Дожить до выпускного. Часть II

Снег лежал на улицах плотным пуховым одеялом, из-за чего дорожное движение на несколько дней попросту встало; коммунальные службы оказались не готовы к ужасающему количеству осадков. Последний раз такой плотности снегопад в этих краях видели, кажется, в девяностых годах прошлого столетия — для Шейлы всё равно что миллиард лет назад. Впервые Шейла не могла, как бы ни хотела, почувствовать себя счастливой. Её мечты о белой зиме растаяли, как первые снежинки, коснувшиеся земли. Глядя в окно больничной палаты, она видела только безжизненные синие тени и пухлые лапы деревьев, покачивающиеся в такт ветру. Её лечащий врач сказал, что совсем скоро она сможет отправиться домой, но эта новость её нисколько не обрадовала. К ней в палату зашла Сесиль. Шейла отвернулась от окна и заметила в тётиных руках бежевый портплед. Скользкая ткань покрылась бисером капель, от неё исходил холод и запах улицы. — Я привезла тебе платье, — сказала Сесиль и уложила портплед на край кровати. Потом стянула с шеи шарф и перевела дыхание. — Нужно было позвонить тебе и спросить, какое взять, но я совсем об этом не подумала… И ещё доктор Робинсон отпустил тебя всего на несколько часов, поэтому нам нужно поторопиться. Как ты сегодня? Сесиль принялась менять цветы в вазе, параллельно сбрасывая с себя пальто. Потом стала заправлять постель, к которой Шейла после пробуждения не притронулась. Тётя уже неделю суетилась, занимая себя всеми делами в мире, и всё для того, чтобы направить мысли в какое-нибудь иное русло; пустить поток по направлению обычных бытовых мелочей, а не сокрушаться о произошедшем и не падать всё глубже и глубже в тёмную сырую пропасть уныния. Шейле пришлось приложить уйму усилий только для того, чтобы раскрыть чехол для одежды и взглянуть на своё чёрное платье. Она покупала его несколько лет назад, уже тогда испытывая грандиозные проблемы со вкусом. Если бы кто-нибудь сказал ей, что в этом платье ей придётся поехать на похороны, она бы подыскала что-нибудь другое, без дурацкого банта на груди. — Поможешь мне одеться? — Шейла посмотрела на тётю. — И собрать волосы. Она сняла с себя больничную пижаму и Сесиль помогла ей протиснуться в платье. Шейла мельком оглядела россыпь синяков на своей коже: некоторые из них расплывались насыщенными тёмно-фиолетовыми пятнами в желтовато-зелёном обрамлении, особенно на локтях и коленях, которыми она елозила по асфальту перед торговым центром. Голова уже не болела, но последствия сотрясения давали о себе знать: тело всё ещё отзывалось слабостью на любые движения и перманентная сонливость превращала веки в свинцовые валики. Когда они выходили из больницы, их уже ждала машина. Конрад нервно барабанил пальцами по рулю, а Кензи помогал Шейле забраться внутрь и пристёгивал её ремнём безопасности. Она смотрела на его бледное лицо с чувством благодарности и вины, потому что Крамер вынужденно вернулся из семейного путешествия в Европу просто для того, чтобы быть рядом с ней. — Как себя чувствуешь? — спросил он и потянул уголки губ вверх, старательно изображая улыбку. Его ладонь мягко накрыла пальцы Шейлы, он слегка сжал их. — Не знаю, — ответила она. О чём именно он её спрашивал? О физическом или душевном состоянии? Так или иначе, ответ был один, но звучал он неприлично, и озвучивать его она не стала. Путь до церкви занял не так много времени, но Шейла успела устать. Выходя из машины, она разминала шею, ощущая, как с режущей болью тянутся мышцы. После аварии доктор Робинсон заключил её в отвратительный медицинский «ошейник» из-за маленького смещения в шейном отделе, поэтому без его участия держать голову казалось непривычным. Зато, как сказал Кензи, шея без него больше не будет потеть и чесаться. Шейле в нынешних реалиях не приходилось рассчитывать на большее счастье. Конрад и Кензи в строгих чёрных костюмах и галстуках, и Сесиль в длинном чёрном платье с белым воротничком окружили Шейлу личной гвардией и молчаливой стайкой двинулись в церковь. Обхватив ладонь своего бойфренда двумя руками, Мэй тихо сказала: — Ты не обязан был ехать. Кензи, потупив взгляд, ответил: — Я знаю. Прощание проходило скромно и немного нервно, словно все в зале ожидали какого-то события и нервничали по его приближению. Пастор в чёрной рясе и белым воротничком — всё, как полагается — читал псалмы и скорбно говорил об усопшей; о том, что душа её отныне во власти божьей, и о том, что все знающие её и ныне живущие будут помнить о ней как о доброй, вечно юной и прекрасной. Её светлый лик навсегда останется сиять в памяти чистым золотом солнечного света. Как бы Шейле ни