Дожить до выпускного. Часть II

Не просто так детство считается самым волшебным периодом человеческого развития. Закономерные ограничения, которыми скована малышня, на ранних этапах жизни могут показаться непреодолимыми; особенно это касается завязывания шнурков или выполнения домашней работы. Но нет лучшего времени для человека, ещё не стеснённого строгой моралью и глядящего на новый мир впервые. Дети умеют подмечать то, что уже недоступно взрослым, они словно дышат совсем другим воздухом, слышат совсем другие звуки. И проблемы сильнее, чем уход пятилетнего мужа из игры в «дочки-матери», не существует. Шейла в этой игре всегда выбирала роль дочери, в то время как Диана предпочитала роль матери. Если мальчиков рядом с ними не находилось, на роль отца они звали Селену. Но играть с ней, как и с мальчиками, становилось просто невыносимо: Селена могла без предупреждения встать и уйти смотреть телевизор, или внезапно вспомнить, что ей хочется поесть хлеба, и она со всех ног неслась к няньке. И когда Диана кричала что-то наподобие: «Отцы не должны уходить из семьи в самый разгар игры!», она даже не подозревала, что озвучивала одну и острых тем мирового сообщества. В младшей школе заканчивались игры и начиналась адаптация к суровой реальности. Ванессу отдали в секцию по софтболу для самых маленьких с целью удерживать её неуёмную энергию. Когда софтбол сменился бейсболом, сбережений у семейства Мэй убавилось вдвое. Может быть, даже втрое. Тренера высасывали деньги с мощью кита, заглатывающего планктон, взамен на обещание сделать из Ванессы самую лучшую бейсболистку во Вселенной. Как выяснится позже, такие заявления были небезосновательны. В отличие от своей «жутко талантливой» сестры Шейлу на жизненном пути поджидали более тривиальные развлечения. Из яслей она принесла дружбу с Диной и Селеной, с которыми они оставались подругами до самой старшей школы. Сестёр Андерс их отец безалаберно сбросил на нянек, чем открыл им путь к лёгкой и разбалованной жизни. Ни Диана, ни Селена не увлекались ничем, кроме безделья. Диана периодически ныла о том, как устала от попыток няни облачить её в одежду для «хороших девочек». Белая блузка, юбка до колена и гольфы, которые носили другие девчонки из богатых семей, не вписывались в её обычный образ маленькой неформалки. Диана была из тех модниц, что предпочитали прозрачные сумочки с «Хеллоу Китти» (являющиеся шиком моды в то время), розовый блеск на губах и полосатые черно-розовые манжетки, как у старшеклассниц. Её это желание повзрослеть всегда казалось Шейле странным. Она не понимала, куда им спешить, если тут, прямо сейчас, всем и так было хорошо. — Как ты не понимаешь! — Диана говорила таким тоном, будто Шейла назвала её прозрачную сумку с кошачьей мордой полным шлаком. — Ты только представь, как будет круто, когда мы станем взрослыми! И мы можем ходить, куда захотим! — Мы и так ходим, куда захотим, — шептала Шейла, неуверенно роняя взгляд на свой школьный обед. — Да, но это будет по-другому! И нам можно будет делать всякие классные вещи! И ещё мы сможем делать всякое с мальчиками! — Что это — «всякое»? — нахмурилась Шейла, но Диана нелепо закусила нижнюю губу и упёрлась взглядом в обед подруги. Она сама не знала, что за «всякое», но из разговоров старшеклассниц понимала, что это что-то необычное, запрещённое и доступное только взрослым. Как подписка на журнал про «пилатес», только интереснее. — Да всякое! — А вы знали, что… — тихо вклинилась в разговор Селена, отрывая глаза от своей книги, — Льюис Кэрол приглашал к себе маленьких девочек и фотографировал их… голыми. Они копировали поведение женщин из телепередач, вычитывали вдоль и поперёк журналы «для девочек», непременно развешивали уши, если рядом с ними заводили разговор четвероклассницы. Шейла восхищалась Дианой и следовала за ней повсюду, как утёнок, впервые увидевший маму. Именно Диана рассказала ей во втором классе, что означает слово «секс»; обо всех таинствах взрослой жизни Шейла узнавала от неё, и либо удивлялась, либо с ужасом выслушивала, например, про предстоящие ежемесячные приступы некой «менструации». С каждым днём Шейла хотела взрослеть всё меньше, в отличие от Дианы, на всех парах стремящейся в пубертат. Шейле по душе больше приходилась школьная библиотека, Диане — торговый центр и браслеты для шармов. Их дружбе должен был наступить конец сразу после яслей, но они оставались близкими, несмотря ни на что; одна из самых богатых мажорок школы и девочка, которая носит свитера цвета детской неожиданности и шорты с колготками. Если они вклинивались в другие девчачьи стайки, Шейла всегда чувствовала себя белой вороной. На ночёвках у неё единственной всё ещё оставалась пижама с утятами в противовес шёлковым шортикам. В пиццерии, пока все обсуждали новые джинсы, она молча уплетала кусок пепперони, в силах рассказать только про старые песни с кассет своего отца или велоцирапторов. Но Диана никогда её не оставляла и таскала за собой, возведя в ранг «лучшей подруги». Несколько раз они даже вместе сидели в библиотеке (правда, Диана согласилась идти туда только потому, что ей спокойно дали почитать журнал мод).

