Be My Memories

Хёнджин с детства был легко увлекаем. Новый мультик — он уже главный фанат, покажи новую игрушку — он так сильно мечтает о ней с этой секунды, придумай игру — Хёнджин с головой погружается в неё сразу же. Это легко, весело и забавно, когда ты ребёнок. Когда тебе десять, и тебя, в принципе, не особенно заботит, твой ли это выбор — любить эту игрушку, не особенно заботит то, что от этого любимого сейчас мультика завтра останутся только серые воспоминания, потому что появится другой, более интересный и зрелищный. Хёнджин меняет увлечения с просто молниеносной скоростью: отходив год в художественную школу, он бросает её, решив развиваться самостоятельно, занятие гитарой оставляет через месяц, а на вокал его вообще хватает едва ли на две недели. Хёнджин не знает, почему должен зацикливаться на чём-то одном, когда вокруг столько всего. И это «всё» так интересно познать. Мама называет Хёнджина чересчур любопытным, и он думает, что это гораздо лучше, чем «ветреный» и «несерьёзный». В подростковом возрасте любопытство становится совсем небольшой проблемой. Хёнджин достаточно открытый парень, и такая открытость, как правило, влечёт за собой разные знакомства. Хёнджин узнаёт, что в мире есть множество интересных людей. Он смотрит в одну сторону — этот парень поэт, так хочется узнать, о чём его строки; смотрит в другую — девушка рисует осенний пейзаж, и Хёнджина тянет познакомиться поближе с человеком, у которого даже в февральский день в мыслях красивейший листопад. Хёнджин неопытен, и так сильно юн, что растрачивает всего себя на окружающих. «Ты прекрасный друг», «Как твоим близким повезло!», «Ты всегда рядом, спасибо тебе»… Хёнджин слышал подобное так много раз, и всё время смущённо отводил взгляд. У него, кроме родителей, нет близких, ни единого друга, и огромные карманы одного только «спасибо». Хёнджин чувствует, как что-то надламывается впервые, когда красивый черноволосый одноклассник, солирующий в школьном хоре так, что дух захватывало, немного неловко смеётся над ним и на вопрос: — Мы ведь дружим, да? …Без промедлений отвечает: — С чего ты взял? Когда милая девочка, плетущая браслетики и, казалось, с любовью обучающая этому же Хёнджина, бросает его, как только тот говорит ей: — Ты очень интересная. Я надеюсь, мы будем дружить вечно. В мультиках всё было легче. Хёнджин смышлёный. Он быстро выучил, что дружбу не зарабатывают так просто. Нельзя прийти к человеку, протянуть свою руку, и он возьмёт её, просто проведя с тобой некоторое время. Хёнджин сравнивает себя с окружающими, и думает, что он блёклый, никакой и совершенно неинтересный. Кому захочется дружить с серой мышью? Хёнджин не думает, что достоин этого, если не хорош хотя бы в чём-то. Волосы в блонд и первый неумелый макияж. Хёнджин впервые слышит «ты красивый», ловит на себе восхищённые взгляды и становится чуть увереннее в своей внешности. Он питает надежды совсем недолго, потому что суровая реальность такова: никто не хочет сближаться с ним даже хотя бы потому, что он теперь красив. Это кажется странным, потому что у других так работает. Вон тот, например, парень с ярко красными волосами пользуется просто невозможной популярностью. Хёнджин едва верит, что у него мозги работают, а толпы сверстников уже вокруг, что-то спрашивают, куда-то приглашают, хотят общаться. Хёнджин, по-честному, считает свою внешность ничуть не хуже. Но на его предложения дружить, все приятные лица кривятся и ядовито смеются. Немного больно. Хёнджин надламывается ещё несколько раз перед тем, как понимает, что мир к нему не расположен. Какая-то внутренняя сила появляется в нём, когда он отодвигает эту проблему в сторону. На людей вокруг не хочется смотреть, и Хёнджин чувствует, будто обижен на каждого. Этот период в его жизни характеризуется безвылазным чтением книг взахлёб, просмотром всех возможных популярных аниме и дорам. Хёнджин даже какое-то время увлекается комиксами. Он заводит аккаунт в одной из фандомных соцсетей и знакомится там с кем-то. Интернет-дружба длится год, и Хёнджин ощущает, как подавляемая тяга к людям возвращается. Друг уходит из его жизни, придумав какую-то отмазку, и Хёнджин почему-то не сильно переживает. То ли верит, то ли не надеялся вообще. Хёнджин начинает привыкать. Что-то изменилось в нём самом, и теперь он тщательнее относится к выбору людей. Не сильно, конечно, он всё ещё может думать о ком-то малознакомом сутками, но такие люди появляются всё реже. Каждая новая встреча — вспышка эмоций. Хёнджин чувствует внутри салюты, и думает, что это так чудесно — столько нового и светлого открывается с приходом нового человека. Мысли путаются в бесконтрольных мечтах, и сердце бьётся, как бешеное. Потому что, это всегда волнительно. Хёнджин говорит много, не стесняется своих чувств. Ему говорят, что это пустые и громкие слова, но он не понимает, почему их не воспринимают. Если он их говорит, это ведь значит, что он это чувствует? И эти эмоции такие яркие каждый раз. И всё равно, если люди уходят, да? Всё равно, если в какой-то момент ты перестаёшь их интересовать, и тебя начинают игнорировать, в лучшем случае — стараются мягко оставить, но чаще всего грубо бросают. — Какого хера ты такой прилипчивый? Хёнджин слышал много ругательств в свой адрес. Хёнджин не совсем понимает, что с ним не так. Жизнь закономерна. Хёнджину выпала не совсем лёгкая доля: он наивен и по-детски легко эмоционален. Он вступает в новые отношения с высоко поднятой головой, и почему-то очень хорошо забывает, что после такого обычно следует. Но можно не переживать, ему заботливо напоминают. Сначала это сильно больно. Будто удар током, кулаком прямо в живот, звонкая пощёчина или плевок в лицо. Хёнджин засовывает эту боль куда-то глубоко. В каком-то из любимых детских мультиков наказывали не сдаваться, вот он и не будет. В конце концов, где-то ещё говорили про богатый жизненный опыт, и это тоже хорошо, раз он у него будет. Хёнджин увлекается фотографиями, немного танцует, немного рисует и лепит из глины. Ещё он немного привязывается к людям, и эти отношения никогда не длятся больше месяца. Точнее, никогда не длились раньше.

