Вместе до конца

— Осторожно, ступеньки скользкие, — я придерживал маму за локоть левой руки, а правой она крепко вцепилась в перила, — вчера снег подтаял, а ночью опять ударили морозы. — Давай на обратном пути заедем в спорттовары, — она, наконец, преодолела верхнюю ступеньку и вздохнула с облегчением, — куплю себе ледоступы. — Проще уж сразу альпинистские кошки, — я посмотрел на чёрный бугристый лёд внизу возле тротуара, — погодка шепчет. Мартовская температура бешено скакала, будто первый весенний месяц страдал лихорадкой: то теплынь такая, что куртку скидываешь и подставляешь изголодавшееся по теплу и свету лицо ярким солнечным лучам — а то морозы прихватят, каких и на Крещение не было. В тот судьбоносный день столбик термометра опустился чуть ниже нуля, солнце скрылось за облаками, а среди домов уныло завывал холодный ветер, принесший, однако, запахи оттаявшей земли и молодой травы. Я специально приехал к маме накануне, чтобы отвезти ее на регулярную маммографию в районный онкоцентр, где работал лучший, по ее словам, маммолог. — Надеюсь, все пройдет быстро и я тебя не задержу, — говорила она, когда мы поднимались на нужный этаж, взяв направление, — хотя в прошлый раз, помню, я тоже была по записи, а все равно очередь образовалась. — Да ты не торопись. Зато пройдешь диспансеризацию — и снова на год свободна; главное, чтобы все было в порядке. — И то верно. Ну, завтра я все равно в нашу поликлинику иду, так что везти меня не придется. Ты сегодня домой? — Либо сегодня вечером, либо завтра утром, посмотрим по пробкам. Мама, как обычно, уговаривала меня остаться подольше, а я, как обычно, прокручивал в голове свое расписание. Когда ее вызвали в кабинет, я направился в маленький, но удивительно уютный для такого места кафетерий, чтобы скоротать время за чашечкой чего-нибудь горячего. А то сделал всего несколько десятков шагов от парковки, но ветер успел меня поморозить. То ли этот ветер все еще гулял в голове, то ли задумался о чем-то своем, но на подходе к прилавку я умудрился зацепить плечом человека, которого лишь в тот миг и заметил. Как назло, человек уже шел от прилавка с бумажным стаканчиком в руке — и жидкость из этого стаканчика тотчас переместилась на пол. Хорошо, что не на этого человека. И не на меня. — Простите, бога ради, — воскликнул я, засуетившись, — я вам всё куплю… Наконец, я взглянул на него. Молодой парень, может, слегка за двадцать, невысокий и худенький, в простом спортивном костюме серого цвета. Короткая стрижка, острые черты лица, бледная кожа — а темно-карие глаза, на ее фоне кажущиеся почти черными, моргали, удивленно глядя на меня. — Да ничего страшного… — Как хорошо, что я вас не облил… нет, конечно, ничего хорошего во всей этой дурацкой ситуации, просто я что-то замечтался, — продолжал тараторить я, подойдя к прилавку, — не смотрел перед собой… Что вы будете? Сэндвич? Десерт? Шоколадку? — Просто ромашковый чай, — тонкие губы приоткрылись, обнажив ровный ряд белых зубов, — и выбрали же вы место для мечтаний. — Да у меня это не от места зависит, — я уже было обрадовался, что парень на меня не сердится, но тут же осекся, поймав на себе грозный взгляд появившейся на месте преступления уборщицы. — Ох… извините. Та ничего не ответила и молча принялась за работу, периодически стреляя глазами в мою сторону, а я быстро взял ромашковый чай для него и кофе для себя — и отошел к столику, за который мы вместе и уселись. — Вячеслав, — я протянул ему руку, но тут же сообразил, что такому молодому парню вряд ли комфортна излишняя официальность, — то есть, Слава. — Артём, — он ответил рукопожатием, и улыбка озарила его лицо, так что оно уже не казалось бледным, — то есть, Тёма. Может, это всё ромашковый чай, да только мы разговаривали так, словно встретились старые знакомые — хотя ровным счетом ничего не знали друг о друге. Ну, до тех пор, пока не начали беседу. А начали мы ее сразу, без следа неловкости первого столкновения. Если не считать убойных взглядов уборщицы. Что ж, имела право… Тёма жил здесь, работал на фрилансе преподавателем английского языка и переводчиком, иногда