…

Ненависть между Ванессой и Дианой не пришла к ним от рождения. В детстве их даже угораздило побыть хорошими подругами, во что спустя десятилетие верилось с большим трудом. Но лишённые предрассудков восьмилетки нашли друг в друге что-то общее. Им обеим нравилась власть. В контексте второклассниц это звучит глупо. Даже немного жалко. Но пока школьные группки не сформировались в полноценные касты, как в старшей школе, большое значение имело имя и репутация. Ванесса — драчливая засранка, с которой никто не хотел иметь дело. Диана — заносчивая заноза в заднице, которая, в случае чего, растреплет всё взрослым. И, что самое главное, ей поверят! Такой антураж мгновенно отбивал всякое желание с ними связываться, поэтому дружить им приходилось друг с другом. Не самая худшая участь, если взять во внимание, что их вкусы порой очень даже совпадали. Например, они постоянно проводили время в окружении мальчишек: Диана ради внимания, а Ванесса из-за того, что девчонки из её команды напрочь её игнорировали. И эта же общая заинтересованность в мальчишках стала ключом к двери, ведущей в сад злобы и смертельной ненависти. Мальчики любили подшучивать над девочками. Как котята, бегающие за фантиком на верёвочке с целью отточить навык убийцы, они прощупывали почву взаимодействия с заделом на будущее. Рано или поздно тычки и подколы трансформируются в неловкие комплименты и убогие подкаты, но пока этого не произошло, девочкам предстояло терпеть, обижаться, получать психологические травмы или драться (на выбор). Для Ванессы всё было очевидно. Она уже с детства осознала, какую привилегию в виде алюминиевой биты ей предоставил бейсбол, и пользовалась ею ради устрашения. Диана терпела, но если обидчики заходили слишком далеко, то грозилась доложить обо всём своему отцу. Как ни странно, эта угроза действовала на всех, словно полицейская сирена на кучку наркоманов (при том, что отца Дианы никто никогда не видел). И только Шейла не умела бороться. Всё, что ей оставалось — это слёзы, а единственной выработанной тактикой было упасть на пол и закатить истерику, пока кто-нибудь из взрослых не обратит на неё внимание. В третьем классе к Шейле намертво прицепилась кличка «Говнюшка» из-за нового коричневого свитера. Это, конечно, не стало сенсацией (внимание, первая девочка в школе с обидной кличкой!), но обижало её до глубины души. — Говнюшка?! — воскликнула Диана и запрыгнула на лавочку трибун. Шейла сидела рядом, уронив голову на руки. Ванесса скучающе рисовала палочкой на земле. — Говнюшка! И это только из-за этого дурацкого свитера! — Дурацкий? — Шейла осмотрела свою одежду, будто впервые её увидела. — Я думала, он прикольный. — Мама сказала, что он «кофейного» цвета, — напомнила Ванесса под кивок сестры. — Ну, он не то чтобы… нет, он… ну… Прикольный, — замычала Диана. Кому угодно стало бы ясно, что своё «прикольно» она сильно приукрасила. Кому угодно, но не Шейле. — Всё равно, проехали. Идём ко мне домой! Я подберу тебе классные шмотки из моего гардероба! И все эти мальчишки сожрут свою «Говнюшку», когда тебя увидят! Ванесса, ты тоже можешь с нами поехать, мне и на тебя одёжки хватит. — Не-а, — хмыкнула старшая, бросила палочку и отряхнула руки. — Мне пофиг на шмотки. К тому же, у меня тренировка. Диана тогда казалась настоящей спасительницей. Самой-самой лучшей подругой, которая мало того, что поддержала в трудный час, ещё и приволокла в свою необъятную гардеробную. Розовые гетры, джинсы с блёстками, ремни с пластиковой бляшкой. Долой балетки! На следующий день Шейла блистала в золотистых босоножках на каблучке. И долой кофейно-говнястый свитер, теперь на ней ядовито-розовый пуловер с изображением «Барби» в стиле Перис Хилтон нулевых. Шейла не просто сменила стиль — она примерила на себя шкуру Дианы. Это, пожалуй, будоражило её сильнее, чем новые босоножки, и даже сильнее, чем красная сумка с «Хеллоу Китти» и ремнём через плечо. Ей даже захотелось как можно скорее повзрослеть. А потом она пришла в школу. И её снова назвали «Говнюшкой». — Ого, теперь Говнюшка одета как сучка! — загоготал один из мальчишек, и все подхватили, разнося дружный вой по всему школьному коридору. В ответ на это Диана совершила просто невероятной смелости поступок. Она, круто сняв очки-стрекозы, взятые у мамы, выступила вперёд и громко, деловито высказалась: — Ещё одно слово, и я дам тебе под зад! — Ну попробуй, сучка! Один их мальчишек, с шрамом на виске, больно толкнул Диану в плечо и побежал по коридору. Та рванула следом, будто ею овладела неведомая сила, призывающая во что бы то ни стало нагнать и разделаться с ним. Шейла осталась стоять на месте, жертвенно склонив голову. Гиены начали свой жестокий танец вокруг неё, улыбаясь недостающими зубами и чеша языком направо и налево. «Говнюшка! — вторили они, — ты просто Говнюшка! Одежда этого не поменяет! И ты, и сестра твоя вонючая, вы обе — просто уродины!». Со стороны самомнения девятилетнего мальчика такой выпад можно назвать остроумным, но его остроты Шейла не оценила. Может быть, на неё так сильно подействовала новая одежда, может, издевательства наконец встали ей поперёк горла, но она с остервенением бешеной мыши кинулась на своих обидчиков. Бездумно размахивая кулаками, она угодила одному из мальчишек в глаз. Тот воскликнул так громко, словно ему оттяпали ногу, и со жгучей обидной во влажных глазах кинулся на неё в ответ. Завязалась драка, участники которой кричали и пищали, а закончил её уборщик. Он как котят рванул обоих детей за шкирки и разбросал по разным углам. Шейла безостановочно рыдала в кабинете директора, а её оппонент с ненавистью целил в неё подбитым глазом, пока их родители выбирали меру пресечения. По дороге домой отец выпытывал, из-за чего произошла драка, но Шейла закусила язык и молчала. Хлюпала носом, тёрла глаза рукавом, но молчала. На заднем сидении сидела Ванесса, которую Роберт как раз забрал с тренировки. Она солидарно держала рот на замке. — Они плохо меня называли, — заныла Шейла. — И смеялись. И ещё они Ванессу обзывали, и я не выдержала и треснула одного гада по морде! — Оу… а почему ты в кабинете директора об этом не рассказала? — удивился Роберт, но она промолчала. Потом пожала плечами. — Ха! — прыснула Ванесса. — Так им и надо! — Несса, — угрюмо начал отец и открыл было рот, чтобы провести очередные воспитательные мероприятия, но также его и закрыл. Потом спросил. — А сильно он получил? Ну… по морде. Шейла кивнула, а Ванесса на заднем сидении громко расхохоталась в поддержку. Роберт сдержанно улыбнулся, кивнул, но, чтобы не показаться безответственным, добавил: — Но драться — плохо. То есть, иногда хорошенько вдарить кому-нибудь очень нужно, просто не в школе, и не на глазах у всех остальных, понимаешь? И лучше бы вообще не попадать в такие ситуации, в которых тебе предстоит драться, Шейла. А эти парни… ты их не слушай. Ты самая замечательная девочка из всех, которых я знаю. — Он глянул на Ванессу через зеркальце заднего вида. — Вы обе. И не слушай тех, кто говорит о тебе гадости. Наверное, ты просто им понравилась! — Фу… — выдала Ванесса. — Пацаны они… они такие… козлы в детстве. Только не говорите маме, что я говорил слово «козлы». Я потратил сегодня всю мелочь на обед и у меня нет денег на «сквернословую банку».

…

Шейлу наказали и заставили всю неделю оставаться после уроков. Не так уж и плохо, ведь этот конфликт должен был наглядно продемонстрировать детям суть преступления и наказания. Вот только акт правосудия обошёл тех мальчишек стороной, и они каждый день, пока Шейла под строгим присмотром делала уроки и слушала нравоучения занудной миссис Томпсон, спокойно уезжали домой. Их эта ситуация ничему не научила, и совсем скоро издевательства возобновились с новой силой. Теперь роль главной жертвы закрепилась за Шейлой и следовала за ней по пятам чёрной тенью, принуждая получать порции тычков и слюнявых бумажек в волосах вдвое больше прежнего. Ей рвали тетради, её портфель омывали водой из унитаза, брызгали на её одежду краской. Один раз в неё даже плюнули, и она расплакалась, а дома горько рыдала на кровати у своей сестры и надрывно рассказывала обо всём. О парне со шрамом на голове. О том козле, которому она подбила глаз. О том, что она мечтает вернуться во времена «Говнюшки», потому что теперь её жизнь стала попросту невыносимой. Ванесса, пару раз хлопнув её по спине, заверила, что всё обойдётся. После чего встала, позвонила Бруксону с домашнего телефона и попросила созвать всех, даже толстячка Майка, для по-настоящему крупной разборки. Уже с детства Ванессу время от времени навещала особая гостья. Она радостно приветствовала свою маленькую спутницу тёплыми окутывающими объятиями и, сжимая в своих когтистых лапах, шептала ей на ухо разные плохие словечки. Гостья призывала её совершать акты мести и наказывать плохих детей. Выпустить наружу всю мощь крошечных детских кулачков. Никто не смеет отбирать игрушки у слабых, никто не имеет права бить её сестру и пусть только кто-то осмелиться толкнуть саму Ванессу посреди коридора — он сразу поймёт, насколько это ужасная идея. С этой злобой невозможно было бороться, ей можно только подчиниться и уступить роль главной. Вспышки неконтролируемой агрессии подталкивали Ванессу в спину; настойчиво просили взяться за дело, и она бралась, сколь юна бы не была. В этот раз расправы требовали задиры, что повадились измываться над её сестрой. И ради акта справедливости Ванесса собрала целую стайку мальчишек из спортивных команд, среди которых возвышался её старый добрый Бруксон, с детства на голову выше сверстников, и мальчик-футболист Майк, который из-за своего огромного пуза едва ли помещался в форму. Папа сказал, что нельзя драться на глазах у других, и Ванесса губкой впитала его слова, приняв полезный факт к сведению. Никаких свидетелей! Во время школьного обеда она села к задирам за стол. Их предводитель со шрамом на виске с пренебрежением фыркнул, но не успел даже рта открыть, как перед его носом появился пластиковый кейс с диском внутри. Ванесса размахивала им, словно какой-то ценной реликвией, и любопытные взгляды ходили за ним из стороны в сторону. — Это мальчишеская стрелялка «Кол оф Дьюти», — сказала Ванесса. — И что? — фыркнул шрамоголовый. — Мы и так видим. У нас у всех уже есть эта игра, вообще-то. — Да, знаю, что у вас такого полно! — выдала она, положила кейс на стол и скучающе вздохнула. — Но я эту игру получила абсолютно бесплатно. Что, не верите? А откуда, по-вашему, у меня могли взяться деньги на такие штучки? Звучало неубедительно, но взгляды мальчишек заинтересованно заблестели. Ожидая услышать об этой акции невиданной щедрости как можно больше, они развесили уши. Никакой акции, в общем-то, не было. Просто в попытках придумать, как выманить стайку хулиганов куда-нибудь подальше, Ванесса пришла к выводу о том, что следовало поманить их каким-то очень и очень жирным куском мяса. Желательно, если мясо это будет, к тому же, бесплатным. А кому вообще не нравится халява? Её отец, например, тут же может умчать на другой конец города только ради того, чтобы купить детали для машины на несколько долларов дешевле! Ванесса выскребла все деньги из их «сквернословной банки». Мама ведь говорила, что деньги эти пойдут на полезные мелочи для жизни, а Шейле, скорее всего, очень полезно для жизни будет избавиться от задир. Ещё десятку Ванесса достала из папиного кармана и отправилась в магазинчик электроники. Там, помимо проигрывателей, телефонов-раскладушек и блендеров стоял небольшой стенд с играми по уценке, и Ванесса попросила подобрать ей «самую мальчишескую». — Я могу показать, где раздают бесплатные диски, — улыбнулась Ванесса, взглядом обводя мальчишку за мальчишкой. — Там ещё есть… эээ, «Биошлак» и… «Кредо самоубийцы»! Сладкое предвкушение чего-то бесплатного толкнуло мальчишек тупым стадом проследовать за Ванессой. Только на полпути, когда они все уже вышли из школы и шагали по узким улочкам города, их хватило ощущение чего-то неестественного и странного. Кому вообще придёт в голову делиться такой добычей бесплатно, к тому же с детьми? Но осознание, что их обманули, пришло слишком поздно. Когда всем скопом они забрались в переулок, их уже поджидали. Целая армия, преданная одной только Ванессе, как по команде набросилась на задир и истоптала их; детские вопли, сопение и шлепки взрывали воздух, но никто их не слышал. Акт мести свершился и противник пал, клюнув на такую примитивную приманку. Ванесса чувствовала себя мудрейшим из полководцев, сумевшим обмануть врага и покончить с ним на полях сражений, и пик её самомнения пришёл вместе с последним мальчишкой, вжатым в землю. Толстяк Майк придавил шрамоголового своим громадным задом и расселся сверху, как на ковре для йоги. Мальчишка под ним хныкал, как маленькая девочка, и гундосил отпустить, но его жалкие просьбы ушли в пустоту. — Будете ещё мою сестру «Говнюшкой» называть? Или бить её? Или делать всякие тупые вещи, как делали до этого, а? — Ванесса села на корточки рядом со шрамоголовым и больно ткнула его кулаком в плечо. — Отвечай, уродец! — Не буду, обещаю! — вякнул он и хрипло вобрал воздух в лёгкие. Майк слегка поёрзал и позвонки у мальчишки глухо хрустнули, словно кости наконец встали на место. Все поклялись никогда больше не трогать Шейлу, но вкус победы всё ещё теплился у Ванессы на губах и она, зло улыбнувшись, потребовала: — А теперь вы всё назовёте себя кусками дерьма! Давайте, раз-два-три! Несколько мальчишек послушно промямлили. Их предводитель отказался, несмотря на бедственность своего положения. «Да пошла ты! — рыкнул он». Тогда Ванесса попросила Майка хорошенько прыгнуть на нём, и всего одного раза хватило для того, чтобы лидер сдался окончательно и громко пропищал: — Я кусок дерьма! Я тоже кусок дерьма! Ванесса звонко расхохоталась. Маленькие подельники её поддержали. Как хорошо, когда друзья разделяют общие шутки! — Завтра вы все пойдёте и попросите прощения у моей сестры, понятно? А если я узнаю, что вы этого не сделали, то завтра вечером Майк с Бруксом попрыгают на вас снова, как на батуте! Выпущенные своими мучителями на волю, мальчишки удирали, что было мочи, только пятки сверкали. Этот случай помог наконец Шейле выйти из-под гнёта издёвок, но вместе с тем ещё сильнее подпортил репутацию Ванессе. Теперь полшколы отзывалось о ней ещё хуже, чем до этого, а в маленьких детских головках основательно закрепился образ жестокой и злобной засранки. Одна только Диана, кажется, испытывала некую гордость от того, что дружит с ней.