— ➵ —

Почему в этот раз всё иначе, Хёнджин не понимает. Почему Сынмин не уходит, удерживая своим присутствием и рой бабочек в животе, и трепет, и желание расплакаться от чувств, таких непонятных, но переполняющих до краёв? Хёнджин каждый день готов к тому, чтобы получить короткое сообщение: Ким ♡ Ты меня бесишь, не пиши сюда больше. …И увидеть «пользователь внёс вас в черный список». Но этого не происходит, и каждую ночь перед тем, как заснуть, Хёнджин прокручивает у себя в голове все слова благодарности, что со временем уже становятся неотъемлемой частью его «Я». Может быть, Ким никогда не услышит их в таком количестве, но Хёнджин старается, правда старается, чтобы он ощутил всю его признательность. Хёнджин знает, что он сложный, знает, что не достоин, знает, что что-нибудь когда-нибудь пойдёт не так. Хёнджин каждый день пересиливает страх, сворачивающийся где-то в животе, и отпускает себя, не давая даже возможности переживать по этому поводу. Время с Кимом слишком ценное, чтобы тратить его на неуверенность. Хёнджин дивится себе. Его всегда тянуло — и продолжает тянуть — к интересным, творческим, непохожим на других людям. Он видит яркие волосы, необычный стиль, интересное занятие, и поэтому хочет познакомиться. Всё новое — интересно. Мама сказала бы, что это детское любопытство, и Хёнджин, подумав уже сейчас, наверное, согласился бы. Когда ты сам не пишешь стихи, ты хочешь узнать о поэте как можно больше; когда не танцуешь профессионально, танцор просто притягивает тебя; ты хочешь дружить со скейтером, потому что трюки — это так захватывающе!.. И Хёнджин уже не спорит, если слышит родительский упрёк в незрелости. Не видит смысла. Люди, потерявшие к жизни всякий интерес, никогда не имели права судить его за его открытость к миру. Несправедливо. В конце концов, Хёнджин сам хочет быть особенным, отличаться от других. Ким Сынмин же совсем другой. Ни интересной внешности, ни увлечений, что могли бы показаться какими-то особенными. На первый взгляд. И непонятно, что привлекло внимание Хёнджина, кажется, одна лишь смущённая улыбка, волнение в глазах при первой встрече, и это чёртово сердечко пенкой на кофе. Хёнджин помнит, что не подал тогда виду, но его прошибло какой-то невозможно сильной волной. Он посмотрел на краснеющего человека перед собой, и подумал, что тот точно не простой. И, чем больше времени он проводил с Кимом, тем больше убеждался, что в этот раз всё гораздо глубже, чем было. Это не человек, истории которого можно с интересом послушать, он, скорее, сам отличный слушатель. Сынмин рассказывал о себе достаточно, чтобы не оставаться незнакомцами, но этого не хватало, чтобы загадка была раскрыта. Он был осторожен. Очень трепетный, — подумал Хёнджин. И очень красивый. Хёнджин не понимал, почему на обдумывание действий и решений теперь уходит куда больше времени. Не понимал, почему Ким Сынмин заставляет его волноваться, но совершенно не так, как делали другие. Хёнджин всегда раньше боялся оказаться не тем, кого хотят видеть рядом. Боялся показаться скучным, чтобы его не бросили раньше времени. Ким, почему-то, создавал впечатление человека, к которому можно прийти любым. Настоящим. И он, почему-то, примет. Когда Хёнджин начал это понимать, то ощутил огромный камень на своих плечах. Будто теперь на нём была ответственность за то, чтобы быть лучше. Не казаться — именно быть. Хёнджин чувствовал что-то. Что-то, что раньше — ни с кем, и казалось, этого никогда и не случится. Хёнджин думал, с его «ветреностью», он не сможет влюбиться, потому что уже влюбляется во всех. И, пока он думал, сошедшие с ума бабочки внутри в присутствии Кима утихали, становились спокойными и прилежными, сердце переставало обеспокоенно биться, а по телу такое тепло расходилось, что мозг плавился. С Кимом не было эмоций — были чувства, и Хёнджин никогда раньше, казалось, не чувствовал так правильно. Не особенно тактильный раньше Хёнджин во время совместного просмотра какой-то дорамы в гостях у Сынмина, в момент, когда на экране происходила, наверное, самая эмоциональная сцена за все несколько сезонов, в чувствах, почти неосознанно взял Кима за руку. Почти, потому что быстро спохватился и начал было волноваться, что сделал что-то лишнее, но услышал: — Ой, вот только не нужно реветь, окей? Хёнджин поворачивает голову и усмехается, когда видит сжатые губы и отражающийся в линзах очков экран. Медленно тянется, и осторожно снимает очки, сглатывая, потому что в глазах Сынмина застыли слёзы. — Ты это себе? — шёпотом спрашивает Хёнджин, выдыхая. Сынмин цокает и закатывает глаза, отворачиваясь, но руку сжимает сильнее сам. Хёнджин смотрит из-за плеча, как он вытирает с глаз влагу, и чувствует почему-то слишком много. — Ты очень милый… Говорит, а сердце останавливается, как и всегда после комплиментов Сынмину. Они все ощущаются непростыми: более искренними, интимными, что ли. Хёнджин забывается и опускает взгляд на губы напротив. Влажные, на вид очень мягкие, и так сильно хочется попробовать их на вкус… Хёнджин в панике прогоняет эти мысли, но запоминает их. Это что-то новое. Конечно, Сынмин особенный. Особенный для Хёнджина. Такой, с которым не сравнится ни один супер-интересный парень. Сколько бы Хёнджин не интересовался другими людьми, он всегда осознанно возвращался к Киму. Только с ним он чувствовал себя нужным, только с ним ничего не боялся. Хёнджина продолжали бросать другие, а Сынмин всегда был. Так, будто всегда и будет. Но это же, чёрт возьми, неправда… Хёнджин волнуется, когда его подмывает сказать это дурацкое «ты мне нравишься». Он знает, что взаимно, но что, если кажется? Хёнджин боится, когда слышит «Ты будешь встречаться со мной?». У Хёнджина никогда раньше не было отношений, он не хочет настолько сильно привязаться. В конце будет ещё больнее. Он говорит «да», и засовывает страхи в дальний ящик, потому что с Кимом безопасно. Он никогда не оставит. В конце концов, Сынмин всё для него делает. Сынмин дарит ему собаку. При всём своём опасливом к этому отношении, действительно дарит, выглядя при этом самым счастливым. Хёнджин запомнит это навсегда. Запомнит, как ураган чувств закружился внутри. Он всегда будет благодарен за такой поступок. Это не просто дорогой подарок, это подарок, наделённый какой-то особенной любовью. И именно такого для Хёнджина никто никогда не делал. Хёнджин правда старается. Старается быть лучше для