Вместе до конца

Мы виделись регулярно, по нашему расписанию занятий, но я не знал, рассматривает ли Тёма нас в двух ипостасях — как учителя и ученика и как друзей с преимуществами — или же видит во мне кого-то большего. Однажды он пошутил, когда я оставил ему деньги за неделю занятий, уже собираясь уходить после урока и секса: — Это выглядит так, будто ты платишь мне не совсем за английский. Ну ладно, допустим, было и впрямь смешно. — За это я заплатил бы гораздо больше. — Да ну! Хочешь сказать, что мои уроки ты оцениваешь дешевле? — Хочу сказать, что ты великолепен в постели, — я поцеловал его перед тем, как потянуться к куртке на вешалке. — Тёма, мне так хорошо было сегодня. — Мне тоже. И пирожки шикарные! Маме спасибище. — Передам обязательно и еще принесу. Ты, кстати, со спектаклем не определился? Ну, по сертификату. — Не могу выбрать. Посоветуюсь с тобой. Мы посоветовались после нашего следующего онлайн-занятия. Тёма хотел пойти на премьеру «Трёх товарищей»: спектакль ставили как раз в тот день, когда ему нужно было ехать в Москву на переговоры. — После работы можно сходить в театр. — Какой ты практичный. Решил совместить дело и потеху? — Ну да, а что туда-сюда мотаться лишний раз. Ты хотел бы пойти? Билеты еще есть. — Спрашиваешь. Утром я отвезу тебя на работу, потом сходим в театр… — Подожди, так это в пятницу. Ты же в будние дни в Москве. — Я приеду в четверг вечером. А в пятницу вместе поедем. В четверг пошел добротный весенний дождь, и пробки к вечеру собрались такие, что пешеход мог бы быстрее добраться до пункта назначения, перепрыгивая с машины на машину. Потому что по дорогам и тротуарам бежали мутные реки. Путь казался бесконечно долгим. Там, в точке назначения, меня ждал Тёма, и оттого километровые заторы казались невыносимыми: навигатор весь красный, а кое-где и бордовый, дворники не успевают размазывать струи воды по стеклу, стоп-сигналы впереди раздражают глаз. Нудно. Невтерпеж. Поэтому я почти кричал от счастья, когда, наконец, въехал в город и покатил по знакомым улицам к знакомому дому. Когда Тёма открыл мне дверь, глаза его распахнулись в удивлении. — Слава? Я думал, ты сегодня у мамы. — Ох, — я только теперь сообразил, — и впрямь, мы же не договаривались на сегодня… Извини, если помешал. Я тогда могу к маме, а ранним утром заскочу за тобой. — Да проходи же ты скорее, мокрый весь… Что там, совсем плохо? — помогая мне снять куртку, Тёма качал головой: пока я бежал от найденного во дворе парковочного места до его подъезда, дождь многое успел. — Оставайся, поздно уже. Лучше так, чем вставать ни свет, ни заря. Да и посушись сразу, а то заболеешь, начнешь чихать в театре, и я из-за тебя спектакль нормально не посмотрю. Забрав у меня пирожные, он отправил меня в ванную, велев принять теплый душ, а когда я вышел, были готовы горячий чай и постель. — Голодный? — Нет, я целую упаковку орехов в машине сгрыз. На шоссе та еще порнуха: всё стоит. — Тогда спать? Завтра ранний подъем. Было действительно поздно: за день, а особенно за вечер, я устал, как собака, да и Тёма то и дело зевал. Когда мы легли, я обнял его и мгновенно заснул. Поцеловались мы только утром, прогнав остатки сна умеренно прохладным душем. — Возьми все, что тебе нужно, — предупредил я за завтраком, — хочу пригласить тебя с ночевкой. — Даже так? — в синем клетчатом халате, что он накинул после душа, Тёма выглядел таким домашним, что странно было сейчас тащить его на улицу, в раннее хмурое утро. — Конечно. Должен же я отплатить за гостеприимство. Сегодня я был незваным гостем, а тебя я как раз зову и буду счастлив, если примешь мое приглашение. Он улыбнулся краешком губ, и я использовал самый сильный аргумент: — Из театра выйдем поздно. Смысл ехать на ночь глядя? В машине Тёма быстро задремал, убаюканный дорогой, мерным шумом мотора и тихой музыкой, и я разбудил его только припарковавшись у бизнес-центра. Он зевнул, не сдерживаясь. — Спасибо, Слава. Хотя, право слово, не стоило: ты из-за меня столько времени в дороге потратил, а я ведь мог и на электричке добраться. — Мне только в радость. Кстати, прекрасно выглядишь. Тёма сегодня был деловым: в костюме, при галстуке, в начищенных ботинках. Я решил, что вечером оденусь ему под стать, а после театра устрою ужин при свечах — и озвучу, наконец, то, что давно хотел озвучить. Когда еще представится настолько подходящая возможность? — Ты это уже говорил утром, — улыбнулся он, критически рассматривая узел галстука в зеркало заднего вида. — И еще вечером скажу. Я позвоню тебе, когда буду выезжать. — Жду с нетерпением. И тебя, и премьеру, — с этими словами Тёма открыл дверцу, выставляя перед собой зонт, а выйдя, помахал мне и направился ко входу, старательно обходя маленькие лужи на парковке. Я тоже очень ждал. У нас были лучшие места, нас окружали элегантные мужчины и по-вечернему красивые женщины. А сам спектакль стал особенным: во-первых, потому что премьера всегда вызывает вдвойне сильные эмоции — эмоции от того, что происходит на сцене, и легкую гордость