…

Шейлу с Ванессой пригласили на девятый день рождения Дианы Андрес в громадный коттедж её отца. Шейла бегала по дому пол-утра, выпросив у мамы блестящие тени для глаз и блеск для губ, пока Ванесса в это время искала какие-нибудь носки без дырок и надеялась на то, что ей не придётся разуваться. Их отвезли родители, ведь всем взрослым во время празднества обещали наливать ровно столько выпивки, сколько они смогут в себя вместить, и барбекю. Дети дружной оравой уже носились по газону перед домом, когда семейство Мэй приехало, и первой в их дружный поток влилась Шейла. Ванессу несколько раз обдало косыми взглядами со стороны. Клоуны принялись надувать шарики в колбаску и со скрипом скручивать их, придавая формы животных. Имениннице достался целый цветок из шариков, который, впрочем, не особенно сильно её впечатлил. Куда больше интереса она проявляла к мальчикам, сгрудившимся у бочки с соком. Она пыталась быть красивой и роковой, как те женщины из фильмов про искусительниц, но с обаянием девятилетки выходило у неё не очень. Ни один мальчик так и не взглянул на неё, как бы она ни крутилась. Когда попытки сыграть Кэтрин из «Основного инстинкта» провалились, Диана решила действовать по-другому. Несколько часов она, окучивая паренька со шрамом на виске, таскала ему чипсы и сок. Ванесса жеста подруги не оценила. — Почему ты носишься вокруг него? Он же козёл! — Неправда, — похихикала Диана, наполняя миску очередной порцией чипсов. — Он неплохой. То есть, он плохой мальчик, это правда, но всех плохих мальчиков может исправить какая-нибудь хорошая девочка! — Тогда ты здесь причём? — хмыкнула Ванесса, и Диана, цокнув языком, убежала с очередной жалкой подачкой к шрамоголовому. Тот, как и в прошлые разы, больше внимания обратил на миску с угощением, чем на неё. Пока именинница пыталась играть в игры по-взрослому, Шейла брала от детства всё: смешной клоун в полосатом комбезе делал ей шарик за шариком, а она с восторгом верещала и наматывала с ним круги по всему дому вместе с остальными детьми. Все взрослые столпились у гриля, формируя свою собственную неловкую экосистему. Члены городского клуба — богатеи высшего класса — сгрудились в кучку и ворковали о своих клубных делах, в то время как все остальные старательно пытались сохранять на лицах натянутые улыбки и подмечать все совершенства собственных детей. «Ваш Салли просто душка! А он всегда заталкивает в рот песок, или сегодня его первый раз?»; «Ваш Майк чудный мальчик! Что? Вашего сына разве зовут не Майк? Ах, у вас дочь! Ну конечно, я знала, просто шучу!»; «Эшер настоящая находка! Такой скромный… сказал, что ему невтерпёж начать резать животных. Вот только у нас, кажется, кончилась бумага для аппликаций…» Ванесса не хотела отвоёвывать себе шарик и её пугала малёванная рожа Пуффипаффа — клоуна в жёлтых штанах — поэтому она отбилась от общества. Она села на диван рядом с мальчишкой и сразу поняла, что он разделяет её мнение по поводу происходящего, раз тоже не принимает участия в поедании песка или погони друг за другом. В руках он держал не бумажный стаканчик, как остальные, а фужер для вина, как у взрослых, наполненный яблочным соком. — Где ты раздобыл такой бокал? — спросила она, и мальчик бросил на неё флегматичный взгляд. — Спиздил. Глаза у Ванессы округлились, челюсть медленно начала своё падение на пол. Она в конце концов засмеялась и спросила: — Ты ругаешься матом? — Да, а что? — Ничего… Просто в моей семье за каждое плохое слово мы кладём деньги в «сквернословную банку». Вы разве так не делаете? — Не-а, — спокойно ответил мальчик и отпил из фужера, держа его двумя руками. — Моим родителям на меня плевать, и я могу делать, что захочу. — Блин, наверное, это круто! — Она потянула к нему ладонь. — Я Ванесса. То есть, Ванесса Мэй! — Я Эшер, — он пожал руку с деловым видом. — То есть, Эшер Волатти. Они улыбнулись, демонстрируя друг другу прорехи в зубах. К сожалению, их невинное знакомство очень быстро подошло к концу. В гостиной прогремел крик миссис Мэй — Грейс рвалась в драку и размахивала кулаками, в то время как Роберт крепко сжимал её в тисках своих рук и рывками уводил из дома. Отцу это стоило огромных усилий и нескольких синяков, которые на теле оставила бешеная супруга. — Только попробуй ещё раз сказать такое о моей дочери! — по-звериному зарычала Грейс, — я выпотрошу тебя, как поганую свинью! Ты хоть знаешь, где я выросла?! — Грейс! — крикнул Роберт и тут же заткнулся, получив затрещину от жены. — Таких, как ты, на моём районе могли сожрать за секунду, долбаная сука! Я вырву твой поганый язык, стерва! — Девочки, нам пора, — Роберт подозвал к себе Ванессу с Шейлой и ускорился. — Вашей маме нехорошо. Шейла стрелой рванула за родителями, а Ванесса двинулась за ними только после того как допила сок. Всунув коробочку Эшеру в руки, она поджала губы. Сказала: «Ну, мне пора!» и умчала, чем закончила это нелепое представление, оставляя всех зрителей шоу в длительном напряжённом молчании. Эш глянул на коробочку виноградного сока в своих руках.