Сынмина, старается не давать своим страшным мыслям брать верх, потому что вот же, он, Ким, прямо перед ним. И смотрит так, что у любого нормального человека и не было бы никаких сомнений: это точно навсегда. Холодными одинокими ночами Хёнджин не сводит глаз с зеркала, изо всех сил сдерживая порывы расцарапать себе всё лицо, вырвать волосы, да вообще задушить себя. Гнев наполняет лёгкие, и в голове только один вопрос: «Почему ты не можешь быть нормальным, Хван?» Со временем страхи начинают побеждать слишком часто, и Хёнджин дрожит в панике, пока воображение рисует ужасные картины: Сынмин смотрит злобно, плюёт ему в лицо, и от былой нежности не остаётся и следа, когда он грубо отталкивает и уходит. Потому что: — Как же заебали твои загоны. Я не буду возиться с тобой, как с маленьким ребенком! Перестань липнуть ко мне. Так же, как говорили другие, так же, как родители. Хёнджин чувствует себя слабейшим человеком, потому что не в силах сопротивляться. Танцор…композитор…спортсмен… Хёнджину на мгновения удаётся успокоиться, кроме Сынмина в мире ещё есть люди. Не такие чувственные, понимающие, не с такими глубокими и чистыми глазами, не с такой искренней улыбкой и очаровательным фырканьем, но есть. Хёнджин понимает, что они ему не особенно и нужны. Он думает, проводить меньше времени с Кимом — выход. Так они не будут иметь возможности болезненно привязаться друг к другу, но Хёнджин понимает, что он уже, когда впервые слышит: «…не понимаю, почему я для тебя не особенный», когда в глазах Сынмина настоящее волнение, и он обнимает настолько крепко и трепетно. «Просто будь счастливым. Рядом со мной» Хёнджин проклинает себя за то, что внутри так много тревоги. Он знает, что хочет этого. Хочет отпустить всё и позволить себе привязаться, ничего не опасаясь. Но он боится так сильно, что в горле застревает ком. Он не хочет, чтобы руки на талии когда-нибудь размыкались, не хочет, чтобы карие глаза смотрели в другую сторону. Хёнджин висит над огромной пропастью и не падает только потому, что тёплая рука крепко держит его. Он чувствует, как ладони потеют, а Сынмин медленно начинает уставать… Счёт в голове, кажется, идёт на дни. Трудно принимать, что у Сынмина есть своя жизнь, но Хёнджин пытается. Когда Сынмин долго не отвечает, пока учится, когда они не видятся неделями из-за того, что у него очень много работы. Ким каждый раз возвращается с извинениями, с обещаниями, что нужно потерпеть и всё станет, как прежде. Хёнджин ненавидит себя за то, что своим капризным поведением заставляет Сынмина нервничать. Он так хочет совладать с собой, но, кажется, встроенный защитный алгоритм включается в голове сразу же, как только Сынмина в жизни становится меньше. Искать замену! Чтобы в конце не было так больно! Только правда в том, что замены не найти. Безысходность пожирает внутренности, страх разъедает полностью. Ким как-то сказал, что это бессмысленно. Что все, кто был интересен Хёнджину, рано или поздно делали ему больно. Тот проглотил грозившийся вырваться крик. — Ох, может Феликс и правда другой, я не знаю, Джинни… Да чёрт бы побрал этого Феликса. Хёнджин никогда не признается, как еле удержался на ногах от одной только мысли, что Сынмин мог говорить и о себе тоже. Ангел и демон сражались внутри. Первый уверял, что Сынмин надёжный, сколько времени прошло, а он всё ещё рядом и продолжит быть, второй — чем больше времени проходит, тем ближе конец. Хёнджину было грустно, когда уходили другие люди, но плохие эмоции переставали быть яркими, потому что сознание говорило: пусть идут, у тебя есть Сынмин. Когда Хёнджин слышит, что тот ревнует, хочется начать кричать от несправедливости и жалости, ведь он никогда не смог бы выразить то, что чувствует на самом деле. Сынмин говорит, что верит, что Хёнджин любит лишь его, Хёнджин надеется, что это правда так. Во время ссор ему страшно. «Конченная истеричка» — думает он, анализируя своё поведение после. Он знает, что виноват. И знает, что Сынмин такого не достоин. Но противный голос внутри постоянно говорит, что это единственный выход. Единственный, чтобы уверяться, что Хёнджин небезразличен. И тот поддаётся внутреннему ужасному порыву каждый раз. В конце концов, Хёнджин слабый и всегда был ведомым.

— ➵ —

— Дай мне минуту, — отмахивается однажды Хёнджин. Они сидят на кухне с Феликсом, и тот второй за всю жизнь Хёнджина, кто начал походить на друга. С ним интересно, он кажется очень умным и открытым, его глаза превращаются в полумесяцы, когда он громко смеётся, и Хёнджину теплее от этого звука. Рядом с Феликсом даже проблемы немного забываются. Как-то ему удаётся вытащить Хёнджина из кокона, в котором тот проводит всё своё время в одиночестве. — Ну что там? — вздыхает Феликс. Хёнджину стыдно, что он отвлекается уже несколько раз за вечер, чем делает Феликсу неприятно, но он не может иначе и немного нервно утыкается в телефон. — Ким вернулся из универа… Хёнджин читает миллион сообщений, что были отправлены ему за весь день, которые он не видел, потому что только недавно проснулся, под вечер, и с каждым словом сердце сжимается. «Как дела у нашего Кками?» … «Я очень скучаю, без тебя так грустно, Джинни…» … «Я свободен в субботу, мы сможем встретиться?» … «Что ты не отвечаешь?» … «Сладких снов, малыш» Хёнджин порывается ответить на каждое сообщение, но закусывает губу. Сынмин наверняка уже спит, и это может разбудить его. — Господи, — раздражённо закатывает глаза Феликс. — Ничего, что я сижу перед тобой? — Прости, прости, — Хёнджин пишет короткое «спокойной ночи», надеясь, что через эти два слова он сможет передать, как безумно скучает тоже. Откладывает телефон, краем глаза только улавливая скривившееся лицо Феликса напротив. Тот уже продолжает просмотр фильма. — Ты обижаешься на меня? — С чего это? — фыркает Феликс. — Мы просто хотели провести этот вечер вдвоём, но ты постоянно смотришь в свой телефон. Но это ничего такого, да? Хёнджин поджимает губы. — Прости, мы с ним так долго не виделись… — У меня завтра плотное расписание, до выходных мы не встретимся, ты в курсе? — Феликс говорит с каким-то особенным нажимом. Привычная его интонация. — Ой, правда? — Хёнджин хмурится. — По поводу субботы… — Ты же помнишь, что у меня концерт, и ты просто обязан прийти и поддержать меня? Хёнджин чувствует, как что-то надламывается и сглатывает. Феликс дорог, очень дорог ему. Буквально второй человек в