первооткрывателя, — во-вторых, к Ремарку в целом невозможно оставаться равнодушным, в-третьих, присутствие парня, который мне нравился и которому нравилась постановка, заставляло ловить полный спектр ощущений от сюжета, игры актеров, декораций, атмосферы… И делиться с ним. В машине я позволил себе ненадолго взять его за руку, прежде чем тронуться с места. Тёма рассеянно улыбнулся, глядя вперед через лобовое стекло. — Симпатично, — он с любопытством оглядывался, переступив порог моей квартиры, — сам ремонт делал? — Дизайнер и бригада. Но со мной советовались, честное слово. Я провел его по квартире, устроив небольшую экскурсию, а пока он мыл руки, быстро расставил свечи и отправил еду в микроволновку на разогрев. Микроволновка, может, явление не самое романтичное, — но для позднего часа простительное. Тёма вышел как раз под пиканье, оповестившее о готовности ужина. — Ничего себе, — протянул он, взглянув на стол, — даже вино? — Так пятница, — я отодвинул стул для него, — ты сам говорил, что у тебя завтра занятия только во второй половине дня. Или тебе нельзя алкоголь? — Всё можно, если осторожно. Бог ты мой, ужин при свечах… Театр настроил тебя на романтический лад? — Ты настроил меня на романтический лад. Ну, твое здоровье, — налив нам чисто символическое количество, я поднял бокал. Тёма слегка прикоснулся к нему своим. — Я бы сказал, что это чересчур, но не могу, — в мерцании свечей его улыбка словно таила в себе обещание, — ты столько для меня делаешь, Слава. — В равной степени и для себя. Мне нравится театр. Мне нравятся ужины при свечах. Мне нравится симпатичный парень в костюме. И без него тоже. Тёма тихо рассмеялся и отпил еще из бокала. — Хорошее вино. А креветки с каким-то особым соусом? Вкусные… — С моим секретным. Лучшие рецепты для лучшего Артёма. — Так говоришь, будто у тебя список Артёмов со сравнительными характеристиками, — он хмыкнул, однако, с видимым удовольствием пробуя креветки со шпажки. — Один единственный. Просто я знаю, что ты лучший. — Какой ты сегодня красноречивый, — допив, Тёма поставил бокал на стол и покачал головой, когда я предложил еще, — что ж, раз от тебя я получаю комплименты, от меня ты получишь комплемент: завтра, как проснемся, позанимаюсь с тобой английским. Бонусом. — Ты лучше сегодня со мной позанимайся. Не обязательно английским. — Мне уже начинать раздеваться? — он вскинул брови и откинулся на спинку стула, оставив на шпажке пару креветок. — Не торопись: я сам тебя раздену, когда доберемся до спальни, — поднявшись, я подошел к нему, обнял за плечи сзади и поцеловал в шею, — но ты почти не поел. — На ночь много есть вредно. Лучше воды мне налей, если не затруднит. При свечах я не сразу заметил, что он бледнее обычного. Принеся ему стакан, я погладил его по щеке, и, озадаченный, коснулся лба. — А у тебя температура не поднялась? — Совсем слегка, — он махнул рукой, — такое бывает, это не страшно и не заразно. Я сейчас. Тёма встал за рюкзаком, достал таблетки и проглотил их, запив водой, а я обеспокоенно наблюдал за ним. И он, конечно, это заметил: — Расслабься и не принимай такие вещи близко к сердцу. — Тёма, — я взял его за руку и осторожно сжал; хоть лоб его и был горячим, пальцы оставались прохладными. — Как я могу не принимать близко к сердцу?.. Ты мне нравишься. Естественно, я буду за тебя волноваться. — В таком случае ты скоро превратишься в волнушку, — он попытался пошутить, но тут же поморщился. — Мне надо в ванную. Его вырвало. Из ванной он выходил уже при ярком свете: белый, как его воротничок. Пиджак нес в руках. Галстук был ослаблен, а верхние пуговицы расстегнуты. — Это из-за вина? Или креветок? — я суетливо подал ему воду. — Нет-нет, еда не при чем. Бывает иногда. Говорю же, не парься. — Да не могу я не париться, — не выдержав, я прижал его к себе, — Тёма, ну что ты… Лучше скажи, чем я могу помочь. — Ничем, — он улыбнулся, — но спасибо. Кажется, я готов принять душ. — А можно при температуре?.. — Можно. — А можно с тобой? Он глубоко вздохнул. — Можно. Конечно, нам обоим уже было не до секса. Я мог только обнимать его и нежно целовать бледное лицо, когда он лежал рядом на моей кровати, а он… Ему, наверное, все еще было плохо. Лоб был горячим. Но вскоре он уснул, прижимаясь ко мне. А вот я уснул не скоро. Встали поздно, но, по крайней мере, на этот раз мы никуда не торопились: было время пообниматься. Я думал о том, что так и не сказал ему вчера; о том, что тогда было точно не до этого; о том, что ему стоит воспринимать как должное мое беспокойство о его здоровье. В моих руках Тёма был хрупким, теплым и расслабленным. Ему полегчало. После утренних процедур он съел завтрако-обед, закусил таблеткой и предупредил меня, что на следующей неделе хотел бы сделать перерыв в уроках для улаживания своих дел; каких именно — не сказал, а я не рискнул спросить. На комплементарное занятие времени тоже не оставалось, но я ничуть об этом не жалел: за эти пару дней мы провели вместе рекордное количество часов подряд. А еще мы будем вместе по