…

Эшера Волатти можно назвать отличным другом, хоть его социальные навыки и оставляли желать лучшего. Он казался умным не по годам и имел слишком тяжёлый взгляд для девятилетнего, зато душа его рвалась ко всем, кто готов был принять её в свои дружеские объятия. Впервые Эшер подружился с Дианой, потому что они жили в одном районе, но, сблизившись с Ванессой понял, что именно она станет его лучшей подругой. Вскоре это и произошло. Даже здоровяк Бруксон ненадолго отошёл на второй план, в то время как Эшер занимал в крошечном сердце Ванессы всё больше и больше места. Диана ревновала. Сначала ревновала к Ванессе, но потом её жгучая злоба переметнулась на противоположный берег. Всеми силами мажорка старалась вернуть себе любовь и обожание Эшера, но очарованный взбалмошной спортсменкой мальчик даже не глядел в её сторону. Они с Ванессой звонили друг другу по домашнему телефону, часто встречались вне школы и трепались, пока не заболят языки. У Эшера для своей новой подружки историй всегда было в избытке, а Ванесса, развесив уши, с интересом слушала даже не подозревая, что большая часть россказней — полная чушь. В отличие от Дианы, чья мама не разрешала ей ездить в бедный район к семейству Мэй, Эшер частенько захаживал к ним в гости. — Тут, наверное, не так круто, как у тебя дома! — сказала Ванесса и впустила друга домой. Их встретил запах жаркого, крошки на полу и две пустые бутылки из-под пива на комоде в гостиной. Эшер с интересом осмотрелся и присел на пыльный диван. Тот скрипнул под ним. Пока что ему всё нравилось и от чувства новизны им одолевал детский восторг. Он уверил свою подругу, что всё отлично, расслабленно развёл руками по дивану и наткнулся на чей-то носок. Вытянув его, принюхался и сморщил нос. — Ой, это папин, — хихикнула Ванесса, выхватила токсичный объект двумя пальцами и перебросила его за спину. Тот улетел за телевизор. Словно почувствовав это, из кухни вышла мама. Грейс обтирала влажные руки полотенцем, на её лице застыло раздражение, присущее ей в 99 случаев из 100. Голос её напоминал раскаты грома и по телу Эшера от него забегали мурашки. Он вжал голову в плечи, как птенец. — Ванесса, ты опять притащила кого-то домой без предупреждения? Сколько раз я говорила, что даже если ты тащишь домой Брукса, говори об этом заранее! — Злоба сменилась замешательством. Брови у Грейс подскочили вверх. — А ты ещё кто такой? — Это Эшер, — ответила Ванесса. — Эшер, поздоровайся с моей мамой. Мальчик повиновался. Кивнул. — А твои родители знают, где ты, Эшер? — спросила Грейс и закинула полотенце на плечо. — Нет, — ответил он. — То есть, они практически никогда не знают, где я. Один раз меня домой привозила полиция. — Потому что родители тебя потеряли? — Нет… я просто гулял, пока не стемнело. Я не знал, что в полночь мне уже надо быть дома. — Эшер голодный, — предупредила Ванесса. — Его опять забыли покормить перед школой. Можно сегодня он поест у нас? Мама не стала возражать. Эшер с благодарностью просиял, а потом они вместе с Ванессой принялись разглядывать коллекцию сиди-дисков её отца. Эшер влюбился в эту семью и гостил у них чаще, чем принято в приличном обществе. На одного ребёнка больше, или на одного меньше — Мэй с радостью принимали в свои ряды новое лицо. Грейс пересказывала ему сумасшедшие истории о своей молодости во время готовки; Роберт рассказывал про старые музыкальные группы, названия которых, кажется, влетали Эшеру в одно ухо, а вылетали из другого, поэтому он ничего не запоминал. Но всё равно кивал и улыбался во весь рот. Однажды мальчик приболел (ничего серьёзного, просто грипп) и Роберт решил отвезти его к родителям. Когда он ехал, то ожидал увидеть что угодно. Например, гнилой барак или пыльный фургончик. Он думал, что его поджидает неблагополучная семейка с целым выводком детишек, которой только в радость избавиться от одного из спиногрызов. Но когда он въехал в элитный район с изумрудными лужайками и коттеджами в три этажа, его мгновенно поразило сомнение, не ошибся ли он дорогой. Скромная машина семейства Мэй остановилась у шикарного особняка Волатти. Роберт помог Эшеру выйти и довёл его до дома. Открыла ему женщина со взглядом настолько надменным, что любой под ним почувствовал бы себя убогим. В общих чертах лица разглядывалось их с Эшером безусловное родство. Она холодно поблагодарила Роберта, толкнула больного сына в дом и громко захлопнула дверь. Пока Роберт взвешивал, удивил бы его неблагополучный выводок больше дорогущего коттеджа, начал накрапывать мелкий дождик. Он поехал домой.

…

Эшер стал самой настоящей сенсацией в маленьком кругу подружек. Шейле он нравился, как друг, и она всегда радостно приветствовала его в доме, не выказывая при этом никакой заинтересованности в его компании. Диана медленно, но верно погружалась с головой в обуревающие ею чувства. Искусственные эмоции, которые она создавала в своей голове в стремлении повзрослеть, становились вполне настоящими. Диана хотела походить на свою мать, на женщин из сериалов, на дамочек с их района, которые окучивали богатых мужей с целью обзавестись золотым гнёздышком. Если возможность встретить Эшера не равнялась нулю, маленькая Диана непременно облачалась в свои лучшие наряды с целью привлечь к себе внимание. В четвёртом классе эта влюблённость окрепла. На очередных ежегодных танцах Диана смело призналась Эшеру в своих чувствах, ожидая, что сердце мальчика наконец оттает. — Ты очень сильно мне нравишься. И я тебя люблю! Но в ответ Эш кивнул. Короткое движение головой ознаменовало его полное равнодушие к услышанному. — Спасибо, — сказал он и принялся пить сок. Всё потому, что между ними стояла Ванесса, уверяла себя Диана. Эта шумная, неопрятная громыхала, не ценившая ни секунды присутствия Эшера в своей жизни. Ванесса, которая неприлично ругалась, если он приносил ей не любимый виноградный, а мерзкий яблочный сок; Ванесса, от которой неприятно пахло после тренировок, и которая светила дырявыми носками, если ей приходилось разуваться. Как мог Эшер быть таким слепым! Диана была готова расплакаться, сопли уже наполняли пазухи, щёки пятнисто краснели от негодования. Они стояли у столика с пуншем. Пока остальные дети дрыгались под музыку, а учителя втихаря хлебали виски из одной фляги на всех, Диана предприняла ещё одну попытку сблизиться. — А ты с кем-нибудь танцуешь? — спросила она. — Нет, — пожал плечами Эшер. — Я не люблю танцевать. Мне больше нравится слушать музыку. — Ты любишь музыку? И я тоже! Крутая же сейчас играет, да? Мне нравится! Эшер дёрнул губой. Развернувшись, стал не спеша наполнять стаканчики ярко-розовым пуншем. — Да нет, эта музыка дерьмовая, — сказал он. В очередной раз его слова больно кольнули душу маленькой девочки. Она сжала кулаки, закусила губу и громко, чуть ли не срываясь на плач, проговорила: — Второй стаканчик с пуншем мне? Так мило с твоей стороны! Эшер не успел среагировать и Диана забрала чужую порцию себе. Но мальчик, недолго думая, взял ещё один стаканчик — для Ванессы — и набрал его заново. Когда его лучшая подружка наконец показалась на горизонте, взопревшая и прыгающая после танцев, как кузнечик, лицо Эшера просияло. — Дерьмовая тут музыка! — засмеялась Ванесса и осушила предложенную порцию пунша за раз. — А вы пойдёте танцевать? Эшер ответил сразу: — Конечно, погнали! И они вдвоём ускакали резвиться под «дерьмовую музыку». После такого выпада Диане ничего больше не оставалось, кроме как возненавидеть Ванессу до глубины души. Эшер стал яблоком раздора в их дружной компании — некогда хорошие подруги обратились врагами. Ссоры между ними становились всё серьёзнее, боль от сказанного — всё невыносимее. Вместе с тем в волейбол ушла Шейла, словно вселенная нарочно проводила разграничительную черту между маленькими приятельницами, и ей всё меньше времени оставалось на игры с Дианой и сестрой. Она хотела, но не смогла стать для них примирительным мостом. Так и началась новая эра их отношений, а вместе с этим тела ступили на путь предпубертата, предзнаменуя ещё больший гормонально-эмоциональный взрыв.