жизни, что остался с ним дольше месяца. Он не может его подвести. К тому же, они договаривались больше месяца назад, а…у Кима же может найтись время с другой раз? Образы расстроившегося Сынмина, каким тот был в последнее время очень часто, рисовались так правдоподобно, что сердце останавливалось. Хёнджину больно, когда он думает об этом, больно, когда соглашается с Феликсом, больно, когда пишет Сынмину об этом. Хёнджин теряется в собственных мыслях. Кажется, он не подводит друга, значит, всё правильно. Тогда почему так тяжело? И всегда тяжело. Всегда, когда Сынмина Хёнджин не видит очень долго, он понимает, что никто другой его не заменит. Ким говорит: — За что ты извиняешься, Джинни? — так нежно. — Всё же хорошо… Хёнджин знает, за что извиняется. Боится, просто не говорит. Он очень многое не говорит. Однажды, Сынмин впервые сказал то, от чего у Хёнджина забрало всё дыхание. Он думает, он умрёт прямо там, потому что волна тревоги окатила его с головой. — Я люблю тебя… Хёнджину хочется ответить, в стиле: и я тебя люблю. Но язык не слушает, звуки будто вообще невозможно произнести. Хёнджину кажется, у него выступает холодный пот. Что с тобой не так? — паника в голове. Почему ты не можешь просто ответить?.. Хёнджин не хочет сомневаться, он хочет уметь говорить, уметь любить. Но не получается. Это каждый раз, как гром и молния, удар в самое больное место, потому что Хёнджин думает, что обязан ответить. Он хочет этого. Но слова не получаются. Поэтому он просто мычал, обнимал, целовал, старался показать, что чувства взаимны. Но он знал, что Сынмину хочется услышать это. Он хочет это чёртово «люблю», потому что все хотят, а он достоин больше этих «всех». И это ещё один повод ненавидеть себя для Хёнджина. Хёнджин искренне не понимает, почему временами Сынмин ревнует, пока тот не говорит прямо. Хёнджин тратит много времени на анализ, чтобы в конечном счёте разочароваться в себе ещё больше, потому что, как можно было заставить Кима думать, что он не особенный? Это немного непонятно, потому что Хёнджин давно осознал, что Сынмина никто не заменит, а ему это и не нужно. И все эти недельные «друзья» никогда не будут стоять там же, где он, они теперь даже не так интересны. С ними не тепло, не весело, с ними Хёнджин не дома. И он хочет домой. Он всегда хочет к Сынмину. Трудно принять, что то, что для тебя является простой истиной, другому человеку может быть непонятно. И Хёнджин не может понять такое. Сынмин каждый раз терпеливо объясняет свои чувства, и это очень стыдно — вот так заставлять его распинаться, но Хёнджин должен узнать, как сделать так, чтобы Киму было спокойно. Только узнать всё не получается. Кажется, в его мире просто не существует этого решения. Хёнджин капризный. Хёнджин раздражается на ревность. Феликс говорит, Сынмин Хёнджина ограничивает, и, когда тот не видит Кима долго, сам почти начинает в это верить, но, только встречаясь с его взглядом, Хёнджин понимает, что его никто не ограничивает. В этом взгляде его только принимают. Ссор по пустякам становится больше, и это заставляет Хёнджина всё время находиться в неконтролируемой сильной тревоге: как бы он не доверял, что-то внутри истошно кричит — скоро всё закончится. И всё заканчивается. Так же быстро и неожиданно, как и началось. Хёнджину кажется, конец был слишком близко уже так много раз. Хёнджину кажется, если он сам всё закончит, будет не так больно. Он ошибается. Глаза Сынмина пылают, и в них тонны горечи, они полны обиды, у Хёнджина сводит скулы от того, как страшно это видеть. Страшно понимать, что он правда виноват, что он не придумал всё это сам, будучи ведомым своей самооценкой, нет. Он действительно поступал ужасно. Он действительно делал больно. И, что еще страшнее, ничего уже не исправить. Не вернуться назад, чтобы найти в себе силы отказать Феликсу во все те разы, когда на встречи с ним приходилось менять прогулки с Сынмином, не вернуться назад, чтобы теперь заметить все звоночки, все сигналы, кричащие о том, что что-то не так, не вернуться назад, чтобы никогда не произносить это чёртово «мы должны расстаться». Хёнджин не двигается, он смотрит вслед Сынмину, на лице которого смятение, испуг, который вообще ничего не понимает. Хёнджин не знает, почему ничего не говорит, почему молча наблюдает, почему единственное, что из него выходит, когда за Сынмином захлопывается дверь — рваный выдох. Он выуживает телефон из заднего кармана джинсов и тупо пялится в экран несколько минут, не замечая, как с глаз уже капает. Внутри Хёнджина, кажется, всё накопившееся напряжение образовало один огромный ком в горле, руки трясутся, а в голове туман, всё плывёт перед глазами. Ему было страшно. Ему всегда, мать вашу, было страшно. Но он всегда откидывал свои страхи в сторону. И сейчас они одним выплеском оказались на свободе, потому что взгляд Сынмина так пронзителен, а его слова так болезненно отзывались где-то внутри. Хёнджин слушал всё это, борясь с желанием убежать и спрятаться, потому что, может быть, ещё одна фраза — и всё. Ничего этого не станет. Всё останется в прошлом. И сердце билось просто бешено, потому что Хёнджин опять будет тем, кого бросили. От него заслуженно, но очень болезненно собираются уйти, и он будто падает в тёмную страшную бездну. Падает, и единственное, за что можно ухватиться — ненадёжная старая ветка. Хёнджин слабый. Он боится. Он хватается. Конечно, ветка ломается. И подумай Хёнджин хотя бы на секунду дольше, мог бы предугадать, что это только мнимая безопасность. Мог бы догадаться, что он всё равно упадёт, только уже вместе с этой веткой, и она останется с ним навсегда, напоминая о том, что он сделал. Хёнджин всем сердцем ненавидел жалость, ненавидел попытки исправить, когда всё уже бесполезно. Только вина теперь постоянно преследует его. Хёнджин закрывает глаза и видит знакомый, родной образ. Но Сынмин здесь плачет, и Хёнджин отказывается закрывать глаза. Он не может это видеть. Он сам перманентно плакал. Он просыпается, кажется, уже со слезами на глазах, весь день ходит с комом в горле, и засыпает, рыдая в подушку. Внутри бушует, ничего не спокойно, Хёнджину кажется, он скоро не сможет себя контролировать. Феликс говорит, всё правильно. Феликс говорит, Сынмин должен быть в чёрном списке и добавляет его туда. Феликс говорит, теперь всё так, как и должно быть, «ты теперь свободен, да? Смотри, как я и говорил, он больше