ездил в столицу, если нужно было переводить на переговорах и выставках. Когда он узнал — а он узнал очень быстро, — что мы с мамой собираемся в местный театр на следующей неделе, он сокрушенно воскликнул: — Вот так всегда! На то, что под боком, мы вечно не находим времени. Люди из Москвы сюда ехать собираются, — а я здесь буквально в двух шагах, и вместо того, чтобы регулярно ходить на спектакли, занимаюсь непонятно чем… Я собрался ехать из Москвы ради мамы — разумеется, в столице хватало своих театров, и из-за провинциального спектакля я бы просто так не сорвался с места. И если бы я не успел немного узнать этого молодого парня в спортивном костюме, я бы искренне удивился тому, что он оказался театралом. — А почему бы тебе не сходить в этот раз? — предложил я. Мы сразу перешли на «ты». — Так билеты давно распроданы. Он же камерный. И вообще, здесь лучше все покупать заранее: театров в городе мало, а желающих хватает. — Ух ты, — вот теперь я удивился. — А ты думал, мы здесь такие дикие? — он искренне веселился, и мне это искренне нравилось. — Вовсе нет. Я, например, очень люблю местного «Гамлета», правда, и на этом спектакле давно не был… Да, вот ты сейчас подумаешь, что мы и впрямь бескультурные и только разглагольствовать горазды. Я бы так не подумал уже на втором предложении, что он произнес с начала нашего знакомства. — Сейчас, — напустив на себя загадочный вид, я разблокировал телефон и открыл сайт театра. «Гамлет» через две недели. Отлично, билеты еще есть. — Сводить маму, как думаешь? — я показал ему страницу, и он воодушевленно закивал. — Веди, даже не думай. Если она у тебя любит театр, ей точно понравится. — Пойдем с нами, — выпалил я. Нет, это точно всё ромашковый чай. Хоть я его и не пил. — С вами? — темные глаза, кажется, стали еще больше, а бледно-розовые губы округлились. — Конечно! Ты же подсказал мне этот спектакль, так что имеешь право, — я старался говорить уверенно, чтобы он не заметил отсутствия логической связи в моей речи, — а мама у меня хороший собеседник, общительная — но в меру, вовсе не навязчивая. С ней можно будет после спектакля все обсудить. И со мной тоже, конечно. Боже, что я несу… Но язык продолжал говорить сам собой. — Если с нами не пойдешь, опять отложишь до лучших времен. А так уже не отмажешься, когда договоримся. Все стороны в выигрыше. Тёма снова улыбался, и я решил, что все правильно сказал: даже если бред — он улыбается. — А вам-то с мамой какой выигрыш от моей компании? — Шутишь? Ты мой первый знакомый знаток местных театров. — Так уж и знаток! И неужели у твоей мамы таких знакомых нет? — Таких точно нет, — пробормотал я, и он уже рассмеялся, не сдерживаясь. — Хорошо. Давай, — взяв свой телефон со стола, Тёма открыл сайт театра и принялся рассматривать доступные даты. — Когда? Договорившись со мной о времени, он приступил к бронированию, а я хотел было остановить его и сказать, что приглашаю — в качестве извинения за чай и благодарности за наводку, — но не смог. И так, наверное, чересчур. Поэтому я, в свою очередь, купил билеты на соседние места нам с мамой, — которая позвонила сразу же после оплаты. — Освободилась, — пояснил я, поднимаясь из-за стола, — сейчас отвезу ее в нашу поликлинику, у нее как раз следующий врач. Диспансеризация. — А-а-а, хорошо, — мне показалось, что Тёма вздохнул с облегчением, — тогда встретимся через две недели на «Гамлете»? Две недели? Ох… — Возможно, раньше. Тёма вопросительно посмотрел на меня, и я заговорщицки шепнул: — Английский. Нет времени объяснять. Дай телефон. Он, не сводя с меня взгляда, протянул было мне мобильник — но вовремя сообразил и прыснул со смеху. Мы обменялись номерами, распрощались, и я рванул к кабинету маммографии, чуть не поскользнувшись на мокром полу под тот же недобрый прищур уборщицы. Когда мы ехали в поликлинику, мысли блуждали где-то в серых облаках, через которые пыталось пробиться мартовское солнце. Я позвал едва знакомого парня в театр со мной и с моей мамой. Кто вообще так делает? — Мам, мы идем в театр, — сообщил я, останавливаясь на светофоре. — Я вроде как в курсе, — она удивленно