…

Воспоминания этого дня Эшер будет хранить в своей памяти как ценнейшую из реликвий. Ему было десять или одиннадцать лет, он точно не помнит, зато он прекрасно запомнил, как пахло воскресное утро, когда он без предупреждения наведался к семейству Мэй. Эшер часто так делал. Приходить в любое время Грейс позволяла только ему одному. Из-за этого он ощущал себя по-настоящему особенным. Его радостно приветствовал Роберт, Ванесса тут же бросалась рассказывать ему обо всём, что успела узнать за время разлуки, а Шейла скромно махала рукой в знак приветствия и позволяла брать свои книжки, если он хотел. Грейс часто ругалась на всех, кто попадался ей под горячую руку: это мог бы кабельщик, шумный сосед или навязчивые телефонные звонки от банковских рабочих. Голос матери семейства гремел на всю округу, дрожали стены, детский словарный запас стремительно пополнялся новыми выражениями, а «сквернословная банка» — деньгами. Но Грейс всегда была милой, если видела Эшера. Она выяснила, какая еда ему нравится, и когда отправляла Ванессу в школу, непременно просила передать ему пакет с обедом — хотя учились они в разных учебных заведениях, после занятий почти каждый день собирались вместе. В это воскресенье Эшер рассчитывал встретить обыкновенную домашнюю рутину, но, когда его пустили на порог, от изумления у него чуть не выкатились глаза. Перед ним стоял Роберт, одетый с иголочки. Привычный грязный комбинезон с маслянистыми пятнами на груди и штанах сменился хрустящей рубашкой и бежевыми штанами. Более того, естественный переполох на его светлой голове сегодня аккуратно зачёсан набок. Грейс из рваных джинсов и футболок (украденных у мужа) влезла в прелестное жёлто-пурпурное платье и стала похожа на настоящую леди. Шейла и Ванесса, не отставая от родителей, выглядели как большие куклы с бантами за спиной. Эшер растерялся. Он подумал, что попал на какой-то праздник, и смотрелся не к месту. Его появление ни у кого не вызвало беспокойства. Роберт радостно его поприветствовал и крепко, по-мужски пожал руку, а женская часть дома почти одновременно позвала скорее зайти. Первой к Эшеру подскочила Ванесса в милом розовом репертуаре (и белых кедах). — Если скажешь кому-нибудь в школе, что видел меня в розовом платье, я надеру тебе зад! — Эй-эй, — брякнул отец. — С тебя доллар в банку, юная леди. Ванесса закатила глаза, села на корточки и достала прямо из кеда купюру в доллар на карманные расходы. Без особого рвения она опустила её в пустующую банку на кухне и вернулась обратно. — А тебе идёт платье, — заметил Эшер и улыбнулся, вызвав у старших прилив страшного умиления. — Я вам помешал? Вы куда-то идёте? Грейс, вонзив в уши серёжки, улыбнулась: — В церковь, куда же ещё. Ты разве не ходишь? — У нас в семье не принято ходить в церковь, миссис. — Чем ты тогда занимаешься каждое воскресенье? — удивилась Шейла. — Спит, наверное, — вступилась Ванесса. — Как все нормальные люди! Солидарный с мнением дочери Роберт хохотнул, тут же получая болезненный тычок прямо в бок от любимой жены. Грейс шикнула на него, всего на мгновение обращаясь в самого дьявола. Но поворачиваясь к Эшеру, она уже производила впечатление самого прелестного из ангелов, посланных на землю. — Хочешь поехать с нами, Эшер? — Она очаровательно улыбнулась, и Эшер готов был ехать с ними куда угодно, пусть даже посреди дороги они решат выбросить его на пустом шоссе. — Церковь совсем недалеко, в паре кварталов. — Грейс, может, не стоит? — спросил Роберт. — Если в его семье не принято… — Если они не исповедуют ислам или буддизм, думаю, нет ничего плохого, если он всего один раз съездит с нами и просто посмотрит на то, что мы делаем. К тому же нам что, оставлять его тут совсем одного? Или пусть он ждёт всех на улице? — Я поеду! — крикнул Эшер, пожалуй, слишком громко. Зато все услышали его как нельзя лучше (и у Роберта слегка заложила ухо). Ванесса заголосила, схватила Шейлу с Эшером под руки и вместе с ними выскочила на улицу. — Классно! — крикнула она. — Тебе там должно понравиться! Мы там поём, а ещё пастор смешно шутит. Ну, папа так говорит… мы не понимаем, но тоже смеёмся, потому что все смеются. А ещё с ним можно поговорить о всяком, он очень хороший, хотя и старый. — От него конфетами пахнет, — поддержала Шейла. — И чем-то странным… папа говорит, что старческой жопой. Эшер улыбнулся во весь рот, и его затолкали на заднее сидение вместе с сестричками Мэй. Так Эшер впервые оказался в церкви. Его родители — убеждённые атеисты, поэтому ко всему священному в их семье было принято относится как минимум неприветливо. Отец его говорил, что вера принесла человечеству больше смертей и страданий, чем благ или добра, а мать, если ей не нравилось, как одевалась какая-нибудь женщина, непременно клеймила её «драной монашкой» (или «шлюхой», что обуславливается, как заметил Эшер, исключительно количеством одежды на теле). Но в этом большом и светлом зале с цветными витражами все прилично одеты, все улыбаются и поют. Эшера настигло глубокое непонимание, его раздирал диссонанс: вопреки словам отца, никто ещё не умер и не упал, корчась в агонии. Энергичную хоровую песню он не знал, поэтому просто тихонько пританцовывал на месте и глядел на то, как Ванесса с Шейлой дружно открывали рты вместе с остальными. Они втроём держались за руки. Эшер чувствовал тепло маленькой ладони Ванессы, ощущал приятную тяжесть от руки Грейс на своём плече и погружался во что-то тёплое, светлое и впервые родное. В этот день он и решил, что хочет ходить в церковь каждую неделю. В следующее воскресенье Эшер наведался в дом, неизменно наполненный платьями и красивыми штанами. Он и сам приоделся, как следует, хотя его брюки были ему коротковаты. Грейс к следующей неделе купила Эшу новые в секонд-хенде. Они разучивали с ним песни, чтобы он присоединялся к пению, а после церкви ездили по забегаловкам на завтрак. Ели яичницу с хлебом, сосиски, бургеры и кексы, пили сок. Ванесса всегда просила виноградный и ужасно злилась, если в меню его не оказывалось. Эшеру казалось, что эта и есть его настоящая семья, а от возвращения домой у него в груди холодной волной поднималось отчаяние. Он ненавидел свою мать, которая забывала его кормить. И ненавидел отца, которого мельком видел несколько раз в неделю. Он ненавидел и домработницу, которая в отсутствие хозяев пользовалась их джакузи, где громко сопела и кряхтела на протяжении получаса. Эшеру не нравилось в огромном ледяном террариуме без единого клочка любви, какими бы чистыми не казались полы и как бы свежо здесь не пахло. Его непременно несло к вонючим носкам, «сквернословной банке» и Ванессе, готовой слушать любые его бредни, словно это самая настоящая правда. Тогда Эшер принял решение сбежать и жить на улице. Лучше так, чем дома! Он перестал ходить в школу, спал в парке на коробке из-под телевизора, взятой из родительского гаража, а по утрам захаживал к своей новой семье. Несколько дней Грейс кормила его, но быстро почуяла неладное. Причём почуяла в прямом смысле — от Эшера пахло, как от скунса. — Я хочу жить с вами, — взмолился он однажды, уплетая на ужин свинину и овощи прямиком из банки (Грейс не заморачивалась с готовкой и просто подогревала консервы). — Мы не можем взять тебя жить у нас, — попытался донести Роберт, тут же получая в лоб вопросом от Ванессы. — Почему? Он может спать на диване! — И сколько, по-твоему, ему спать у нас на диване? А когда его схватятся родители, что мы скажем? Что забрали у них ребёнка? — Да пап, не забрали! Он ведь сам хочет с нами жить! — Они не хватятся, — сказал Эшер и скрестил пальцы в молельном жесте. Он большими глазами Кота в сапогах смотрел то на Грейс, то на Роберта и умолял их сжалиться над его маленькой несчастной душой. — А я обещаю вести себя хорошо и молиться каждое утро, и каждую ночь, перед сном. Я буду молиться перед едой, и мы все вместе можем ходить в церковь. Я могу ходить в церковь каждый день. — Каждый день не нужно, солнышко, — улыбнулась Грейс и стала нервно теребить воротник футболки, переглядываясь с мужем. — Но мы правда не можем просто оставить тебя у нас, как бы не хотели… Твои родители не позволят. — Они ничего не скажут. Они даже не заметят, если меня не станет, я уверен! Вот увидите! В детских головах всё было просто, но Роберт и Грейс только мрачно играли в гляделки, разыгрывая настоящий спор в немом диалоге.