не достаёт тебя своей глупой ревностью?..» Хёнджин тупо пялится перед собой, голос Феликса в голове звучит, как белый шум. Хёнджин не чувствует себя собой, он смотрится в зеркало и не узнаёт отражение. Всё не так, всё не на своих местах. И Феликс, что должен был стать, как и обещал, главной поддержкой и лучшим другом, ушёл через недели, может, две. Громко ушёл. Сам для себя, наверное, громко. — Да чтоб тебя, сука! — ругался. — Твоя кислая рожа уже вот тут сидит. Я думал, ты мне друг, а всё, что ты делаешь — сидишь и ноешь по какому-то долбоёбу, с которым у вас никогда ничего не выйдет. Нет, с тобой просто невозможно, ты слышишь? Я ухожу от тебя! Продолжай плакать по всяким идиотам. Ты сделал мне ужасно больно, Хван Хёнджин. И дверью хлопнул, как в лучших дорамах. Хёнджин знает, что он врёт. Знает, что Феликс такой же, как и остальные. Такой же манипулятор, жестокий и бессердечный. Может быть, с другими нет, но с Хёнджином — точно. Он знает, что лишь Сынмин был другим. Бывает, он вспоминает, каково это было — касаться Кима. Какие наощупь его волосы — мягкие, послушные, как красиво они блестели на свету. Какая нежная его кожа, как приятно и правильно было целовать его. Сминать его губы в такой нужном, самом взаимном, насколько это только возможно, поцелуе. Хёнджин сжимает простынь кровати в кулаке, стараясь не плакать. «У нас не может быть безвыходных ситуаций» говорил Ким. Хёнджин хотел бы прийти к нему сейчас, посмотреть в его серьёзные, надёжные, взрослые глаза и спросить: — А сейчас? Что у нас сейчас? Сынмин бы ответил? И, кажется, всё понятно. Хёнджин сам бросил его, сам сказал ему уходить, сам не остановил его. Но всё неправильно, всё не так, как должно было случиться. Хёнджин винит Феликса, его влияние и манипуляции, но начинает понимать, что это бесполезно. И виноват не Феликс. И с этим нужно что-то делать. Хёнджин боится психотерапевтов, боится допускать даже мысль о том, что перед кем-то можно вывернуть свою душу наизнанку. Хёнджин пересиливает панику и нервный тремор, записываясь на первый приём. Он думает, иначе он сожрёт себя от безысходности и незнания, как поступать. Он думает, что это, наконец, единственное взрослое решение в его жизни. И родители бы гордились им, если бы узнали. Хёнджин надеется на это. Так в его жизни появляется доктор Кан. Пожилой мужчина с множеством морщин в уголках глаз, и в первое время его строгий взгляд из-под очков становится для Хёнджина поводом пожалеть о своём решении тысячу раз, под этим взглядом он чувствует себя в два раза меньше, зажатым в угол, будто прямо сейчас он беззащитен. Однако, когда доктор Кан оказывается по-настоящему тёплым человеком, Хёнджин переживает сложную стадию: он пытается принять это. Пытается научиться сидеть спокойно, не стучать нервно пальцами, отвечать на вопросы правдиво. Он ходит на приёмы регулярно, не понимая, лучше ему от этого или хуже. Он пытается научиться доверять этому практически незнакомому человеку. — Извините, — тяжело вздыхает Хёнджин, когда дрожь в руках не удаётся унять, а в горле пересыхает. — Всё в порядке, Хёнджин, — спокойно отвечает доктор Кан, откладывая ручку. Он поднимает свои глаза, и когда Хёнджин с ними встречается, то они отдаются внутри чем-то абсолютно новым. Точнее, давно забытым. Хёнджин чувствует, будто по венам пускают тепло, даже сердце прекращает так бешено стучать. — Я подожду столько, сколько тебе потребуется. Хёнджину правда очень много требуется. Ему даже, наверное, больше требуется зарыться головой в подушки на диване, на котором сейчас сидит, или расплакаться абсолютно по-детски, но он продолжает держаться, думая, что это будет совершенно позорно. Фонтан из слёз он здесь устраивать не планировал. Хёнджин ни с кем и никогда не обсуждал свою семью. Ему кажется, он просто не сможет ничего придумать. Однако, под выжидающим взглядом, от которого теперь не получается отвернуться, потому что Хёнджин в нём что-то видит, но не понимает, что именно, слова всё-таки приходят. Ужасно честные, неожиданные слова. — Всё… Не знаю, наверное, это то, что вы называете «всё сложно», — пожимает он плечами. Изо всех сил старается сделать вид, что его не задевает, но голос предательски дрожит. — Неважно, как мы это называем, Хёнджин, — отвечает мягкий голос. — Что это для тебя? Молчание. — Хорошо, давай иначе. Что ты чувствуешь сейчас, думая о своих отношениях с родителями? Хёнджин жмурится так сильно, что видит звёзды. В висках начинает пульсировать под напором сотни мыслей. Их слишком много. — Это боль? — доктор Кан говорит тише. Хёнджин мотает головой. — Грусть? Жалость? — в ответ фырканье. — Обида. Хёнджин неуверенно кивает, хотя это даже не вопрос. Да, наверное, это оно, он нашёл. — Замечательно, — кивает Кан. — Опиши это чувство поподробнее, пожалуйста. Попытайся сформулировать, на что именно ты обижен. Вспомни ситуации, может быть, какие-то слова тебя задели? — У меня не то чтобы много воспоминаний, — признаётся Хёнджин, нервно почёсывая предплечье. — У них всегда было много работы, знаете… Они не могли со мной видеться. — Ты хотел проводить время с ними? — Я… — Хёнджин задумался, стараясь вернуться мыслями в детство. В те дни, когда он чувствовал себя особенно одиноко. — Я был ребёнком, поэтому, думаю, да. Маму я видел чаще. Мне казалось, у всех так, поэтому я никогда не задумывался. — Как проходили твои будни с мамой? — доктор Кан снимает очки, и теперь Хёнджин может лучше видеть его глаза. — Обычно? Я не помню чего-то особенного. Я был рад, что проводил с ней время, мне не нужно было чего-то экстраординарного. — Хорошо. Где был отец? Какие у вас отношения с ним? Хёнджин ощущает где-то совсем глубоко укол. Точнее, его отголоски, потому что эта тема была закопана куда-то уже очень давно. Слишком болезненными казались воспоминания. Хёнджина к отцу всегда тянуло. В его глазах это был человек-крепость, самый сильный и смелый из всех. Такой образ, который и должен быть у отца в глазах у всех нормальный пятилетних детей. Хёнджин знал, что в его раннем детстве они с отцом были близки. Тот, конечно, большую часть времени пропадал на работе, у него был свой бизнес, о котором Хёнджин мало что знал, но в те дни, когда случались выходные, они много времени проводили вместе. Всё изменилось, когда Хёнджин подрос. Ему было едва десять, отец перестал появляться дома вообще. Хёнджин и по сей день, ощущая