове, потому что этого просто не может быть. Он медленно поворачивает голову, чтобы убедиться, что ему показалось. Но нет. Хёнджин перед ним. Он другой. Не голубоволосый, без смешинок в глазах, не дующий по-детски губы, в тёплом пуховике, а не осеннем пальто не по погоде. Из-под шапки выглядывают розовые пряди, на носу очки, линзы их в каплях из-за растаявших снежинок. Хёнджин смотрит прямо в глаза. И сердце от этого взгляда сжимается. В нём слишком много всего. Слишком, чтобы это всё могло поместиться даже в таких глубоких глазах, и слишком, чтобы Сынмин всё это прочитал. Сейчас он не может. Сынмин сглатывает несколько раз так, что слюны не остаётся. Руки дёргаются, чтобы потянуться и потрогать — правда ли настоящий. Но ощущение падающего снега, что сейчас перестал, почему-то, раздражать, давало понять, что всё по-настоящему. Таких воспоминаний точно быть не могло. Хёнджин реальный. Сидит перед Сынмином прямо в эту секунду. И смотрит своими страшно серьёзными глазами так, что тело становится слишком мягким. Мысли путаются, эмоции бурей кружат где-то внутри, грозясь выйти наружу в очередной истерике, слезами. И вопросы. Очень много вопросов в голове, но ни один не получается сформулировать. Вообще ничего не получается сказать. — Т-ты… — голос Сынмина дрожит. Хёнджин прикрывает глаза, кажется, не выдержав такого зрительного контакта, и опускает голову. Молчит, даёт возможность сказать. — Г-господи, — шепчет Сынмин. — Ты… Ты пришёл. Хёнджин отрывисто кивает, всё ещё не поднимая взгляда. Сынмин смотрит на его руки, сжимающие конец шарфа. — Мы…хотели так, — еле слышно отвечает. Сердце щемит. От одного только осознания того, что они вдвоём здесь по одной и той же причине, заставляет что-то в груди встать на своё место. Сынмин не может нормально вдохнуть.