…

Как бы сильно Эшер ни просил, ему не позволили остаться у Мэй, и он затаил на них ужасную обиду. В отместку за всё он снова сбежал из дома, покинул ледяной особняк равнодушия и поселился в парке. Всё утро он сидел на картонке возле бездомного. Дурно пахнущий бомж громко храпел на фоне щебета птиц и янтарных солнечных переливов, танцующих под тенью деревьев. К полудню Эшеру захотелось есть так сильно, что обида отошла на второй план. Урчание в животе подгоняло его вернуться к Мэй и напроситься на свинину и бобы или хотя бы на бутерброд с арахисовой пастой, но стоило ему встать с картонки и принять поражение, как в воздухе повис зазывающий запах обжаренных сосисок. Сладковатый аромат бурой корочки вёл его за собой до тех самых пор, пока Эшера не выбросило на поляну возле детской площадки. Там, огородившись от всего мира подставками с шариками, праздновали день рождения. Две дюжины детей разных возрастов носились друг за другом: кто-то стрелял из пистолета с мыльными пузырями, несколько девочек возились с голубями, бросаясь в них кусочками хлеба. Их родители, равнодушно взирая на отпрысков, стояли у барбекю и говорили, кто о чём. Но главным экспонатом этой идеалистической панорамы стали тарелки с маленькими детскими гамбургерами и хот-догами. Они просто стояли на пластиковом столике, в то время как над ними кружило несколько мух. Никому, абсолютно никому не было до них дела — колбаски уже покрылись блестящей на солнце жировой оболочкой, сыр застыл, зелёные салатовые листья чуть пожухли. И всё равно они оставались в глазах Эшера самой желанной наградой. Он попытался зайти и взять хотя бы кусочек, но его словно поджидали. Несколько парней на пару голов выше и значительно старше перегородили ему путь и велели убираться. Один из них, с бритой головой, сказал: «Мы бомжей кормить не будем, проваливай!». Эшера его слова задели намного меньше, чем невозможность вонзить зубы в мягкую булку с россыпью кунжутных зёрен. У него снова заныл живот. Прошло как минимум полчаса, за которые Эш понял окончательно — либо он сдастся и уйдёт, признав поражение в собственной игре за независимость, либо во что бы то ни стало получит хотя бы крошку с этого заманчивого стола. К тому же ему казалось странным, что никто, абсолютно никто не ел из этих тарелок, при этом бережно их охраняя. Те два парня всё ещё стояли неподалёку, играя едва проклюнувшимися мускулами и по-свински хохоча. Их гнусные рожи не вызывали ничего кроме, отвращения и злобы, и желудок, будто в подтверждение мыслей своего хозяина, с гневом урчал, вырабатывая соки. Юркнув в кусты, Эшер стал поджидать момент, когда парни снова на что-то отвлекутся, чтобы рвануть, что есть мочи, за едой. Но стоило ему протиснуться через колючие ветки, как он наткнулся на чью-то спину. Из тени листьев вслед за спиной вылезло два больших серых глаза в обрамлении длинных чёрных ресниц. Эшер вглядывался в них, не скрывая своего удивления. А потом рот под этими глазами заговорил: — Эй! А ты чего тут забыл? — недовольно шикнул мальчишка, разглядывая Эшера. Постепенно его тон смягчился, он даже кивнул. — А, понял. Ты тоже за халявной жратвой? — Да… Я проголодался. — Ты бродяга или просто нищий? — полюбопытствовал сероглазый, обводя Эшера с головы до ног по десятому разу. Внезапно он, словно что-то осознав, округлил рот. — Ты что, сбежал из детдома? Ого! А расскажи, в детдомах правда готовят колбасу из детей, если их долго никто не забирает? Старший брат говорит, что так и есть. –Эээ… — промычал Эшер. — Я ожидал ответа поинтереснее, — ответил он, задорно улыбаясь. — Я Карл. Эшер скромно представился, и они обменялись детскими рукопожатиями. Ладонь у Карла была горячей и потной, а ещё перепачканной в грязи и соке от листьев. Видимо, в засаде он сидел уже давно. — Вообще-то, я не из детдома, — шепнул Эшер. Карл в это время высунулся из кустов, проверяя, на месте ли заветные тарелки с хот-догами. — И не нищий. У нас… у моих родителей много денег. — Иди грей уши кому-нибудь ещё. Так я поверил! — брякнул Карл. — Было бы у твоих родителей много денег, ты бы не сидел тут со мной. На такое точное замечание Эшеру не нашлось что ответить, и он присоединился к наблюдениям. В конце концов Карл предложил план. Звучал он просто, но по уровню исполнения граничил с филигранным ограблением банка и похищением «Мона Лизы». Их дружное дуо выскочило из кустов и с ловкостью ласки обскакало взрослых. Один из отцов, в рубашке с закатанными рукавами, громко обсуждал налоговые облигации и все остальные взрослые поддерживали его бессмысленный трёп единым одобрительным возгласом. Миновав их, Карл с Эшером попали в самую пучину детской вечеринки. Какой-то мальчишка, намного младше, пульнул в их сторону струйкой воды из пистолета и на футболке Эшера разрослось тёмное влажное пятно. Карл очень талантливо выразил одним только взглядом очевидную мысль: «Нужно подыграть!». Пришлось влиться в безумно весёлую толпу детишек (которым, в отличие от Карла и Эшера, было совсем не до бургеров и хот-догов!) и по-птичьи верещать вместе с ними. Как известно, если хочешь что-то спрятать — положи это на виду. Пока Карл носился по лужайке с водным пистолетом, а Эшер увязался с какими-то девочками играть в догонялки, никто не обращал на них внимания. Но стоило голоду снова напомнить о себе, мальчишки отбились от группы. Они воровато вжали головы в плечи, засеменили ногами и, обтирая потный лоб грязными ладонями, преодолевали заветное расстояние до цели. Булочка с кунжутом. Ледяная, но не менее восхитительная сосиска с кетчупом поверх. Даже толстая муха не портила столь заманчивого вида — напротив, придавала особую пикантность. Их маленькие ладошки уже коснулись булки, язык ощутил солоноватый-пряный вкус, и первый кусок упал в желудок. В этот самый момент их схватили, но на этот раз не старшие — те самые мальчишки, с которыми Карл и Эшер были вынуждены играть для сохранения маскировки. — Я так и думал, что с вами что-то странное! — сказал один из них и насупился. — Кто вы такие?! — Это не ваша вечеринка! — вступился его друг и скрестил руки. — Я сейчас позову брата, и он вам поддаст. Эшер отступил, боязно отложил свой хот-дог и готов был убежать, пойманный с поличным. Карл же вышел вперёд, демонстративно откусывая от бургера ещё один кусок. — Давай! — чавкнул он. — Зови. А я своего позову, и мы проверим, у кого удар круче! Мой твоему яйца открутит, понял? — Нет, это мой твоему открутит! — взбрыкнул мальчуган и покраснел от нарастающей в недрах его маленького животика злобы. — Ну-ну, заплачь ещё! А пока ты будешь реветь, я умну весь этот бургер. Карл до неприличного широко раскрыл рот, но не успел сделать укус. Настырный мальчишка больно толкнул его в плечо и выдвинул вперёд нижнюю челюсть. Карл толкнула мальчишку в ответ. Их тычки в конце концов заставили несчастный бургер разметаться по траве всеми его составляющими. Котлета липким куском шлёпнулась рядом с чьей-то кроссовкой. Мальчишка толкнул Карла так сильно, что тот приземлился на задницу. Это вкупе с отнятым обедом так сильно его разозлило, что он, даже не поднявшись на ноги, набросился на своего обидчика, обхватил его руками за талию и свалил на землю. Он принялся шлёпать его ладонями и тыкать в него кулаками, а бедолага под ним сопел и визжал, как подстреленный заяц. Настырный дружок попытался оттянуть Карла за волосы — Карл издал пронзительный, но воинственный вопль: — Да не стой ты, Эшер, вдарь ему по морде! Эшер испуганно выронил хот-дог и попятился. Он никогда ни с кем не дрался, даже боялся вообразить себе какого это — ударить кого-то своей собственной рукой. Пока двое мальчишек катали Карла по траве, Эшер в молчаливом ужасе взирал на всё это с высоты своего небольшого роста и дрожал, как листок на ветру. Когда показалось, что к драке наконец подоспели взрослые, стало легче, но стоило Эшеру увидеть, что на подмогу подтянулись совсем не родители, он опять потускнел. Двое подростков, тех самых, что отгоняли от заветного стола голодных детей, в два счёта разняли клубок из мальчишек. Старшие братья оттягивали младших за шкирку, а Карла подталкивали ногой. — Да чё за херня! — взвизгнул один из подростков с лысой головой. Он выглядел, как палец: без единой волосинки и какой-то неуклюжий. — Вы чё, спятили, придурки? — Мы вам жопы щас надерём и без родителей! — сказал его друг с обсидианово-чёрной кожей. Тощий и кривой, как палка. Палец и Палка обратили внимание на Карла, потом получше пригляделись к Эшеру. Их и без того несимпатичные морды перекосило какое-то странное выражение: смесь пренебрежения и злобы. Карл моментально вскочил на ноги, рванул вперёд, с кулаками наготове, но на его плечо вовремя легла юношеская рука. Он обернулся, поднял голову и встретился с прыщавым лицом своего старшего брата. Подоспевший Йен тоже не сочился счастьем. — Я ведь предупреждал, — начал Йен. — Если ты влипнешь в неприятности — поедешь домой. Ты обещал вести себя нормально! — Они первые начали! — возмутился Карл и топнул ногой. — Неправда! — отозвался мальчишка, которого, как и Карла, крепко удерживал его старший брат. — А вот и правда. — Ты повадился жрать нашу еду! — И что? Тарелки всё равно стоят и их никто не трогает, жалко что ли? Разгорячённый спор ни к чему не привёл. Йен извинился за младшего, Палец и Палка окатили его волной молчаливого негодования, и с высоты своего высокомерия решили отпустить ситуацию. Толкнув брата в спину, Йен стал уводить его от праздника, тихо причитая себе под нос. Ему не нужны были проблемы, он всего лишь хотел отработать выматывающую смену в ларьке с мороженым, снять наконец этот дурацкий фартук розового цвета с надписью: «Вкусняшка-Обаяшка», и отправиться домой — делать уроки. В миг, когда конфликт исчерпал себя, в спину Йена прилетели слова, с хрюканьем выдавленные из глоток Пальца и Палки: — Давайте, уматывайте. — Мы больше не намерены видеть всяких бомжей поблизости. Судя по мерзкому смешку, летящему прямиком за сказанным, они посчитали это крайне изобретательным каламбуром, вот только Йен придерживался иного мнения. Когда он обернулся, по его лицу скользнуло раздражение. — Что ты сказал? — Но Палец с хлопком закрыл рот. — Нет, повтори, что ты сказал. Карл, подержи мой фартук. Йен развязал завязочки за спиной и всунул розовую тряпку Карлу. Младший с задором расхохотался. Детская перепалка неожиданно переросла в подростковую: Йен смачно шлёпнул Пальца по шее, Палке он зарядил прямо в нос за то, что тот клыкасто гоготал. Во втором раунде по земле уже размазывали Йена — парня лупасили, что есть мочи, по спине и рукам, в то время как Карл бегал по кругу и давал соперникам пинка. Подтянулись дети. Когда игнорировать происходящее стало невозможно, активизировались и взрослые. Тот самый мужчина в рубашке, болтающий про облигации, за шкирку выбросил Йена и Карла из парка, громко угрожая полицией. — Мой папа работает в полиции! — завизжал Карл. — Мой папа — шериф! Шериф Уайтхаус, поняли вы! Он вас арестует и… и яйца.! Йен закрыл брату рот, из-за чего продолжение фразы вылилось в звуки «врум-врум-врум». Уайтхаусы сидели на тротуаре, как драные бездомные коты. Карл держал в руках фартук своего старшего брата, в то время как Йен тыльной стороной ладони подтирал кровь с разбитой губы. Его прыщавое лицо, впрочем, не стало выглядеть хуже, даже наоборот — ссадины были ему очень к лицу. Ни на секунду не затыкаясь, Карл всё говорил и говорил. За его пустой болтовней они и не заметили, как к ним подошёл Эшер. Мальчик скромно прятал руки за спиной, гнул брови и виновато глядел себе под ноги. — А вот и ты, — зло махнул Карл. — Ну ты и трус! Я же говорил — бей их! Втроём мы бы могли их всех разукрасить. Эшер промолчал. Потом тихо, жалко извинился, честно признался в том, что никогда в жизни не дрался, но его слова не произвели на Карла никакого впечатления. Наблюдавший на ними Йен сказал: — В отличие от тебя, придурок, он не лезет в неприятности. Поэтому и не дрался никогда. — Но когда-то надо начинать! — возмутился младший. — Вот я впервые подрался в два года, мне мама говорила. Йен поднялся, повязал фартук обратно; поморщился от боли в боку и неспешно, чтобы не тревожить нарастающие по телу гематомы, побрёл к ларьку с мороженым. Карл засеменил следом. Только Эшер остался стоять на месте, усиленно думая, куда ему теперь податься. Вход в парк закрыт для него как минимум до вечера, а сидеть на асфальте совсем не так удобно, как на траве. — Эй, — позвал Йен. — Чего встрял? Погнали, я вам дам по мороженому. Эшер подорвался и побежал следом. Минут через двадцать они все вместе съедят целый лоток шоколадного мороженого и Йена за это уволят. Но он не особенно расстроится. Работать в ларьке ему порядком надоело.