пути в Подмосковье, и он пригласит меня к себе на чай перед началом своих занятий. Потом я поеду к маме, а в воскресенье — опять к нему. И скажу. И ведь сказал. Кто же знал, что все так обернется… Я не знал. Возможно, Тёма сам не знал до того момента. Доехали пободрее, чем вчера. Еще оставалось время до начала его занятий, и Тёма вытащил из морозилки пельмени ручной лепки, которыми его обеспечили родители в предыдущий визит в деревню; пока он суетился, я не мог выбрать подходящий момент. Хотелось от души, с расстановкой акцентов. Не между готовкой пельменей и завариванием чая. Но ждать еще один день я уже не мог: там, где один, будет следующий, а потом неделя, а потом месяц. — Тёма, — я обнял его за плечи, когда он выключил плиту, — спасибо тебе за вчерашний день. И за сегодняшний тоже. Мне было так хорошо с тобой. — Это тебе спасибо. Когда бы еще я устроил себе культурную программу в столице? Мне тоже было хорошо, Слава. — Тёма, я еще вот что хотел сказать. Мы с тобой знакомы достаточно для того, чтобы понять друг о друге многое; чтобы узнать вкусы друг друга; чтобы нам было комфортно друг с другом и общаться, и молчать. Ты знаешь, что нравишься мне; мне нравится, как ты разговариваешь, как преподаешь, как смотришь на меня и улыбаешься, как целуешься; мне всё в тебе нравится. И если есть возможность узнать тебя еще лучше и стать тебе еще ближе, я хотел бы ее использовать. Потому что с тобой я мечтаю о долгосрочных отношениях. С этими словами я умолк: сказал не гладко, но достаточно, чтобы Тёма понял серьезность моих намерений. Черные глаза глядели на меня все это время: кажется, он не моргал и не дышал, опасаясь упустить и единое слово. Я хотел улыбнуться ему и взять за руку — мне было приятно ощущать его руку в своей, — но что-то в его лице помешало мне это сделать. — Знакомы достаточно, — когда он, наконец, заговорил, в голосе его звучала несвойственная ему хрипотца, — чтобы сделать выводы? Слава, ты иногда такой внимательный — а иногда будто слепой. Сразу стало холодно и кончики пальцев заледенели; как у Тёмы, некстати вспомнил я. — А тебе нравится, как меня мутит без видимой причины? — продолжал он, тихо и больно. — Нравится, как я могу по утрам просто не встать с постели, потому что нет сил? Да, ты же такого еще не видел… а хочешь? Хочешь узнать меня лучше? Нужны ли такие знания, Слава? Я бы ответил — но не знал что и не мог сообразить как. Словно в ступор впал от его слов. — Или нужны улыбки, разговоры и поцелуи?.. Я не знаю, сколько их еще у меня осталось. Тебе не всё нравится, Слава — тебе нравится то, что ты видишь. Его чуть повышенный голос привел меня в чувство. — Тёма, мне нравится всё, — с нажимом произнес я, — и если ты думаешь, что для меня отношения — это походы в театр и секс, то ты сильно заблуждаешься. Я не собираюсь игнорировать проблемы своего партнера; я принимаю его таким, какой он есть. Какой ты есть, Тёма. Я серьезен. — И что для тебя «серьезно»? — он снова стал тихим, только глаза пуще прежнего блестели, и мне нестерпимо хотелось его обнять. Но вместо этого я ответил: — Быть вместе до конца жизни. Потом понял, что сказал, и из холода бросило в жар; потом понял, что все равно сказал бы это. По-любому. Только добавил: — Если ты захочешь. Он беззвучно усмехнулся краешком губ. — Слава, ты хороший, милый парень. Тебе и нужен такой партнер, который будет с тобой до конца твоей жизни. А какие, к черту, долгосрочные отношения, если у меня четвертая стадия? Со мной долгосрочных не получится. Вместе до конца моей жизни будет очень недолго. Когда я сделал шаг к нему на вдохе, раскрыв рот, из которого не вылетали слова, Тёма отступил. — Из жалости со мной не надо, Слава. Даже если в отведенное время мне и предстоит больше умирать, чем жить, но жалости я не потерплю. Ни в коем случае. — Я не жалею тебя! — воскликнул я, нахмурившись; мысли по-прежнему путались в голове и не оформлялись в слова. А он только кивнул: — Вот и хорошо. И не надо. Я врал. Жалел, конечно. С тех самых пор, как узнал, что ему всего двадцать семь и у него рак, что ему бывает плохо без видимых причин, просто потому что организм пытается противостоять болезни — и не всегда успешно; а когда услышал сказанное им только что… Был бы один — позволил бы отчаянию охватить себя. Но я смотрел ему в глаза. Что он сейчас увидит на моем лице, то и запомнит. Я очень жалел его. Но быть с ним я хотел не из жалости… Вовсе не из-за нее. — Так что ты ответишь мне, Тёма? — Слава, — он вздохнул, — что я могу ответить? Я знаю, что счастливым тебя не сделаю. Дерганым и нервным — запросто. Ты принимаешь близко к сердцу всё, что происходит — я видел, не спорь, — а ведь то были цветочки. И если мы будем вместе по-настоящему, я тебя, хоть и непреднамеренно, до невроза доведу. Стоят ли того «серьезные долгосрочные отношения»? — Стоят, — прошептал я, протянув руку и коснувшись его ладони; он опустил глаза, глядя на сцепление наших пальцев, прежде чем мотнуть головой: — Слава, я не желаю тратить твое время — и не желаю, чтобы