взглянула на меня, — даже платье подобрала. — В смысле, через две недели мы тоже идем в театр. На «Гамлета». — О, а вот тут я не в курсе. Что за приятные сюрпризы? Я вкратце рассказал ей о встрече, спровоцированной моей невнимательностью и ромашковым чаем. О том, что в этом провинциальном городе есть театральные знатоки. О том, что билеты раскупаются, как горячие пирожки… — Тёма тоже маму привез? — поинтересовалась она. А я не знал. Мы встретились в онкоцентре, но ни разу за все время нашего краткого знакомства разговор не зашел о болезнях. Только о городе, театре, английском… Ладно. Зато у меня есть его телефон. И договоренность о следующей встрече. Я позвонил ему через день, уже из Москвы. — Тёма, такое дело… В общем, мне нужен преподаватель английского. Как поговорил с тобой, так и вспомнил, что давно планировал. Видимо, наша встреча стала мне знаком собраться и заняться, наконец, языком, не откладывая в долгий ящик. — А, так вот что за большой секрет, — он улыбался в трубку, и я прямо видел, как блестят его темные глаза, озаряя лицо, — буду только рад. Есть конкретная задача? — Надо улучшить деловой английский. Я регулярно общаюсь с поставщиками, а скоро начнется целая серия переговоров, к которым хочу капитально подготовиться, чтобы не ударить лицом в грязь. — Достойная цель. Как часто хочешь заниматься? — Пока не думал, но пару раз в неделю точно. Если смогу выкроить больше времени, то чаще, — я вздохнул, понимая, как это будет сложно. — И еще… у меня дополнительная просьба. — Интригуешь. — Ничего такого, но… Я знаю, что ты всё ведешь на удалёнке. Просто я такой человек: лучше усваиваю информацию при личных встречах. Даже тренинги всегда выбирал в очном формате, хотя в программе никакой разницы. Может, у тебя получится хотя бы иногда, раз в неделю в выходной, находить время для занятий офлайн? Например, в кафе. Заодно угощу тебя ромашковым чаем. — Неужели каждую неделю будешь ездить из Москвы? — Я и так езжу маму навещать. Я немного кривил душой: маму навещал вовсе не каждую неделю. И мне было стыдно. — А-а-а… Тогда, думаю, можно устроить. Для начала мы договорились о двух занятиях в неделю: одно — онлайн вечером в будний день, другой — офлайн днем в выходной. И вновь увидев его худенькое улыбчивое лицо, на сей раз в веб-камере, я понял, что все сделал правильно. Мне нравилось смотреть на него и разговаривать с ним. На каком угодно языке. После спектакля мама надела ледоступы в гардеробной и критически оглядела себя в зеркало: — Хоть какое красивое платье надень, а эти накладные шипы на обуви всё портят. — Так мы все равно на машине. — До машины еще дойти надо, желательно, сохранив лицо. В буквальном смысле. — Ты завтра с утра обратно? — поинтересовалась она, когда мы осторожно пробирались по парковке. Ледоступы оказались хорошей идеей. Я сам чуть было не поскользнулся, так что маме пришлось хватать меня под локоть. — Я завтра на английский. Здесь. Помнишь, я говорил тебе, что собираюсь заняться им вплотную — ну вот, собрался. — Да неужели ты будешь сюда ездить? — мама остановилась у машины, удивленно глядя на меня, — что, в Москве все языковые школы разом закрылись? — Я не в школу, а к частному репетитору. Помнишь Тёму, с которым мы на следующей неделе в театр идем? Мы договорились в будни заниматься онлайн, а раз в неделю в выходной — офлайн. — А! Помню, как такое не запомнить, — я открыл ей дверь, и она шмыгнула в машину, потирая руки то ли от холода, то ли от нетерпения, — фотка есть? — Ты что, откуда, — я делал вид, что рассматривал слегка покрасневший от холода (от чего же еще) кончик носа в зеркало заднего вида, — мы ведь только раз виделись в реале. — Ну и что? У него же наверняка есть соцсети. Как его полностью? — мама уже схватилась за телефон. — Да не знаю, — салон чуть прогрелся, и я тихонько тронулся с места, — или ты думаешь, я у него паспортные данные потребовал, прежде чем договориться о занятиях? К чему такая спешка? Через неделю в театре встретитесь. Только, прошу, не спрашивай у него ФИО при знакомстве, а то подумает, будто ты неадекватная. Я уже успел дать тебе