…

Бродяжничество Эшера превращалось в его повседневную рутину. Порой он бродил по улицам целыми днями, захаживая к Мэй, чтобы перекусить, или к Карлу, чтобы поболтать. В доме у Карла оказалось не так уютно, как у Ванессы, зато определённо веселее. Новый друг Эшера никогда не сидел на месте. Его безграничное воображение подкидывало им новые идеи для игр и небольших путешествий в тот же парк; несколько раз им приходилось убегать от бездомных собак, которых Карл раздраконил, ещё раз от взрослых парней в майках без рукавов (которых Карл тоже раздраконил). Уайтхаус был слишком смелым, слишком бесстрашным, чем вызывал к себе уважение и восторженный трепет. Родители Карла часто ругались, особенно по вечерам, когда Говард Уайтхаус возвращался со службы и снимал шерифский значок. Пока мальчишки с любопытством разглядывали золотое пламя звезды, оставленной на столике в гостиной, кухня громыхала от криков и споров. «Они часто так, — спокойно отвечал Карл. — Не обращай внимания». Но Эшер не мог просто пропускать такое мимо ушей. Его собственные родители почти никогда друг с другом не разговаривали; в их отношениях застыло многолетнее молчание, к тишине которого он так привык. В один из вечеров на кухне что-то звонко разбилось. Говард громко и неприлично выругался и вышел, прижимая к исполосованной ладони полотенце, пропитанное собственной кровью. Глянув на мальчишек, сказал им не обращать на него внимание и ушёл в ванную. А потом из кухни вышла Шенон. Без единой царапины, просто очень и очень расстроенная — мама Карла шмыгнула носом, пригладила растрёпанные чёрные волосы и сказала, что уже поздно и она отвезёт Эшера домой. Мама Карла была такой же красивой, как мама Ванессы. Но в отличие от Грейс Мэй, пронзительно-серые глаза Шенон, густо подведённые карандашом в попытке скрыть усталость, напоминали глаза мертвеца. Даже говорила она тихо, хрипло, словно каждое слово давалось ей с огромным трудом. — Вот мы и на месте, — тускло сказала Шенон и глянула на возвышающийся перед ними дом Эшера. — Я не хочу идти домой… — ответил он. — Я знаю. Я тоже не хочу идти домой, но нам просто приходится делать некоторые вещи, потому что так надо. — Кому надо? Шенон промолчала. Сжав руки на руле, посмотрела перед собой и пожала плечами. Она не могла найти ответа на этот до одури простой вопрос. — Пока, Эшер, — сказала она и мальчику пришлось выйти. Его оставили на лужайке собственного дома под тенью вечернего неба. В доме горело несколько окон, но когда Эш вошёл, его никто не встретил. Он съел остатки китайской еды на кухне, поднялся к себе и лёг спать, а утром его больно треснули по голове внезапно свалившиеся новости. Его мама, с опухшим от выпитого накануне вина лицом, встретилась с ним в гостиной. В коротком шёлковом халате, спадающим с плеча, она выглядела развязно, как те самые женщины, которых она сама называла «шлюхами» за их непрезентабельный вид. — Мы поговорили с твоим отцом, — сказала она, приложила к губам сигарету и щёлкнула зажигалкой. — Не знал, что вы говорите друг с другом, — подметил Эшер. — Ты не ходил в школу на этой неделе. Где тебя носило? — Её голос звучал абсолютно спокойно и в сторону сына она почти не смотрела. — В любом случае… Как насчёт того, чтобы съездить к своим любимым бабушке с дедушкой? Помнишь их? Да неважно, в общем-то, ты был ещё маленький, когда вы виделись в последний раз. Не беспокойся ни о чём, мы уже собрали твои вещи. Вылет завтра утром, отец посадит тебя на самолёт, а там тебя встретят, — она выпустила дым в воздух и махнула рукой. — Пересадка до Парижа всего одна, но ты ведь уже достаточно самостоятельный для этого. В твоём возрасте я уже летала по всей Европе, и ничего… А там тебя встретит дедушка, и вы поедете в Марсель. Здорово, да? Синапсов в детском мозгу не хватало для осознания масштабов происходящего. Мать ушла, шлёпая босыми ногами по полу, и не дала никаких объяснений, а Эшер просидел на диване в гостиной несколько часов. Ему захотелось заплакать, но он не находил в этом жесте никакого смысла — кому станет интересно наблюдать за его слезами? В полдень он встретился с Ванессой на бейсбольном поле. Пока старшеклассники тренировались, он, Ванесса и Шейла сидели на трибунах и болтали. — Я думал, ты придёшь одна, — сказал Эш, печально глянув на Шейлу. — Да, — ответила Ванесса, — я тоже так думала. Но мама попросила взять Шейлу погулять вместе с нами. — Диана почему-то обижается на нас, — сказала Шейла, обняв коленки. — Она даже со мной не разговаривает, хотя мы с ней лучшие подруги. Эшеру ужасно хотелось рассказать о своём отъезде Ванессе, но он не мог. Понимание, почему его рот не открывается, хотя нужные слова уже лежат на языке, не приходило. Может, дело в Шейле, может в том, что старшеклассники, отбивая мячи, слишком громко перекрикивались на поле. Или Эшер ужасно боится признаться в том, что уезжает в «Париж». Он ведь даже понятия не имеет, как далеко этот «Париж» находится — в двух часах или в двадцати годах отсюда. Получится ли им с Ванессой встречаться по выходным или звонить друг другу по телефону? В интернете он нашёл информацию о том, что отсюда до этого «Парижа» четыре с половиной тысячи миль, но и эта информация не сильно спасла его от непонимания. Сможет ли он доехать оттуда на велике, или придётся брать билет на автобус? Их всех связывали всего несколько лет детской дружбы, но эти годы казались тысячелетиями. Они стали почти что семьей. Эшер любил Ванессу всем своим сердцем; он любил Шейлу и их родителей; любил их походы в церковь, Рождество, дни благодарения и независимости. Он любил Карла, его старшего брата и младшего, Далтона, тоже; Эшер любил свербящее в заднице Карла шило, толкающего его на безрассудства, паршивую еду его мамы Шенон; любил лежать в их гамаке на заднем дворе. Ему казалось, что он предаст всех, если уедет, поэтому признаться в этом так и не смог. На следующее утро его отец уже загрузил в машину большой чемодан на колёсиках, и они покинули город. Он бережно записал номер домашнего телефона семейства Мэй на листочке и сунул его в карман; перед отъездом позвонил Карлу и предупредил, что не сможет на этой неделе пойти дразнить соседского сеттера. Оказалось, что Париж намного дальше, чем Эшер предполагал, и доехать назад на велике он так и не смог.