ты тратил время на меня. Пока дело не зашло слишком далеко, двигайся дальше: у тебя впереди гораздо больше всего, чем у меня. Я хотел было возразить, но Тёма опередил меня: — И не думай, что я весь из себя такой самоотверженный. В кои-то веки я прекрасно проводил время с симпатичным парнем, и меньше всего мне хочется, чтобы этот парень видел меня не в самом лучшем состоянии. Считай это тщеславием или чем угодно, но если тебе и суждено меня запомнить, то пусть в твоих воспоминаниях я останусь привлекательным, приятным в общении и что ты там еще говорил. — Это значит «нет»? — Это значит… Слава, — он сжал мою руку, прежде чем отпустить, — ты, наверное, еще не до конца осознал то, что я сказал. Но со мной и правда не получится долго и счастливо. Долго не получится, потому что жить мне осталось не так уж много, а счастливо не получится, потому что… какое там счастье, когда нет половины желудка, а на половине органов метастазы, — Тёма пожал плечами, — которые, к тому же, так и стремятся о себе напомнить. Вот, всё как есть. Пока я подбирал слова — а в стрессовые моменты у меня бывает с этим плохо, — он продолжил: — Поэтому давай не будем делать друг другу больно. И прости меня… Я не думал, что у нас все случится так. Не надо было мне доводить до этого. Когда я спускался с лестницы, вокруг был туман: на площадке, на клетке, в подъезде, перед глазами… В голове кружили тысячи слов — и ни одного подходящего. Нутром чуял, что мы оба не правы: Тёма — потому что говорил такую чушь, я — потому что не остановил его и не остался сам. Просто я не обладал аргументами, которые помогли бы мне переубедить его, а в лоб заявлять, что он несет ерунду, означало бы обесценить чувства смертельно больного человека. Смертельно больного, повторил я себе, когда сел в машину и сырая прохлада в салоне остудила мне голову. Может, не такая уж ерунда. Тёме всяко виднее, каково это — жить в ожидании смерти, и жить не всегда хорошо. Четвертая стадия — это ведь финальная. Пятой не бывает. Метастазы, химия, боли, таблетки, температура, рвота, слабость, постепенное умирание здоровых клеток, борьба организма, который уже проиграл, но еще трепыхается из последних сил. Стоило ли попытаться понять его желание сделать хорошую минут при плохой игре, «не причинять боли» никому, остаться наедине с собой в свои не самые прекрасные моменты? Оградить меня от наблюдения этих моментов. И от сильной привязанности, которая неминуемо закончится трауром. «Вместе до конца» — не синоним «долго и счастливо». Может, он все-таки прав? Может, не только он пытается оградить меня, но и я пытаюсь оградить себя?.. Например, от промелькнувшей у меня в голове мысли, когда я проходил мимо той его фотографии с родителями. «Мой первый четвертак», — сказал тогда Тёма. А теперь я думал, что второго четвертака у него не будет. В машине я просидел долго. Окна Тёмы выходили на улицу, поэтому он не мог меня увидеть. Вероятно, я бы разрыдался — совершенно некрасиво и нелепо, здоровый тридцатилетний мужик, который вел себя, как тряпка, — да только это было бы совсем цинично: что бы Тёма ни говорил, а все же пока он жив, и оплакивать его раньше времени — невероятный эгоизм. — А ведь получается, — прошептал я, — что ты и сам раньше времени начинаешь думать о неизбежном. Нет уж, Тёма… так не годится. Допустим, я не всегда умею быстро соображать, особенно когда сталкиваюсь с незнакомыми мне ситуациями. Но я подумаю — и обязательно найду правильный ответ. И скажу тебе еще раз так, чтобы убедить. Когда я вернулся, на мне лица не было, и это кто угодно заметил бы, не только мама. — На тебе лица нет. Да неужели. Я дернул плечами и прошел на кухню, чтобы выпить воды. — Садись за стол, поешь. — Не хочу пока… Спасибо. — Ты от Тёмы? — Да. — Неужели поссорились? — она уселась рядом, взволнованно глядя на меня. — Мы не ссорились. Но он ответил «нет». Даже не совсем так… Я вкратце рассказал о том, как пригласил его в театр; о том, что случилось после; о том, что сказал ему — и как он на это отреагировал. Мама внимательно слушала, подавшись вперед, ко мне, но не проявляя видимых эмоций. Это она тоже умела, когда надо. — У него последняя стадия, и он говорит, что, раз всё равно умрет, нам нет смысла вступать в серьезные отношения. Долго они не продлятся. И… получается ведь, что действительно не продлятся… Я будто дар речи потерял. Не нашел, что ему возразить. — А я тебе больше скажу, — мама чуть понизила голос, словно собиралась открыть мне великую тайну, так что я даже дыхание задержал, — все мы всё равно умрем. Без вариантов. И что теперь, никому никуда никогда не вступать? — Ясное дело, умрем. Просто он имел в виду, что сделает это намного раньше меня. — Тёма, безусловно, хороший мальчик и опытный преподаватель английского — но, при всем уважении, он не ясновидящий. Откуда ему знать, что случится раньше, а что позже? Может, завтра вообще конец света наступит. Представляешь, как обидно будет тогда? — Точно, — я невесело хмыкнул: вот, например, в ДТП умирают чаще, чем от