положительную характеристику, так что не подставь меня. — Ты ж моя деточка! Положительную характеристику он мне дал… Век помнить буду! — Ну, мам, я серьезно. Познакомимся поближе, будут и соцсети, и фамилия… Правда, до сих пор не понимаю, зачем тебе эта информация. — Не понимает, ага. Я вздохнул: спорить с мамой бесполезно. Конечно, она все понимала. И я тоже понимал. На следующий день мы встретились у Тёмы дома. — Удобно, конечно, — он поспешил развеять мои сомнения, когда мы договаривались о месте занятий, — я же и раньше репетиторствовал. У меня так получилось: когда учился на инязе, ездил домой к ученикам. После выпуска пошел работать в школу английского и параллельно принимал учеников уже у себя дома. Вскоре понял, что на частных уроках зарабатываю больше, а когда все повально начали преподавать по Скайпу, круг клиентов расширился, и я перешел на фриланс. Теперь люди в большинстве случаев экономят свое время и предпочитают заниматься удалённо, но я помню старые добрые времена. Тёма жил в старой пятиэтажке в тихом зеленом районе недалеко от центра города; окно комнаты, в которой нам предстояло заниматься, выходило на солнечную сторону, и снова расщедрившееся мартовское солнце било сквозь бежевые занавески, заливая светом стол с учебниками, словарями и письменными принадлежностями. — Мой уголок прошлого десятилетия, — улыбнулся Тёма, велев мне присесть, — учебные материалы меняются, атмосфера остается. — Прямо уж десятилетия? Сколько тебе лет? — Двадцать семь. Ты имеешь дело с опытным преподавателем, так что не переживай. Я и не думал переживать по этому поводу: мне с первого занятия понравилось, как он ведет урок и как я усваиваю информацию с его подачи. Скорее, меня удивил его возраст. Тёма выглядел если не как студент, то как вчерашний выпускник вуза. — Чай или кофе? — он тем временем направился в сторону кухни. — Что себе сделаешь, то и мне, я всё пью. Эх, надо было мне хотя бы печенья купить, — я вслух корил себя за несообразительность: сам сказал ему, когда предлагал встретиться в кафе, что угощу его чем-нибудь. В итоге он меня угощает. — Одно дело — попивать чаёк во время занятий, другое дело — хрумкать печенья. Не будешь же ты с набитым ртом тренироваться вести переговоры. — А что? Стану крутым, как Демосфен. — Представляю Демосфена с печеньками, — Тёма смеялся заразительно, вскидывая острый подбородок, а черные глаза блестели, отражая солнечные лучики. — Значит, в кои-то веки будешь чаще приезжать, — многозначительно сказала мама, когда я заглянул к ней поужинать перед отправлением обратно в Москву. Я уже говорил, что мне было стыдно? Вроде Подмосковье, не какой-то отдаленный регион, а вроде и времени вечно не хватает, чтобы заезжать к маме почаще… Хотя надо бы. Это я и сам понимал. — Да работа, — оправдывался я, — и дорога эта сколько времени съедает… Ну, а теперь приходится: решил учиться — значит, буду учиться. — Похвальное стремление к знаниям, — с серьезным видом кивнула она. И к культуре, заметила она неделю спустя, когда мы втроем сходили на «Гамлета». Я нервничал так, как на свиданиях не нервничал. Сам от себя такого не ожидал. Хотя меня можно было понять: я знакомил парня, который мне нравится, со своей мамой. Причем парень этот понятия не имел, что он мне нравится. Но мне очень хотелось, чтобы он понравился маме и чтобы она понравилась ему. Поэтому в тот вечер я был идеальным образчиком неловкости: говорил и смеялся невпопад, случайно толкнул Артёма плечом (ему не привыкать) и наступил маме на ногу. А Тёма еще так хорошо выглядел… Ему шли и спортивный костюм, в котором я встретил его впервые, и простые джинсы с футболкой, в которых он встретил меня дома: в такой одежде он казался очень юным и домашним. Теперь в костюме-двойке и водолазке Тёма смотрелся не слишком официально, но чертовски элегантно и в то же время мило. Его искренняя улыбка покорила маму с первого взгляда. По крайней мере, я на это надеялся. В антракте она купила нам всем чай с пирожными; он, конечно, пытался отказаться из скромности — но разве с моей мамой поскромничаешь… А я одновременно радовался и