…

Грейс и Роберта похоронили осенью, и никто из старых друзей не пришёл к Ванессе, чтобы её поддержать: Эшер исчез после их разговора на бейсбольном поле, а Бруксона не пустила мама. Она сидела на диванчике в гостиной одна, потому что Шейла бродила по дому, словно что-то потеряла. Каждый раз, когда Ванесса вспоминала про родителей, слёзы лились из её глаз, как из фонтана, а лицо краснело и пухло, как зрелое яблоко. Дом набился кучей взрослых, все несли с собой какие-то закуски. Вскоре стол стал валиться от жаркого, пирогов и салатов. Ванесса не могла понять, как у кого-то хватало выдержки есть, но большинство пришедших наполняли свои тарелки и даже позволяли себе посмеиваться, что-то вспоминая. Пришла и Диана. Она шла в красивом шифоновом платье чёрного цвета, с чёрной атласной лентой, повязанной на талии, и крепко держала отца за руку. Следом шла Селена под ручку с мамой. Вся их семья моментально влилась в компанию остальных и присоединилась к тихому гулу голосов. Разглядывая свои белые кеды, Ванесса и не заметила, как Диана подошла к ней почти вплотную. Девочка сложила руки за спиной, неловко потопталась на месте и начала: — Привет. — Я не хочу сейчас разговаривать, — ответила Ванесса, но Диана всё равно продолжила. — Я просто хотела сказать, что мне очень жаль, что с вашими родителями такое произошло. Мама сказала, чтобы я выразила соболезнования… Соболезнования — это когда тебе очень жаль. Ванесса кивнула. Диана села рядом, пригладила пышную юбку и вздохнула. Всё её нутро жгло от рвущихся наружу слов, и она не стала сдерживаться. — Несмотря на то, что все из нашего района называли вас странными, я считала твоих родителей прикольными. Хотя твоя мама была сумасшедшей. Я помню, как она испортила мой день рождения, когда поссорилась с кем-то из взрослых… вас тогда весь вечер обсуждали. Ты помнишь? — Отстань, Диана, — фыркнула Ванесса и скрестила руки. Ей бы хотелось возвести вокруг себя кирпичную стену, но поблизости, как на зло, не лежало ни одного кирпича. — Жалко, что Эшер не пришёл, — сказала она, изнывая от злорадства. — Шейла рассказала, что он с тобой больше не общается. Вы что, поругались? А я думала, что вы лучшие друзья. Хотя к тебе, вроде как, вообще никто не пришёл, кроме меня! А ведь я знала, что так и будет. Тебе, как и твоей маме, тяжело нормально себя вести. — Диана будто почувствовала, что перегнула палку, в её детском мозгу словно что-то щёлкнуло, поэтому она решила сгладить ситуацию. — Я тебе соболезную… Ванессой завладели чувства, на этот раз далёкие от печали, и она бросилась в драку. Вцепившись маленькими пальцами в волосы Дианы, она уронила её на пол, стала больно бить кулаками и рвать на ней одежду. Драку разняли почти мгновенно, но своей цели Ванесса достигла. Её оппонентка безутешно рыдала в руках у своей матери и клялась в том, что ничего не сделала. «Я просто сказала, что соболезную! — зарыдала она и утихла, уткнувшись носом в пышный бюст миссис Андерс».

…

Конечно, Эшер порывался написать или позвонить. За всё своё время, проведённое в Марселе, он понял, что его отправили в безвременную ссылку на другой конец земного шара с целью избавиться насовсем; как от надоевшего пса; или, скорее, как от мельтешащего под ногами мусора. Листочек с домашним номером телефона семейства Мэй он бережно хранил в своём кармане. Когда в его одиннадцатилетнем сердце нашлось мужество позвонить, ему никто не ответил. На следующий день и через неделю — тоже. И только совершенно случайно через месяц трубку кто-то взял. Приятный голос ответил, что прежние жильцы здесь больше не живут, и что дом выставлен на продажу. Эшер позвонил через месяц и через два. А через год оператор сообщил, что номера больше не существует. Наверное, кто-кто уже купил этот дом и сменил телефон. Или избавился от него напрочь, отдавая предпочтение мобильнику. В четырнадцать Эшер впервые попробовал сигареты и пристрастился к этому увлечению надолго. Очередной его тайный поход за дозой никотина закончился целым путешествием до пляжа. Единственное, что полюбилось Эшеру в Марселе — это пляжи. Когда он снял ботинки и зарылся босыми ногами в прохладный весенний песок, его обдало солёным ветром. В носу защекотало. Справа открывался вид на город, слева — на голубоватую цепочку холмов вдалеке. И только впереди на него внимательно взирал пронзительно-синий океан; он шумел, словно пытался шепнуть что-то на ухо, и зазывающее отблёскивал под солнцем. Эшер достал свой мобильник, приложил к нему ладонь и прищурился. Карл писал огромное сообщение о том, как ему удалось завалить какого-то парня. Потом он решил уточнить, что завалил он его благодаря своим кулакам, а не навыкам обаяния, и Эшер скромно улыбнулся. Прошло уже три года, но ничего не поменялось. Не изменились даже попытки Эшера поиграть в бродягу, правда, на этот раз он научился добывать еду без кражи. Вероятно, не изменяла себе и Ванесса, а Эшер надеялся лишь на то, что когда-нибудь они смогут встретиться вновь. Когда три года назад он узнал, что Грейс и Роберта не стало, то безутешно рыдал над этим несколько дней. Он ощущал себя лжецом и предателем, казался себе жалким, одиноким и разбитым. Прошло уже три года, но ничего не поменялось. Зато он нашёл страницу Ванессы в социальных сетях. Она начала вести фейсбук в тринадцать, но ничего туда не выкладывала. На её аватарке стояла фотография кошки. Это мохнатое животное смотрело на Эшера своими громадными жёлтыми глазами с осуждением, когда он заходил на её страницу. Ещё чуть-чуть, и оно мурлыкнуло бы ему либо написать что-то, либо убираться раз и навсегда, и Эшер в конце концов решился. Спустя четыре года, когда им стукнуло по пятнадцать, он написал. Короткое «привет» в их чате вызвало у него табун мурашек. Он уверял себя, что в этом нет ничего страшного, ведь Ванесса его даже не узнает — Эшер предусмотрительно создал совершенно чистый аккаунт. Ванесса ответила только вечером, особенно не церемонясь. «Знакомы? — спросила она». «Это я, Эшер… — хотел ответить он, но не решился. Спустя столько лет она его и не вспомнит!». Когда-то мы были друзьями. Ты помнишь? Я помню до сих пор, потому что мы стали настоящей семьей. Всё, в чём я тогда нуждался — это семья… Но я бросил её. Прости меня, Ванесса, прости меня за то, что я исчез. Но, может быть, мы сможешь об всём забыть… снова подружиться… Он ответил: «Нет, не знакомы». «Толькой попробуй скинуть мне свой дик пик, дрочила. Я вычислю тебя по форме головки и оторву твой крошечный хрен! Ванесса Эшер зачем-то сказал: «Тебе незачем беспокоиться из-за хрена!» Ванесса, естественно, поняла его превратно. Хотя ответила она не сразу, и её сообщения Эшер ждал, закусывая пальцы. Он сильно рванул заусенец зубами, и красная капля крови выступила прямо над белым полумесяцем его ногтя. Он шикнул. «Так ты девушка? — спросила она. — Супер. Потому что я терпеть не могу вонючих уродов, которые мне вечно пишут!» Ванесса «Я тебя понимаю…» Эш Он стал нервно чесать голову пальцами. «Ну так чего ты хотела?» Ванесса «Познакомиться…» Эш «Ну так знакомься!» Ванесса «Меня Эшли зовут. Можно просто… Эш»