рака, так что у меня тоже есть шанс сыграть в ящик в любой момент, — но я понял, что он имеет в виду. Конец света может наступить — а его болезнь уже наступила и продолжает наступать. Отмахиваться от его возражений — бессердечно, особенно если учесть, что он думает о моих чувствах. Чтобы не сделать мне больно, когда… если мне доведется увидеть его последние дни. — А тебе было больно, когда ты видел последние дни… последние часы папы? Папа умер три года назад от повторного инфаркта. Мы, конечно, знали, что с сердцем у него проблемы, — но от этого нам легче не стало. — И тебе было. И мне. Мы провели вместе больше тридцати лет — а чем дольше живешь с человеком, тем мучительнее переживаешь его уход. «Умерли в один день» бывает крайне редко, Слава; как правило, кто-то из пары в итоге остается один, похоронив любимого человека. Я никогда не задумывался об этом в таком ключе — но упрямые факты не оспоришь. А мама продолжала: — Тогда какого лешего твой Тёма, «чтобы не сделать тебе больно», сделал тебе больно, а? Предупреждающий удар? — она нахмурилась — а это с ней случалось крайне редко. Ого. Она на Тёму разозлилась, что ли? — Мам, ну как можно сердиться на человека… в таком состоянии? — На умирающего человека, ты хочешь сказать? Ты мне лучше скажи вот что: сам его уже мысленно в саван заворачиваешь? — Нет! Ты что? — Вот то-то же. Даже мысленно не смей — Тёма почувствует. Он может прожить всего несколько месяцев — но может и несколько лет. А многие твои отношения длились несколько лет?.. Вдруг вы еще разбежаться десять раз успеете… Чего гадалку из себя изображать? Уж либо учебники английского, либо хрустальный шар. — Не злись на Тёму, прошу. Я его понимаю… — А я не злюсь. Мне он очень нравится, и ему сейчас очень страшно. Вот он и проецирует свой страх на тебя. А ты ему позволяешь. — Получается, ты на меня злишься? — в недоумении моргнул я. — Получается, — она пожала плечами, — поддерживать кого-то вовсе не означает плясать под его дудку. Особенно если мелодия фальшивая. И я подумал, что сегодня, поворачиваясь спиной к Тёме и слыша, как за мною закрывается дверь, я как раз плясал под его дудку. Силясь понять его — но не в силах понять, как мне поступить дальше. — Но я не могу ему навязываться, если он сам не желает серьезных отношений. — Не желает или боится? Я вздохнул. — Боится, наверное. Оттого и не желает. — А ты? — Что я? — Тебе оно действительно надо? Нравится ли тебе Тёма настолько, чтобы в это ввязываться? — Если бы не нравился, стал бы я тебя этой историей грузить? — Резонно, — она поднялась из-за стола и потерла затекшую поясницу, — давай все-таки чаю выпьем. И съешь чего-нибудь. Поговорим, подумаем. Аппетит у меня совершенно пропал; я опять подумал о пельменях домашней лепки, которые варил Тёма и — невольно — о том, сколько он их съест. Варил-то на двоих. Как он вообще теперь ест после резекции. — Ты помнишь, как мы вместе ходили на Гамлета? В жизни не забуду. — Ну вот и поделись со своим Тёмой ответом на «быть или не быть». — Поделюсь… Поделился бы. Но если я пойду к нему сейчас, он меня слушать не станет. — А когда ты к нему пойдешь? Или вы решили даже уроки английского прекратить? Вот английский мы как раз не обсуждали: до него ли было?.. Я покачал головой: оставаться просто его учеником я, наверное, не смог бы. Даже если исключить очные встречи. Смотреть на него в мониторе, слушать его спокойный голос и не понимать ни единого слова, потому что мысли мои будут бесконечно далеки от обучения. — Он упомянул о недельном перерыве в занятиях еще до того, как я затеял этот разговор, — догадка уже пришла в голову, но я никак не мог ее ухватить. — Лечиться будет? — просто спросила мама, и я чуть по лбу себя не хлопнул: она! Наверняка она. — Тёма не говорил. Возможно. — Спрошу у Лены на следующей неделе, — она даже чай наливала решительно, — если ему химию будут делать, она узнает. Это были первые выходные, что мы не занимались с Тёмой английским. И сексом, если принять во внимание последние недели. Я мог бы вернуться в Москву пораньше, чтобы не торчать в пробках, но оттягивал до последнего тот миг, когда останусь наедине с собой: и так тяжкие думы давили на мозг, а нахлынувшие чувства затапливали сердце. Я вновь и вновь прокручивал в голове мысли о том, что запавший мне в душу парень смертельно болен, и что он по этой самой причине не рассматривает «долгосрочные отношения», которые я ему предложил. Я жалел то его, то себя, то наше пока еще несостоявшееся будущее; подбирал нужные слова, которые стоило бы сказать ему; спрашивал себя, являюсь ли достойным партнером для него — или во мне недостаточно силы, чтобы поддержать его, когда это понадобится. Гадал (почти на хрустальном шаре), будет ли ему со мной лучше, чем без меня. Нужные слова и идеальную версию развития событий мне придумать не удалось. Зато удалось договориться на целую неделю удаленной работы и остаться в Подмосковье. Как знал, что пригодится. В понедельник мама всё выяснила. Как же иначе. — Согласно циклу лечения, Тёма