огорчался: получается, она угостила его раньше, чем я. На выходе из театра мама вовлекла его в обсуждение спектакля, а я шел рядом и слушал, не вмешиваясь, улыбаясь своим мыслям. — А тебе понравилось, Слава? — спросил, наконец, он, когда мы вышли на парковку и мама умолкла, кутаясь в шарф. «Лучший спектакль в моей жизни», — чуть было не ответил я, но вовремя спохватился. — Я в восторге. Этот спектакль даст фору тем, что ставят в столичных театрах. Спасибо тебе за рекомендацию. Тёма улыбнулся, а мама заметила: — Теперь твоя очередь найти что-нибудь хорошее в Москве и позвать Тёму. А мне сказала, когда мы приехали домой: — Очень хороший мальчик. Но какой же он худенький… Что у него? Я по-прежнему не имел понятия. Я по-прежнему предпочитал не задавать этот вопрос себе и, тем более, ему. Хотя факт оставался фактом: мы познакомились в онкоцентре. В следующий визит, пока он ходил за чаем, я обратил внимание на фотографию у него на комоде среди стопок книг: Тёма в центре, женщина с его улыбкой справа и мужчина с его глазами слева. Все веселы, а Тёма держит в руках торт со свечками. Сколько свечек — на фотографии не было видно. Зато было видно, что, хоть он и не был здоровяком или пухляшом, но, по крайней мере, щёчки у него имелись. Такие, которые приятно потрепать. Сейчас у него острые скулы и подбородок. Мне очень нравилось его лицо. Но мама права: он и правда слишком худенький. Чересчур для двадцатисемилетнего парня. По возвращении он увидел мой заинтересованный взгляд и пояснил: — Это мама и папа. Отмечаем мой первый четвертак. Значит, с тех пор прошло всего два года. Его родители жили в этом же районе, но в деревне, в частном доме, и он регулярно навещал их. — Они не очень любят оставаться в городе, а прогулки в лес предпочитают театрам, — рассказывал Тёма, — для меня это тоже смена декораций. Ты, наверное, редко на природу выбираешься. — В лесу я один точно заблужусь. Если и пойду, то только с тобой, чтобы ты мне дорогу показывал, — я попытался рассмеяться, но вышло все равно серьезно. — Ладно, — он тоже ответил серьезно, — как потеплеет, выберемся. А в июне можно ходить за земляникой: я покажу тебе тайные полянки, если никому не сдашь адреса-пароли-явки. — Обожаю землянику, — я не сдал бы даже за деньги. Тёма покажет мне тайные полянки, когда мы пойдем в лес вдвоем. Вдвоем же? Даже если я скептически относился ко всей этой природе с клещами и прочими прелестями дикой жизни, мозг быстро нарисовал картину «Тёма и Слава на земляничной поляне» — и от скепсиса не осталось следа. Он нравился мне. Как человек, как парень, как преподаватель. С ним я делал успехи — видимо, потому что мне нравилось беседовать с ним на каком угодно языке. С ним я чувствовал себя культурным человеком: я за последний год столько не ходил по театрам, музеям и выставкам, как за месяц с ним. Он признался мне в том же. С ним мне было легко и хорошо. Только один вопрос лежал грузом на душе, но я ни за что не решился бы задать его Тёме. И это был даже не вопрос о его ориентации и о том, нравлюсь ли я ему в этом смысле. Если нет — переживу; в конце концов, наша дружба сама по себе дорогого стоила, пусть я и надеялся на большее. Просто, коль скоро он болен, я хотел бы чем-нибудь ему помочь. Однако спрашивать такое — верх бестактности. Тёма, может, и не обидится — но к чему вызывать у него негативные эмоции? Мне хотелось, чтобы он всегда улыбался так, как обычно улыбался мне. В ту субботу я явился не с пустыми руками, а на занятии похвастался успешно проведенными переговорами: — Представляешь, даже не замечал, что говорю по-английски. Мне и слова не приходилось подбирать: они сами подбирались! Ты творишь чудеса. — Вот молодец! — Тёма просиял, — это ты творишь чудеса. Редко попадаются такие прилежные ученики. В честь такого дела он угостил меня шоколадкой, твердой и горькой, как я любил. Пока кусочки плитки медленно таяли во рту, я изображал из себя Демосфена, а Тёма так тепло мне улыбался, что я готов был растаять быстрее любой шоколадки. Подарок прожигал карман. Я не знал, какой момент выбрать — в итоге дотянул до самого прощания. — Ты