хотелось скорбеть вместе со всеми, она не могла отделаться от ядовитого образа своей старшей сестры. Ванесса бы точно отвесила по этому поводу какой-нибудь едкий комментарий. Еле видимой дымкой она восседала рядом. Скрестив руки на груди, качала ногой и ехидно ухмылялась. — Да что ты говоришь, папаша? — сказала бы она. — Вдруг перед тобой лежит потомственная сука, которая любила долбить героин, трахаться со всеми без разбора и жрать младенцев? Все вы пасторы, как один — пижоны. Сестры очень не хватало, хотя с вероятностью сто процентов из ста она бы точно стала вести себя неприлично и опозорила бы Мэй-Армстронгов на весь город. После смерти родителей сёстры Мэй больше не ходили в церковь. Семья отца придерживалась «современных» взглядов на религию — атеизм стоял во главе угла — поэтому, как сестра своего брата, Сесиль не особо жаловала ни католиков, ни протестантов. Их воскресные дни проходили в тишине, без еженедельных песнопений и проповедей (обычно это заменялось просмотром «Отца Тэда» или «Доктора Хауса»). Шейла знала, что её папа просто ужасно сильно любил её маму. Настолько, что готов был жертвовать своим выходным и идти на любые уступки ради неё — верующей до глубины души протестантки. Но когда родители ушли, вместе с ними ушла и вера. Ванесса в какой-то степени этому обрадовалась. Она с самого детства задавалась вопросами, на которые у пастора не было ответов помимо «неисповедимых путей господних», вызывающих в ней только праведный гнев и полнейшее изумление. «Если Бог есть, — спрашивала она недовольно, — тогда почему он заставляет маленьких детей болеть раком?» Шейла молча с ней соглашалась. Если бы Бог был, думала она, разве позволил бы он таким страшным вещам существовать? Разве он позволил бы школьницам лежать в гробах перед своими родителями и друзьями? Или в этот раз пути господни всё так же неисповедимы? После прохладной церкви кладбище казалось просто ледяным. Дрожа от холода, Шейла вынужденно жалась к Кензи под бок и тот обнимал её в попытках хотя бы немного согреть. Её кремировали. Провожать в последний путь собрались небольшой картонный коробок, словно внутри спрятано не некогда прелестное, стройное тело, а небольших размеров игрушка. Хотя Шейле казалось лучшей идеей развеять прах в горах или, может быть, над океаном, чтобы, если души действительно могут бродить по земле после смерти, она могла оказаться везде, куда её унесёт ветер. Рядом с Шейлой столпились все, кого она знала, и те, кого видела впервые, но ей жутко не хватало той самой, что скрещивала руки и постоянно фыркала, выражая своё недовольство. Ванесса, будь она рядом и наблюдая за всеми, шепнула бы ей что-нибудь. Вероятно, слова её показались бы жутко неуместными, но такой уж она была. Они с Шейлой не общались друг с другом годами, но эта неделя без неё показалась ужасно пустой. Когда коробочек с прахом погрузили в холодную яму, выкопанную, скорее всего, с большим трудом, все начали плакать с новой силой. Видимо, этот рубеж для многих стал последним на пути к осознанию той самой мысли, ввергающих всех в бессилие — всё конечно. Внутри ямы усопший (или то, что от него остаётся) найдёт свою последнюю остановку и больше никогда не ступит на землю, как прежде, не став при этом жертвой эксгумации. Погружение словно ознаменовало то, что пришло время выпустить остатки своей скорби вместе со слезами и напитать ими землю. Шейла не могла заплакать. С недавних пор ей стало совсем тяжело думать, и как бы доктор Робинсон не убеждал её в том, что это всего лишь последствие сотрясения мозга, от осознания своей бесчувственности становилось неуютно. Она чувствовала пустоту, горе, чувствовала, что внутри её что-то с треском ломается, но слёзы не приходили, как если бы вся влага из её тела в одночасье вышла, не оставив и крохи. Сжимая ладонь Кензи, Шейла мельком бросала на него взгляд и замечала, что его глаза слегка влажные от слёз. Даже он плакал! Это казалось несправедливым. Что бы на это сказала Ванесса? Что бы она сказала? — Да ладно тебе. — Абсолютно точно она бы выдала что-нибудь в таком стиле. Что-нибудь такое, что не утешит, но благодаря чему чувство одиночества из-за собственной неуклюжести сойдёт на нет. — Подумаешь, большое дело. Зато ты рыдала в три ручья, когда твою рыбку случайно смыло в унитаз, помнишь? Точно! Подумай об этом ещё раз, вдруг пробьёт на слезу? В глазах у Шейлы защипало. Прах засыпали землёй и единственной, кто мог рассказать об усопшей одну только правду, была надгробная плита. «Дона Мэтьюз», а под именем год рождения и дата смерти. Всего семнадцать лет. «Ты была лучиком солнца в ненастный день».