будет получать свою дозу раз в неделю, как узнала Лена. Завтра приезжает на капельницу. — Это долго длится? — Несколько часов. Подождем там в кафетерии, если что. Номер палаты выясним, — мама уверенно кивнула — да я и не сомневался. Только… — «Подождем»? — Можешь и сам подождать, — не стала настаивать она. Однако в ту же секунду я понял, что именно «подождем»: буду один — Тёма снова сможет сказать мне что-то такое, что если не остановит меня, то перенастроит на иной лад. А если откажется от моих услуг водителя? Уж в машину его запихивать — последнее дело… В присутствии мамы он будет спокойнее. К гадалке не ходи. — Пойдем вместе. Надо еды купить, фруктов каких-нибудь… и цветы. Да. Цветов я ему еще не дарил… Пусть хоть по такому поводу: любой выход из больницы — это хорошо. Даже если выходов ему предстоит еще немерено. Курица, говядина, овощи, фрукты, сыр, кефир лежали у меня в багажнике. С собой мы взяли только букет цветов, яблоки, мандарины и бананы на случай, если Тёме вдруг захочется есть сразу после процедуры. Вряд ли, конечно; но фрукты, по крайней мере, приятно пахнут. Все получше больничных ароматов. Получится отвезти его — тогда надо будет сразу приготовить ему что-то из еды. Правда, за ним могут и другие приехать… Родители или друзья. Те, на кого он рассчитывает, раз уж не рассчитывает на меня. Тогда просто отдам ему букет и поговорим. Обязательно поговорим. Не позволю словам застрять у меня в глотке на сей раз. Лена, святая женщина, узнала и про палату, и про терапию, так что нам почти не пришлось ждать — всего какой-то час (правда, издергаться я бы успел и за полчаса). Я говорил маме, что нам нужно ее отблагодарить, но она только рукой махнула: мол, всё уже схвачено. А тётя Лены, та самая уборщица, на этаже встретила нас улыбкой — хотя даже улыбалась она сурово — и показала, куда именно идти «к Артёму». Когда он, наконец, показался в конце коридора, я вскочил, будто через меня ток пропустили; мама еле успела схватить букет, иначе сшиб бы его на пол. Так и встретили Тёму: мама с букетом, я с открытым ртом. А сам Тёма в знакомом спортивном костюме замедлил шаг, как только увидел нас, хлопая большими черными глазами на бледном лице. — Привет. — Здравствуй, Тёма. Мы поприветствовали его почти одновременно, и мама с улыбкой протянула ему цветы. Тёма машинально принял их, и удивление сменилось смущением. — Спасибо… Не стоило. — Букет не нравится? — глядя в ее невинные глаза, даже человек с каменным сердцем не смог бы сказать «нет». — Нравится, конечно, — Тёма поспешно вдохнул свежий аромат, — очень красиво. И пахнет вкусно. — Слава выбирал, — мама кивнула в мою сторону, и я неловко улыбнулся: да, я измерил шагами весь цветочный магазин, по десять раз подойдя к каждому букету, придирчиво выбирая, так что продавщица уже почти махнула на меня рукой, обслуживая других покупателей и относясь ко мне как к предмету местного интерьера. Однако в конце концов я остановился на композиции из роз, гербер и хризантем ярких солнечных оттенков. После белых больничных стен — подходящая смена атмосферы. — Спасибо, — повторил Тёма, подняв глаза на меня. Он хотел сказать что-то еще, но это что-то, вероятно, не должно было достигнуть маминых ушей. Или он так же не мог подобрать слова, как и я. — Голодный? — спросил я, извлекая из сумки яблоко. Тёма взял и его, покачав головой: — Пока нет. Спасибо. Потом съем. — Как ты себя чувствуешь? — Порядок, — он улыбнулся, — даже самому удивительно. А как вы узнали, что я здесь? Я замялся, а мама развела руками: мол, само собой получилось. — Догадались. Тёма фыркнул, тыкаясь носом в букет. По коридору прошли врачи, и мы потеснились, чтобы пропустить их, — а потом мама увлекла нас в сторону лифта: — Тёма и так здесь целый день, к чему еще задерживаться. — За тобой приедут? — поинтересовался я, пока мы ждали лифта. — Такси вызову. — Я сам тебя отвезу. — Не надо… — Надо, — видимо, я ответил достаточно твердо для того, чтобы Тёма мне не возражал. Мама одобрительно кивнула: — Конечно, отвезет. Тёма, ну какие такси после больницы. Он переводил взгляд с нее на меня, все еще слегка растерянный, и мне хотелось обнять его и прошептать, что всё будет хорошо. Может, не всегда. Но будет. На парковке мама погладила его по плечу: — Тёма, теперь отдыхай и восстанавливайся. Слава поможет, чем сможет, а я на днях передам тебе мой фирменный пирог. Его нужно есть свежим и горячим: как испеку, Слава привезет, вместо курьера. — Вы так заботитесь обо мне… Спасибо, — пробормотал Тёма, — мне очень приятно. — Уж надеюсь! Я еще рассчитываю сходить с тобой в театр, так что не подкачай. Думаю, ты порекомендуешь мне достойный спектакль. Садиться в машину с нами она отказалась: — Я на такси. А ты вези Тёму, ему надо домой поскорее. Тёма, про театр не забудь, — крикнула она напоследок, уже когда я тронулся с места. Букет лежал на заднем сидении, а мой пассажир вертел в руках зеленое яблоко, уже отполированное до блеска. — Тёма, — сказал было я, когда мы ехали по центральной улице; а он