в Москву? — Нет, я пока здесь. Сейчас еду за мамой, обещал отвезти ее в магазин после наших занятий. — Привет ей огромный. — Обязательно, — я мялся в коридоре, не зная, как красиво сформулировать — все слова остались дома, там, где я их готовил. Странно. А на переговорах сами с языка слетали… В итоге я просто полез в карман и вытащил подарочный сертификат. — Тёма, это тебе. Маленькая благодарность за неоценимую помощь. — Ух ты, спасибо! А что это? — он с любопытством рассматривал подарок. — Сертификат на билет в театр. Можешь купить любой. На любую дату. Видишь, тут сайт указан? Вот среди театров-партнеров и выберешь подходящий. — Здорово как! А это в Москве? — Не только, но самый богатый выбор, конечно, там. Можешь сказать мне, как определишься, — я переводил взгляд с сертификата на него и обратно, — если захочешь, с удовольствием схожу с тобой. Ну и отвезу тебя, конечно. Ничего подозрительного, повторял я про себя; просто у него нет машины, а мне не сложно подбросить его до Москвы. И обратно. — Свидание? — в глазах его играли лукавые искорки. Ну, если он так шутит, то и я могу пошутить. — Свидание, — кивнул я, как ни в чем не бывало. И всё равно прозвучало слишком торжественно для шутки. Тёма не отвечал и не отводил взгляда. Мне тоже не хотелось смотреть куда-то еще — только на него. Если бы мама не ждала, я бы еще целую вечность стоял в этом маленьком коридоре и наблюдал, как темнеют его глаза. — Ну? — наконец, сказал он. Это «ну» можно было расшифровать как угодно. Я расшифровал по-своему. Словно какое-то помутнение нашло: ни о чем не хотелось думать, тем более о последствиях. И когда я склонился к нему, чтобы поцеловать, Тёма закрыл глаза, одну руку положил мне на талию, другую на шею. От прохладных пальцев по коже бежали мурашки. А губы оказались теплыми, как весеннее солнце. — М-м-м, шоколад, — он довольно улыбнулся, когда мы отстранились друг от друга. Ах, да. Я тихо рассмеялся и поцеловал его в щеку. — Видишь, не зря угостил. — Совсем не зря. Как теперь уходить? Пора… Ждут. Мы снова молчали и стояли в коридоре, держась за руки, пока Тёма, наконец, не сказал: — Если сегодня не уезжаешь, может, зайдешь завтра? Я бы зашел, даже если бы уезжал. За рулем еще удавалось сосредоточиться по привычке, зато по магазинным залам я ходил, словно в трансе, не видя ничего перед собой и чудом умудряясь не натыкаться на полки. — Ты в порядке? — поинтересовалась мама на обратном пути. — В полном. Более чем. — А не заболел ли ты часом? Может, не поедешь сегодня? — Не поеду… я завтра к Тёме должен зайти. — У вас что, два дня подряд занятия? Я неопределенно кивнул, и мама приподняла брови: — Смотри, не перетрудись. Ночью я почти не спал, ворочаясь с боку на бок, вспоминая вкус его губ и ощущение тонких прохладных пальцев, что я сжимал в своей руке. У мамы дома хранилась только моя повседневная одежда: эх, не быть мне образцом элегантности на нашем первом настоящем свидании… Не в театр идем, конечно. Но очень уж хотелось произвести на него впечатление. Надеть костюм, на плечи набросить шерстяное пальто, а не эту видавшую виды куртку, и заявиться к нему если не с букетом цветов, то хоть с каким-нибудь уместным подарком… В итоге я заявился в джинсах, толстовке, этой видавшей виды куртке и с упаковкой пирожных в руках. Тогда, в театре, ему вроде понравились такие. Когда Тёма в джинсах и футболке открыл мне дверь, я понял, как нелепы были фантазии о костюме. Так, как сейчас, я больше ему подходил. И, судя по радостной улыбке и долгому поцелую прямо с порога, он думал то же самое. Я увязался было за ним на кухню, куда он отправился с пирожными, но он прогнал меня в ванную мыть руки и, когда я вышел, ждал на диване. Без пирожных. Мы долго целовались, осторожно исследуя друг друга, трогая, запоминая. Когда Тёма забрался ко мне на колени и мы оба поняли, что продолжение будет — и будет прямо сейчас, — я задрал его футболку, чтобы погладить голое тело, а он, оторвавшись от меня на пару секунд, оперативно стащил ее с себя и снова приник к моим губам. На спине его можно было на ощупь пересчитать все позвонки и