Алко-Нарния

      Сокджин с Летающих Островов выбирается редко и по двум причинам: надо ласково или не очень пнуть одну из своих жриц, чтоб продажи в следующем квартале не падали, и надо мелкому мяса достать в соседнем царстве.       У мясоедов Джину не чтобы не нравится, но вот все эти кровяные колбасы, свиные уши в соусе терияки и почки кролика в сметане — ну такое себе, выпить это не выпьешь, а есть тоже не сильно не хочется, мало ли на утро реальные свиные уши отрастут. Поди разбери этих мясных богов, у них юмор ещё своеобразнее, чем у людских врачей.       Джин в лавку к Чихо заходит и вместо привычного аромата сырого мяса чувствует терпкий запах вереска, втягивает неосознанно жадно и глаза прикрывает с одной единственной мыслью в голове «хочу!».       —…Чихо-ши, ну тебе жалко что ли цену сбить? Я тебе же этот вереск на посыпку и соусы к мясу буду отдавать дешевле раза в два, чем по рынку. Сам посчитай какая экономия, а из затрат кусок пустующего поля, — девичий голос звонкий, яркий, искристый, а жмёт мясного Бога к стенке совсем не звонко.       — У меня там коровы на травяной диете пасутся, куда мне их девать, когда ты туда придёшь? Это, вообще-то, тоже затраты, — стоит на своём Чихо, отнекиваясь от девушки, как только может. — И вообще ты кого нагреть хочешь, Ари? Я тебя знаю, сегодня ты вереск садишь, а на следующий год уже тимьян, розмарин и привет монополизация рынка специй. Ты меня через пару лет на колени поставишь своими приправами, поэтому либо процент с продаж, либо иди отсюда совсем.       А Джин даже особо не вслушивается, он размазывается взглядом по русым волосам, которые магическим образом на солнце отливают медью; липнет к плечу, где чернильно-психоделическим пятном вьется мандала; обтекает тонкую талию, завернутую в многослойные тряпки, и нюхает. Бесконечно много нюхает, чувствуя, как сносит башню вот прям совсем.       — Я уйду, но потом не жалуйся, что я тебе в два раза цену заламываю, пока всем остальным по рыночной отдаю, — шипит, задирая нос, девчонка.       Чихо снисходительно ухмыляется, потому что знает — идти ей тут некуда, ибо в царстве мясоедов тот кто выращивает говядину решает всё.       — Ну и куда пойдешь? Ари ожидаемо мешкается с ответом, мотая головой в разные стороны и поджимая губы (красивые, пиздец, кстати!) от досады. Но потом тормозит более осознанным взглядом на Сокджине и улыбается ему ярко во все тридцать два.       — Да вот к нему и пойду!       Её слова долетают до Джина, словно сквозь плотно сложенные одеяла — туго и с трудом, но всё же заставляет отмереть и улыбнуться ей вдруг очень лукаво.       — Пойдешь, — кивает Сокджин и делает шаг вперед, а лицо при этом у него такое дьявольское, такое хитрое, такое подлое, что любой нормальный божок уже либо бежал бы, либо прятался. Только она не прячется и не бежит, смотрит на него своими горящими глазами и думает, что реально сможет справиться с ним. Он делает ещё один шаг к ней, аккуратно, на пробу дотрагивается кончиками пальцев до белоснежной кожи на щеках, сам с собой договаривается о том, что ещё обязательно натрогается, нанюхается, на… стоп, сейчас главное утащить её, пока не очухалась:       — Только уйти уже никогда не сможешь.