одновременно произнес: — Нечестно. Маму в игру берешь. — Честно. Она ведь тоже за тебя переживает. Тёма… она вдова и знает, каково это — терять любимого человека. Мы с ней знаем. И я понял, что не хочу терять его, когда он жив. — У меня целая куча вопросов, — помолчав, ответил он, — так что буду задавать их в случайном порядке, и лучше бы тебе отвечать откровенно. — Я с тобой и так откровенен. Даже, помнится, по шапке получил за это. — Слава… Ты же понял, к чему я тогда все это сказал. — Да. И у меня на сей счет своя точка зрения; хотелось бы, чтобы ты с ней считался. — То есть, я для тебя — любимый человек? — черные глаза отражались в зеркале заднего вида, и я старался фокусироваться не на них, а на дороге. Все равно скоро доедем до его дома. Тогда и посмотрю. — Да. Ты для меня любимый человек. — Прямо так, — он вновь уткнулся взглядом в яблоко. — Прямо так. Я еще со второй встречи начал в тебя влюбляться. И не просто так предложил тебе серьезные отношения. Кстати, по-прежнему предлагаю. — Даже маме рассказал?.. — Она сразу догадалась. А потом я рассказал, да. Что ты мне очень нравишься и что я хочу быть с тобой. — И… что она ответила? — голос его звучал тихо и неуверенно, и я снова боролся с желанием обнять его. Вот прямо сейчас остановиться на обочине — и обнять. — Что я тоже тебе нравлюсь. — О, — выдохнул Тёма; яблоко скрипнуло в его руках. — Интересно, она права? — А то ты не знаешь. — Скажи, чтобы знал. Я завернул к нему во двор, припарковался на пустом месте, расстегнул ремень безопасности и только тогда позволил себе развернуться к нему и внимательно посмотреть в темные глаза. А он кивнул и грустно улыбнулся. — Нравишься, Слава. Поэтому я и не хотел, чтобы мы продолжали: у меня вся эта история с лечением продлится с переменным успехом; я понятия не имею, сколько еще проживу, но мы оба знаем, что недолго. — Ничего мы не знаем, Тёма. Вот, например, ты можешь быть уверен, что завтра мне сосулька на голову не упадет и я коньки не отброшу? — Конечно, могу. Тепло уже. Снег давно растаял. — Ладно, замени сосульку на плохо лежащий кирпич. Или, скажем, по неосторожности съеду ночью в кювет и сверну себе шею. Или захочу пить, а вода не в то горло попадет. Я знаешь сколько сценариев придумать могу? — Не сомневаюсь, — Тёма хихикнул, — у тебя, оказывается, богатая фантазия. — Ты и не представляешь, насколько. Поэтому не надо мне рассказывать про то, когда и как ты собираешься ноги протягивать. А лучше вообще не собирайся: когда это случится с нами, тогда и случится. Ну, а сейчас я хочу находиться рядом с тобой, сколько бы нам ни было отведено времени. И ужин тебе хочу приготовить: в багажнике продукты, и надо бы их побыстрее пустить в дело, пока не испортились. — Такой упрямый, — в черных глазах играли искорки, а с бледно-розовых губ уже не сходила улыбка. — Хорошо… Будем считать, я обо всем предупредил, а дальше на твой страх и риск. Пойдем готовить. Что там у тебя? Я молча удивлялся его бодрости: и когда он взлетал по лестнице, и когда искал вазу, наполнял ее водой и выбирал место для букета; и когда шустро распаковывал сумки, и когда распределял обязанности по приготовлению куриного супа с овощами. Не выдержав, озвучил: — Тёма, ты прекрасно держишься, но не лучше ли отдохнуть? Я справлюсь. — Да я нормально себя чувствую. Мне может стать плохо завтра-послезавтра, такой вот замедленный эффект. Поэтому я и попросил взять паузу в занятиях. — А я на удалёнке всю неделю. Ты не против, если я у тебя побуду? Ноутбук со мной. Я понимал, что навязываюсь, но оставить его одного сейчас просто не мог. А Тёма пожал плечами, не отрываясь от нарезки овощей: — Побудь. Только я сам не знаю, как у меня всё будет проходить… А ты ведь такой — начнешь от работы отвлекаться. — Переживут, — твердо ответил я — и задал вопрос, который давно хотел задать, — Тёма, неужели только мы с мамой знали, что ты в больнице? А родители? Друзья?.. — Родители вообще про рак не знают, — он закрыл крышку кастрюли и повернулся ко мне, — я принял решение не говорить им до последнего: все равно ничего не смогут изменить, а волноваться начнут так, что, чего доброго, сами заболеют. По этой же причине и друзьям не сказал. Чем дольше я буду с этим жить, тем дольше они будут переживать — а зачем мне обрекать на постоянную тревогу близких людей? Конечно, полностью скрыть свое состояние невозможно… Они думают, что у меня язва желудка. Такой вот компромисс с совестью. Наконец-то я поддался порыву и привлек его к себе: он легко пошел в мои объятия, положив руки мне на спину, а я скользил ладонями по выделяющимся ребрам под хлопчатобумажной тканью спортивного костюма, по тонкой шее и коротко стриженому затылку. — Тёма, я люблю тебя, — прошептал я, поглаживая острую скулу, — ты не представляешь, как мне это ценно… то, что ты решил со мной поделиться. И я искренне надеюсь, что ты и дальше будешь делиться со мной всем, что у тебя на сердце, даже если это тяжело. Потому что я с тобой не из жалости. Потому что помогать любимым людям всегда в