пораниться об острые лопатки, а кожа его, несмотря на наши пылкие объятия, все еще оставалась прохладной, и я скользил по ней ладонями без остановки, согревая. В ответ на дразнящее прикосновение к твердой бусинке соска он томно вздохнул, уперся руками мне в плечи и, прервав поцелуй, посмотрел на меня. Наконец-то на выступающих скулах заиграл румянец, а глаза стали еще больше и темнее, затягивая меня в черные омуты. Тёма облизнул губы и прошептал: — Да? — Да. Конечно, да. Что я еще мог ответить? Он стащил с меня толстовку и футболку, и после этого я осторожно подхватил его под поясницу, чтобы уложить на диван и стянуть с него джинсы. Остановился на секунду, когда окинул взглядом тонкое тело с выступающими ребрами, острыми темными сосками и розовым рубцом на худеньком животе. Конечно, от Тёмы не ускользнул мой взгляд. — Стрёмно? — тихо спросил он. Я покачал головой и погладил его по животу. — От операции, — Тёма вздохнул, — ну, ты, наверное, понимаешь. Учитывая, где мы познакомились. Я хотел сказать и сделать много разных вещей одновременно: хотел спросить, все ли у него в порядке сейчас, после операции, и что я могу для него сделать; хотел крепко прижать его к себе, так, чтобы он вздрогнул всем своим хрупким телом; хотел сказать что-то ободряющее, способное вызвать мою любимую искреннюю улыбку; хотел ласкать его так, чтобы он забыл обо всех тревогах и проблемах. Хотел быть рядом. Склонившись над ним, я нежно коснулся губами его плеча, шеи, подбородка, губ и прошептал: — Шрамы — это меньшее, что может меня испугать, — выпрямившись, я продемонстрировал ему старый след, оставшийся после удаления аппендикса. Да, меня не шрамы пугали. А Тёма улыбнулся: — Это я хорош… Нашел о чем говорить сейчас. Не сбил настрой? — Если я сниму джинсы, ты поймешь, что ничего не сбил. — Так снимай. Он уже согрелся и обнимал меня страстно — откуда и сила взялась в тонких руках, — а я осыпал его жаркими поцелуями, лаская везде, больше не думая о шрамах и обо всем остальном — только о том, что он сейчас со мной. Что наши с ним желания совпадают. — Хочешь меня? — выдохнул Тёма, подставляя поцелуям шею. У него такая тонкая кожа, что один лишь момент забвения — и вот уже будет готов засос. Я старался не забываться. По крайней мере, пока. — Безумно хочу, — честно признался я. — Неужели возбуждаю? А что, незаметно?.. — Еще как. — Хорошо, — он прильнул ко мне — и мы уже не разжимали объятий, пока тени от цветочных горшков на подоконнике с левой стороны не стали совсем длинными. — Может, по пирожному? — предложил я, поглаживая спину расположившегося у меня на груди Тёмы. — Или еще чему-нибудь? — Давай по пирожному, — промурлыкал он, приподнимая голову, глядя мне в глаза и лениво улыбаясь, — или еще чему-нибудь. — Чай поставлю, — я осторожно поднялся, укладывая его на диван, поднял сброшенный на пол плед и накрыл Тёму. Тот сладко потянулся, устраиваясь поудобнее. Пока вода закипала, я положил на тарелку пирожные, потом заварил первый попавшийся под руку фруктовый чай, потащил все это в комнату и поставил на журнальный столик рядом с диваном. А сам нырнул под плед к Тёме. — Спасибо, — после секса голос у него был ленивый, разморенный, с мурлыкающими нотками. Мне нравилось. — Да не за что, это ведь просто пирожные, — я подал ему чай, и он с наслаждением вдохнул аромат. — Я не про пирожные, а про секс. Было здорово, — Тёма сделал осторожный глоток, — со всеми этими процедурами уже и не помню, когда в последний раз им занимался. — Но теперь тебе получше? — осторожно спросил я, понятия не имея, насколько можно вторгаться в личное пространство по такому болезненному вопросу. Не про секс, а про «процедуры». — Как видишь, жив, — он подмигнул мне и потянулся за пирожным. — Это уж точно, ты сейчас был тем еще живчиком, — я последовал его примеру. Пирожные оказались очень и очень недурны. — Кстати, если у тебя диета какая-нибудь особая, говори. В следующий раз принесу что-то полезное. — Да всё можно, если осторожно. Не парься. Хотя насчет «осторожно» у меня есть что тебе сказать: мне нравится страстный секс. Понял? Это тебе на будущее. «На