страх, невольно возвращается к моментам, когда он маленький сидел на подоконнике, глупо выискивая в толпе проходящих мимо дома прохожих своего отца. Он не понимал, почему они с мамой уже неделю как живут одни… Так продолжалось долго. Долгое время в тревожных мыслях, в бесконечных страхах, что могло случиться? Долгое время до того, как Хёнджин слышит разговор матери по телефону. Любой на его месте прислушался бы, услышав имя отца. Хёнджин ничего не понял, услышав жалобные всхлипы, тихую ругань, что от него, наверное, пытались спрятать. Он ничего не понял, когда в один вечер отец пришёл, молча забрал свои вещи, даже не взглянув в его сторону, и больше никогда не появлялся на пороге. Хёнджину больно было смотреть, как сверстники общаются со своими родителями. У него самого мать работала почти круглосуточно, хотя он точно знал, что деньги от отца продолжали поступать в больших количествах. Он целыми днями был один, он хотел общения. В голове кружилось уйма вопросов, и всех их пришлось выкинуть, потому что реальность такова: ни на один он не найдёт ответ. Когда Хёнджин впервые подошёл к матери, рассказав о том, что его бросили, та только посмеялась. Проблемы Хёнджина — детские и абсолютно неважные. С его лёгкостью он просто найдёт себе новых друзей. Когда во второй раз — «я не хочу слушать об этом. Перестань, я так устала после работы». В третий — «как же ты раздражаешь. Неужели ты не понимаешь, что с таким нытьём ты всегда будешь плохим другом?». Хёнджин больше никогда к ней не подходил. Частенько он слышал, что поступает по-детски, что он просто не выживет в этом мире, если продолжит вести себя, как ребенок… Хёнджин не понимал, с чего мама вообще делает такие выводы. Отца в его жизни больше никогда не появлялось, а с возрастом он осознал, что его просто кинули. Хёнджин удивлялся, рассказывая это всё сейчас. Для человека, что в последний раз, вспоминая своё детство, намочил всю подушку слезами, он держался очень хорошо. Глаза намокли, но даже истерики не случилось. Хёнджин думал, это всё глубокие глаза доктора Кана. Почему-то, они заставляли чувствовать себя в безопасности. — Ты обижен на то, что они не давали тебе внимания? — спокойный голос позволил вынырнуть из неприятный воспоминаний. — Ты сильно обижен, Хёнджин? — Не думаю, что имею право на это обижаться, — шмыгнул носом Хёнджин, часто моргая. — Сейчас, когда я это рассказал, мне показалось, что эта история не достойна стольких слёз… — И всё-таки. — Да, — выдохнул. — Наверное, мне хотелось, чтобы меня любили. Я не простил мать за то, как она посылала меня тогда… — Отец тоже болезненная тема для тебя, да? — доктор Кан черкнул что-то в тетради, вновь закрывая её. Хёнджин только молча кивнул. В горле до сих пор комом стоял тот страх, которого можно было избежать, окажись отец хотя бы в половину таким смелым, каким казался в глазах маленького Хёнджина. — Он сказал, что вообще не хочет меня видеть, потом, когда мы встретились на каком-то мероприятии… — Ты не находишь ничего знакомого? Шестерёнки в голове закрутились, но недостаточно для того, чтобы сделать выводы самому. Эмоции всё ещё преобладали, не давая мозгу нормально работать. Хёнджин пытался найти ответ в глазах напротив, но ничего не выходило. Этого мужчину невероятно сложно прочитать. — Не сочти это грубостью, Хёнджин, — улыбается доктор Кан. — Только судя по твоим рассказам можно сказать, что все те люди, что оставляли тебя после короткого промежутка времени, поступали так же, как твой отец. Хёнджин глупо уставился в стену, чувствуя, как части пазла в голове медленно встают на свои места. — Некоторые из них даже уходят так. Не сказав ни слова, оставляя тебя только гадать, чем ты им не угодил, правда? Хёнджин медленно кивает, вспоминая, как долго мучился после того, как его безмолвно кидали. Он помнит, как в такие моменты проклинал себя за свою привычку привязываться и доверять так быстро, за своё неумение делать выводы, и по-детски наивную веру в то, что люди неодинаковые. Он помнит, как унижался, писав, что может измениться как угодно, только чтобы к нему вернулись. Конечно, никто не возвращался. И, наверное, к лучшему. — Не понимаю. Это же не специально… — Так бывает, Хёнджин. Такая модель отношений была перед тобой с самого детства. Важный человек бросил вас, когда ты был совсем маленьким. Он был для тебя примером, а значит и его поступок стал таким, что отложился в твоём подсознании как то, на что нужно ориентироваться. Поэтому ты неосознанно выбираешь тех людей, что рано или поздно бросят тебя. — С-сын… — Хёнджин сглотнул. — Сынмин говорил, что они относятся ко мне, как к куску дерьма. Это тоже потому, что… — Потому, что твоя мать тоже относилась к тебе без должного уважения, да. Мне жаль, что твои родители такие, Хёнджин. Однако, сейчас нет смысла обижаться на них. Вы больше не так часто общаетесь, они вели себя так, как могли, этого уже не изменить. Но можно изменить своё восприятие. Твоё подсознание может перестать работать так, как сейчас, и тебя не будет тянуть на тех, кто обращается с тобой, как… Как говорил Сынмин. Кабинет окутала тишина. Слова доктора Кана казались логичными, Хёнджин мог найти множество сходств своих родителей со всеми своими неудавшимися друзьями. Только было одно «но». Это «но» поселилось в его голове, не давая полностью отпустить этот вопрос. К счастью, от сложностей в поднятии этой темы Хёнджина освободил доктор Кан. — Кстати, о Сынмине, — его голос прорезал молчание. Имя с его уст звучало по-другому. Не так, как Сынмин сам себя называл, не так, как Хёнджин его произносил. Сказанное Каном, оно казалось незнакомым, каким-то неправильным и чужим. — Сынмин такой же? — Нет, — без доли раздумий ответил Хёнджин. — Сынмин другой. Всегда был другим. — Что же у вас не сложилось тогда? — доктор Кан говорил мягко, кивая каким-то своим мыслям. Сейчас, когда всплыла именно та тема, с которой Хёнджин изначально стал ходить на приёмы, стало почему-то страшно. — Я… — говорить оказалось ещё труднее. — Я боялся. Он просто был добр и терпелив, именно из-за этого я боялся, что скоро это всё закончится. — Сколько вы были вместе? Разве не долго? — Десять месяцев. В этом и проблема, мне казалось, что конец всё ближе. Я оказался слабее, чем думал. В какой-то момент мы начали много ссориться, и я подумал, что лучше я закончу всё это, чем мне вновь разобьют сердце, понимаете? — Понимаю. Только, разбил