радость. Он крепко стиснул меня в ответ, а потом отстранился, чтобы посмотреть мне в глаза, чуть запрокинув голову: — А у меня не было вариантов не поделиться, потому что ты все равно сложил бы два и два: нашу встречу в онкоцентре и послеоперационный шрам. Его же больше никто, кроме тебя, не видел, — Тёма усмехнулся, — с начала лечения я больше ни перед кем не раздевался. — Вот и нечего, — я поцеловал его в лоб, — сам же сказал, что нравлюсь тебе; назад эти слова уже не возьмешь. — И не собираюсь: ты сам окончательно решил в это всё ввязаться. А секс с тобой мне тоже нравится. Раз сегодня останешься на ночь… — Останусь, — поспешно заявил я, — и не ради секса. Конечно, ради него тоже… — Конечно, — Тёма рассмеялся, — хотя не факт, что я сегодня буду готов им заниматься. — Если ты не будешь, я тоже не буду, — пообещал я, и смех его стал еще громче: — Да ну! Следующий день прошел удивительно тихо и мирно. Тёма работал за своим компьютером, я — за своим; плохо ему было только утром, но отдых и таблетки возымели эффект, так что после обеда он снова казался огурцом. И я восхищался им. Сам же я пораньше разгреб работу: теплый, ясный, искрящийся день так и манил на улицу. Через квартал от дома Тёмы начинался парк, разбитый вдоль берега реки, и мы неспешно добрались до высокого берега, поросшего ослепительно зеленой травой и пушистыми одуванчиками. Разостлав плотный коврик для пикника, мы уселись на границе тени деревьев и полосы идущего к закату солнца. Тёма хрустел яблоком, а я смотрел на широкую в этом месте реку, казавшуюся медленной и величавой, несущую свои сияющие в последних лучах дня воды на север. — Тёма, приедешь к нам в гости? Может, из-за заката, может, и-за улыбки, а только его лицо не казалось уже таким бледным. И выражение его стало спокойнее. — Приеду. Когда? — Когда угодно. Когда сам будешь готов. — Давай в конце недели, если самочувствие будет в норме. Твоя мама не против? — Она больше всех за. Ты уже понял, что она общительная — а с тех пор, как папа умер, живет одна. Поэтому с удовольствием принимает гостей. Ну, а раз уж ты теперь мой парень, мама хотела бы не только по театрам с тобой ходить, благо живете в одном городе. — Когда пройду этот курс химии, отметим: я вас обоих приглашу в приличный ресторан. Сам, правда, уже сто лет местные рестораны не посещал, так что придется выбирать наугад… С друзьями не ходим, а звать некого: не помню, когда в последний раз был на свидании. И встречался с кем-нибудь. — Да… у меня тоже давно не было постоянного партнера. Я очень рад, что мне повезло встретить тебя. — Ну, повезло или нет, это ты еще посмотришь, — Тёма усмехнулся и улегся спиной на коврик, подложив руки под голову и глядя на жемчужно-золотые облака, вытянувшиеся в ровную линию над горизонтом. — Знаешь, меня еще никто из бывших не знакомил с родителями. Это для меня просто вау… Мои, кстати, не в курсе. — Я понимаю. Не всегда просто таким делиться. — Не хочу добавлять им тревог. Мне от такого признания не стало бы лучше: все равно никогда раньше не было настолько серьезных отношений, чтобы кто-то предлагал «вместе до конца». А они бы переживали. Всё думал, может, когда-нибудь вырасту настолько, чтобы сказать. Но вот что вместо этого вышло… Теперь, получается, вообще ни о чем не говорю, — он тихо вздохнул, — с одной стороны, не очень честно по отношению к ним. С другой стороны, они и так успеют хлебнуть горя. Так зачем торопить события. — Тёма, ну, сейчас ты знаешь, что со мной можешь говорить о чем угодно, не пытаясь щадить мою хрупкую психику. Моей хрупкой психике хуже будет, если ты начнешь замалчивать свои проблемы и сомнения. И… кстати, с мамой тоже. Она всегда поймет и поддержит. Тебе не нужно пытаться со всем справляться одному. — Я обязательно приду к вам в гости, так ей и передай, — он повернулся ко мне, слегка щурясь от падающих ему на лицо лучей, — с удовольствием познакомлюсь с ней получше. Мне было интересно тогда… в первую встречу. Теперь будет еще интереснее. Улыбнувшись ему в ответ, я вдохнул весенний ветер полной грудью: пахло свежей травой, яблоневым цветом и рекой. Повинуясь ребяческому порыву, я сорвал одуванчик и поднес его прямо под нос Тёме: тот понюхал и поморщился, но так и не чихнул. А кончик его носа теперь был в желтой пыльце, которую я хотел сцеловать с его кожи. — И еще, — он забрал у меня одуванчик и теперь вертел его в тонких пальцах, — я тоже хотел сказать, что люблю тебя. Ветер внезапно переменил направление и подул прямо с реки, сырой и холодный; порыв его чуть не вырвал цветок из рук Тёмы, а сам он сел на коврике и поежился. Я вскочил и подал ему руку: — Домой? Холодает… И мне есть что тебе ответить, Тёма. Майский закат светил прямо в глаза на обратном пути, так что идти приходилось чуть ли не на ощупь, но Тёма знал дорогу, и я следовал за ним, рядом, как того и желал. Допустим, я не мог заглянуть в будущее и узнать, будем ли мы вместе до конца — зато я знал, что останусь с ним, пока он от души, искренне этого хочет. Пока он любит меня.