будущее» я услышал лучше всего — и расплылся в улыбке: — Какой ты распутный учитель. Совращаешь ученика. — Бедный мальчик, ты попал в дурную компанию, — вздохнул Тёма и, жмурясь от удовольствия, откусил еще кусочек, — тебе сколько лет? Я ведь до сих пор не знаю. — Тридцать. Юбилей ты пропустил, но есть шанс поздравить меня с днем рождения, который в июне. Про землянику помню. Наберешь мне полное лукошко в подарок. — Только если станешь идеальным учеником и достигнешь всех целей, что поставил перед собой в самом начале наших уроков. — Чуть-чуть все же оставлю на неопределенное будущее. Мне слишком нравится с тобой заниматься, и превосходить учителя я пока не планирую, — прикончив пирожное, я поцеловал Тёму в сладкие губы. — А когда у тебя день рождения? Надо думать уже сейчас, что может затмить лукошко земляники. — Сейчас точно не надо об этом думать. Он аж в январе. За это время зомби-апокалипсис успеет случиться, — Тёма облизнул губы и сделал последний глоток чая. — Вкусно как… Ты лучше не о следующем годе заботься, а о следующем занятии онлайн. И офлайн. Можешь еще пирожных принести. И если ты считаешь, что раз мы переспали, я буду делать тебе поблажки — ошибаешься. Я еще строже за тебя возьмусь. А я был совсем не против. В тот вечер я не поехал в Москву: эйфория не проходила, и я боялся замечтаться за рулем. Какое там допустимое содержание счастья в крови? Чтобы не рисковать, я решил переночевать у мамы. Понимал, конечно, что от ее зоркого взгляда не укрыться — но ничего не мог поделать со своим выражением лица. В покер мне точно никогда не играть. — Перебирайся уже в провинцию, — посоветовала мне мама, когда я отказался он ужина, но она все равно усадила меня за стол пить с ней чай за компанию, — не зря ведь ты все чаще здесь задерживаешься. Ты слишком мечтательный для столицы; наш тихий город тебе более под стать. — На пенсии точно переберусь, — пообещал я, — раньше — не уверен, но приму твой совет к сведению. — Как там Тёма? — она совершенно непринужденно сменила тему. — В порядке, привет тебе передает, — я широко улыбнулся, потом вздохнул, потом спрятался за своей любимой кружкой на пол-литра. — У вас все хорошо? — Пока не знаю… Мам, он все-таки болен, — вдруг выпалил я, — он сказал, что перенес операцию. Она спокойно и внимательно кивала, слушая меня, хотя в обычном случае хотя бы разок охнула. — Ты знаешь. — Учитывая, где вы познакомились, — пожала плечами она, — и я спрашивала у Лены из регистратуры, думала, может, он маму привозил. Нет, пациент — сам Зиновьев Артём. — Господи… Она что, всех пациентов в лицо знает? — Ну, там же несколько девочек по сменам, — «девочки» и «мальчики» по маминой версии — все, кто живет на свете меньше полувека, — и из сестринской тоже, и уборщица, тётя Лены, видела его в отделении. Знаешь, вот так разговоришься с ними… А это талант моей мамы: «разговориться». Она могла найти общий язык с кем угодно по поводу и без — и, как следствие, получить не всем доступную информацию. — Значит, когда мы встретились?.. — Он уже выписался. Правда, химию еще будут делать… Непросто мальчику приходится, но он держится молодцом. — Что у него? — слабо спросил я. — Рак желудка. — Как я могу ему помочь? — Так ты сам спроси. Авось чем-то и сможешь. — Он держится молодцом, это ты точно подметила. Молчит, как партизан. А расспрашивать про это дело — кому такое приятно… — Если у вас все будет хорошо, он и сам захочет с тобой поделиться. В любом случае, могу предположить, что людям всегда нужна моральная поддержка. И больным, и здоровым. — Кажется, мне она тоже не повредит, — признался я, забираясь с ногами на диван, — Тёма мне нравится. И думать о том, каково ему, невыносимо. Особенно теперь. — Вы… вместе? — она тоже отставила чай в сторону, вопросительно глядя на меня. — Пока непонятно… Но я бы очень хотел. — Почему-то я уверена, что всё получится. Ты ведь тоже ему нравишься. — Точно?.. — Зуб даю, — мама выглядела так уверенно, что ей всей душой хотелось верить, — со стороны виднее. Может, действительно виднее. Слова мамы дарили надежду. Может, из-за надежды я и напортачил.