бы Сынмин тебе сердце на самом деле? Вопрос обрушился на голову, словно ведро холодной воды. Хёнджин знал ответ, поэтому и страдал от вины ещё больше. — Конечно, нет, — поджал губы он. — Чем больше я об этом думаю, тем больше понимаю, что, если бы не я, мы бы всё ещё могли быть вместе. Хёнджин не знает, что случилось в тот вечер, но из кабинета он вышел опухшим от слёз лицом и ощущением, будто с плеч свалилась целая гора. Он рассказал доктору Кану все свои опасения и тревоги, рассказал, как много хочет изменить, но боится и просто не понимает, как. Кан сказал, Сынмин отличался от привычного поведения, заложенного родителями, именно поэтому Хёнджин чувствовал себя взволнованно. Подсознание просто не могло принять тот факт, что его могут любить, оно везде ждало проблемы, а когда не находило, придумывало причины для конфликтов самостоятельно. В конечном итоге, Хёнджин выбрал, казалось, самый безболезненный способ, потому что в какой-то момент пережить расставание просто уже не получилось бы. Сынмин заставил пошатнуться все установки в голове Хёнджина, что уже принял тот факт, что достоин только того обращения, что было к нему раньше. Сынмин действительно был другим. И это трудно — быстро принимать что-то новое, выбивающееся, яркое и непривычное. Это страшно, потому что ты не знаешь, насколько это может быть опасно. Все следующие приёмы не отличались темой. Хёнджин всё ещё терялся, всё ещё хотел разбить зеркало, когда смотрелся в него, потому что ненавидел отражение. Ненавидел того человека, что совершил так много ошибок в прошлом. Он всё ещё хотел что-то делать, но бездействовал. — Что именно тебя пугает? — спросил однажды доктор Кан, когда Хёнджин поделился, насколько ему страшно предпринимать какие-то попытки. Сынмина он давно везде разблокировал, но это единственное, на что его хватило. — Мне кажется, ему это не нужно, — Хёнджин нервно потягивал кофе из трубочки. Он не пил кофе слишком давно. Другие кофейни делали, теперь казалось, просто отвратительные напитки. — Прошло уже больше двух месяцев, а ничего ещё не поменялось… Я… Страшно, что я больше ему не нужен. — Ты ждёшь инициативы от него? — в таких разговорах доктор Кан вёл себя максимально по-свойски. Хёнджин был благодарен за это. Он не чувствовал, что находится на приёме у психотерапевта. Создавалось впечатление, что он просто разговаривает с мудрым человеком. — Не считаешь ли ты, что правильнее будет, если ты сам исправишь то, что сделал? Больно было слышать такую правду, потому что Хёнджин и так всё понимал. Он не хотел, чтобы кто-то со стороны говорил ему это. — Конечно, — он покорно склоняет голову, потому что смысла раздражаться нет. Нужно учиться принимать свои ошибки. — Просто, вы не понимаете, мне бы хотя бы маленький намёк, что он ждёт… — Ты надеешься, что у вас ещё что-то может выйти? Ты ещё любишь его?.. — Я… — во рту неожиданно пересохло. Хёнджин ненавидит такие вопросы. Ненавидит слышать их, но ещё больше задавать самому себе. — Я не знаю, что это, окей? Фраза получилась гораздо грубее, чем ожидалось, но ни один мускул на лице напротив не дёрнулся. — В каком смысле? — только и спросил Кан. — Я не знаю, что я чувствую, — Хёнджин смотрит только в пол. — Это просто что-то другое, понятно? Я хотел бы сказать ему, что тоже его люблю, но я не мог, чёрт возьми! У меня просто не получается это выдавить. В глазах Кана лишь секундное удивление. — То есть, это не любовь? — Я просто хочу со всем разобраться, — громко выдохнул Хёнджин, падая на спинку дивана, закрывая лицо руками. Вопреки всем ожиданиям, в тот приём Кан его не осудил. Он лишь сказал, что всё сейчас в руках Хёнджина. Сынмин не обязан действовать. Сейчас он может уже не думать о расставании, может — наоборот — убиваться не меньше. Гораздо важнее, что Хёнджину самому это нужно, и он должен всё решить в первую очередь для себя. — Прошлого не существует, — сказал как-то доктор Кан. — Оно есть только в нашей голове, и, по сути, больше нигде на этой земле. Точно так же и с будущим. Оно никогда не наступит, сколько бы мы о нём не думали. Поэтому, думай о том, что важно для тебя в настоящем. Сделай шаг, не переживая, что он за собой повлечёт, если сейчас для тебя это нужно. Поставить точку в своих сомнениях сейчас, я считаю, лучшее решение. Кан вообще часто говорил мудрые вещи. Например, он сказал, что Хёнджин, не полюбив себя, никогда не сможет полюбить кого-то другого. И Хёнджин серьёзно над этим задумался. Было трудно, потому что это правда. В правду всегда трудно поверить. Но в итоге всё стало прозрачно понятно: Хёнджин никогда не полюбит себя, пока не простит. Но было страшно. Страшно действовать серьезно, резко, так сразу. Хёнджин всё ещё неуверен в себе чертовски сильно. С декабрём в его голову всё чаще начинает приходить странная мысль. Он так отчётливо, будто это было вчера, помнит своё обещание. «Давай встретим нашу годовщину здесь» Хёнджин знает дорогу к тому месту лучше, чем свои пять пальцев, лучше, чем дорогу к собственному дому. Он не думает, что когда-то забудет её, потому что воспоминания о переполняющем собственном счастии и лёгкости, кажется, вечны. Конечно, Сынмина там не будет. Но эта призрачная надежда, поселившаяся глубоко в груди, не даёт спать спокойно. Что, если попробовать?.. А в ночь на четырнадцатое он вообще не спит. Он изматывает себя сомнениями, но глаза сомкнуть просто не получается, Хёнджин слишком много нервничает. На утро на него из зеркала смотрит помятый, бледный человек с огромными синяками под глазами. Волосы растрёпанные, розовый уже слегка подсмылся. Хёнджин помнит, с какой болью перекрашивался, как не хотел расставаться с голубыми волосами, потому что Сынмину они нравились. Однако новый цвет был символом начала изменений. Другой Хёнджин — другие волосы. К вечеру сомнений становится ещё больше. Хёнджин думает, глупости, нельзя ждать Сынмина, он не придёт. Никакой надежды нет после того, что случилось. Но голос в подсознании твердил обратное. Как-будто, что-то внутри знало и чувствовало гораздо больше. Что-то не давало полностью уйти в отрицание. Почему-то надежда ещё оставалась. Хёнджин не знает, что будет говорить, не до конца знает даже, зачем идёт туда, к этой злосчастной скамейке, но что-то тянет. В конце концов, он просто увидит, что Сынмин не пришёл, разочаруется в себе ещё больше и напишет огромное сообщение тому этой же ночью. Распишет всё, что думает, как жалеет и чего хотел бы. И будь, что будет. Но сердце всё равно билось ужасно. Большие хлопья мокрого снега падают на макушку. Хёнджин шагает медленно, будто ещё сомневаясь, оставляя на нетронутой ни кем ещё дороге свои следы. Он сжимает концы шарфа в руках, так легче держать себя в руках. Хёнджину вообще кажется, что одно неловкое действие, и его душевное равновесие полетит к чертям. Оно и так мнимое, полусуществующее, и он не знает, что будет, когда он увидит пустую скамейку. Он идёт, не сводя глаз с экрана телефона, внимательно следя за временем, потому что вот-вот, и настанет пятнадцатое. В горле болезненно застрял ком. Чёртов год. Целый год, изменивший так много, ставший целой историей, подаривший так много воспоминаний… Сердце сжимается. Эта дата задумывалась, как их праздник. Сейчас же Хёнджин один. Они не вместе. Это не год их отношений, это, по сути, просто год. Почти не знаменательная дата. Год с того дня, как Хёнджин начал чувствовать иначе, год с того дня, когда всё изменилось. От этих мыслей больно. Ещё больнее становится, когда пробивает полночь. Пятнадцатое декабря. Ровно двенадцать месяцев со дня, когда Хёнджин впервые увидел скромную улыбку, русые волосы, хитрый, игривый взгляд и тонкие тёплые пальцы. Впервые увидел Сынмина. Сынмин. Чёрт возьми, это Сынмин. На их скамейке, в свете одинокого фонаря фигура. Ничуть не изменившаяся, легко узнаваемая и бьющая куда-то в грудь одним своим видом фигура. Сынмин облокотился на спинку, сидел не шевелясь, уткнувшись носом в собственный шарф. Сердце Хёнджина остановилось. Всего, что было раньше, не стало. В этот момент всё обесценилось. Все слёзы, сожаления, страдания и многочисленные вопросы. Уже ничего не важно. Хёнджин не чувствует себя живым, его тело немеет, и он несколько минут стоит, как вкопанный. Потом делает медленный шаг, потом ещё ближе, подходит уже к самой лавочке и сдерживает взволнованный вдох. Лицо Сынмина освещено белым светом фонаря. Хёнджин видит слезу. Ещё несколько. Видит множество засохших следов от тех слезинок, что уже вытекли. Он видел, как Сынмин когда-то плакал, но это было не так. Сейчас — это был тихий плач. Такой, о котором, кажется, не знали ни в одном уголке этого мира. Так долго скрываемый, запертый глубоко внутри, очень интимный. Эти слёзы текут сейчас только потому, что Сынмин думает, что его никто не видит. Он сидит закрытыми глазами, наверняка, думает о чём-то невыносимо грустном. Эти слёзы так похожи на отчаяние, так похожи на тоску, они так болят, так искренне сверкают на свету, что Хёнджин видит себя недостойным этого зрелища. Он хочет отвернуться, вообще убежать, пока его не заметили, но стоит, не в силах оторваться, и только по прошествии нескольких секунд понимает, что Сынмин настоящий. Прямо перед ним. И этот настоящий Сынмин по-настоящему сейчас плачет. Паника охватывает сердце. Зачем он здесь? Не может же быть, чтобы потому же, почему и Хёнджин? И хочет ли он видеть его вообще? Хёнджин хочет обратить на себя внимание, но не знает, имеет ли право. Вдруг, Сынмин не ждал его? Он выглядит, будто во сне: дышит медленно, пусть брови немного подрагивают, словно он видит ночной кошмар. Сынмин выглядит так хрупко, что его не хочется тревожить. И Хёнджин стоит на месте, пока лицо его не разглаживается, и дурной сон, кажется, проходит. Тогда Хёнджин аккуратно садится совсем на край, сглатывая вязкую слюну, потому что страшно. Он проклинает скамейку за то, что она скрипит, и Сынмин точно его замечает. Только не открывает глаза. Молчание несколько секунд, Хёнджин совершенно не следит за своими мыслями… — У тебя ледышка на щеке. Хёнджин бы убил себя за то, что только что сказал, за то, как Сынмин дёрнулся от неожиданного звука. Делать шаг назад уже поздно. И глупая попытка привлечь внимание, реплика, необдуманно слетевшая с губ, точно не осталась незамеченной. Хёнджин, будто в замедленной съёмке наблюдает, как Сынмин в ужасе распахивает глаза, его грудь начинает вздыматься то вверх, то вниз, он глотает ртом воздух, будто только что вынырнул с глубины. Хёнджин не встречается с ним взглядом, хотя отчего-то смотрит прямо и почти уверен, что держится стойко. Даже слишком. Внутри ураганы забирают последние частички здравого смысла, но Хёнджин продолжает наблюдать, не отводя глаз. Он старается поймать каждое движение Сынмина, проанализировать его, понять, есть ли действительно надежда. Но Сынмин нечитаем, и, когда они встречаются взглядами, Хёнджин застывает, ощущая, как холод пробирается под кожу. Глаза Сынмина будто неизвестной пеленой закрыты. Они смотрят вроде бы на Хёнджина, но как бы сквозь него. Или наоборот — очень вглубь него. Даже страшно. И в горле пересыхает. Сынмин произносит что-то, дрожа, а внутри Хёнджина всё разрывается на части. Знакомый, такой родной, но такой далёкий голос пробуждает какие-то неслыханные чувства внутри, и, правда, хочется разрыдаться. Сынмин выглядит отстранённым, но вместе с этим каким-то отчаянно тянущимся к нему, Хёнджину. И от этого вида, от чувства, что это обманчиво, это только кажется, становится просто невыносимо. Хёнджин отводит взгляд, не успев налюбоваться румянцем от холода на щеках, беспорядочными прядями, сплошь усыпанными снежинками, слезящимися глазами. Только в этот момент Хёнджин осознал, насколько скучал. Только сейчас прочувствовал, как действительно больно и трудно далась разлука. Как больно даётся понимание, что сейчас они два незнакомца, которых связывают лишь общие воспоминания, да только их совместного прошлого уже нет. Хёнджин еле-еле может выдавить из себя ответ, почему он здесь. Несвязный, слабый, вообще не полный и, кажется, совершенно тупой, но на большее его не хватает. Он чувствует, что не может говорить. Не может объяснить свои эмоции словами, когда так хочется передать всё по-другому, так, как раньше было можно. Хочется обнять Сынмина. Через мягкие прикосновения донести, насколько сильно Хёнджин жалеет, насколько хочет всё исправить, насколько ему не хватает этого. Но он сидит на месте, боясь поднять взгляд и увидеть чужой напротив. Непонимающий и не желающий этого делать. Хёнджин отдал бы всё, чтобы прикоснуться сейчас, прислушаться к сердцу Сынмина и услышать, как оно в унисон бьётся с его собственным. Как было раньше. Но сейчас их сердца бьются одинаково беспорядочно, громко и сильно. Но абсолютно по-разному.