apples for henriette

indila — love story (version orchestrale)

      Иногда жизнь складывается совершенно неожиданным образом, на корню изменяя своё былое течение. Это абсолютно нормально, поскольку всё в мироздании живо и бойко, однако не каждый способен легко подчиниться совокупности различных непривычных событий. Это не зависит от возраста — о, нет, отнюдь! — как не зависит от времени и места событий, однако, как правило, полностью подчиняется людям вокруг и чистоте сердца того, в чью жизнь ворвались перемены.       Те тоже бывают разного сорта: кардинальные или мелкие, будто рассыпанный по полу бисер; внезапные или весьма ожидаемые; зависящие от приложенных когда-то усилий или же независимые. Но каждая из них неизменно важна, поскольку привносит в жизнь новый опыт.       Может быть, это всё выглядит, как утешение или попытка оправдаться перед внутренним «я», Чонгук точно не знает. Он больше ни в чём не уверен, сидя в телеге и ощущая, как у него поджилки трясутся: не был готов он к тому, что с ним случилось, это уж точно. Однако возница — молодой паренёк лет двадцати — кажется чертовски солнечным парнем: за крайние минуты пути он сказал уже столько слов, сколько сам Чонгук, кажется, не говорит за неделю — трещит без умолку, однако вовсе не раздражает. Наверное, всё дело в том, что:       — Не относись к тому, что случилось, как к концу света, Чонгук! — и легко подстёгивает ленивую толстую клячку, что из мелкой рыси всё норовит сбиться в размеренный шаг. — Такое с каждым может случиться! Или ты был привязан к покойному графу Атталь?       — Я был ему благодарен за то, как он в своё время принял меня, ничего не умеющего, и терпел все мои промахи, пока я только учился, — негромко, однако со вздохом отвечает Чонгук. — Ты бы видел, Герман, как ужасно я стриг его кусты поначалу! — возница негромко смеётся на это признание, однако в звуках чужого низкого смеха нет ни капли злорадства, лишь та весёлость, какая присуща тем людям, которые многому уже научились и вспоминают с улыбкой все промахи прошлого.       Таков и Чонгук: рассказывая о залитых намертво клумбах, только и может, что головой покачать, вспоминая тот ужас, с которым столкнулся на первой работе. Однако улыбаться нет сил, как нет и желания: в конце концов, человек, заменивший ему когда-то и наставника с огромным запасом терпения, и даже родителя, больше ему не улыбнётся, не потреплет по голове в отеческом жесте — лихорадка стремительно унесла его жизнь две недели назад.       А Чонгук с лёгкой руки овдовевшей графини Атталь столь же стремительно вылетел за ворота имения. Она никогда особо его не любила, считая, что граф к «мальчишке садовнику» привязан сильнее, чем к трём родным детям, и поспешила избавиться от бельма на глазу так скоро, как представился случай. Однако добавила, что из уважения к покойному мужу всё-таки напишет письмо графу Ким, чтобы пристроить «способного сиротку» в хорошие руки.       — Граф Ким — одинокий и честный мужчина, достойный наследник своих покойных родителей, — пояснила, дав письмо в руки. — Его репутация кристально чиста в наших кругах, он хорошо кормит слуг и не бьёт их, а платит, как говорят, достаточно щедро. Не знаю, что за тайна у него за плечами, раз он до сих пор не женат, однако люди работают на него с большим удовольствием. Нам с Отто доводилось бывать у него на приёмах: прекрасный молодой человек. Так что я ненавижу тебя не так уж и сильно, как тебе кажется, юноша, — и, дёрнув уголком тонких губ, добавила ровно: — Если быть точной, вообще не питаю к тебе таких сильных чувств. Не твоя вина, что мой муж любил тебя больше, чем Грету, Ханса и Эмили, однако терпеть тебя в этом имении я не смогу. Ступай с миром, будь счастлив.       Она хорошая женщина, понимает Чонгук, сидя в телеге и задумчиво глядя на медленно проплывающий мимо пейзаж: граф Ким от ближайшего города живёт далеко, так что путь у них с Германом предстоит крайне неблизкий. Как говорят, нелюбовью к толпе, но обожанием к самой природе он пошёл в покойных и отца, и деда, и прадеда: якобы все мужчины в этом знатном роду не особенно жаловали балы и приёмы, предпочитая уединение и прогулки верхом, и молодой граф не стал исключением. Отто Атталь любил всякие празднества: Чонгук зачастую в спешке сажал новые саженцы или кардинально менял динамику прекрасного сада, чтобы графский дом всегда выглядел свежим для гостей и сохранял свою необычность.       Он знает, что за десять лет жизни под крылом дома Атталь стал крайне талантливым в том, чем живёт — многие графы хотели и хотят, чтобы Чонгук работал на них, однако юношей он всегда был крайне невинным и сентиментальным. Оттого — верным, как пёс, которого подобрали на улице в стужу, и изменения в жизни тяжело переносит, тем более, когда на кону новый виток привычного мироуклада.       Господин всегда в шутку звал его однолюбом и любил причитать, как повезёт той прекраснейшей леди, на которой Чонгуку будет суждено когда-то жениться: и характер у него, мол, настоящее золото; и гулять по девкам не будет; и к детям будет всенепременно привязан; и манерам он мальчика, которого некогда увидел смиренным послушником в церкви, тоже успел хорошо обучить.       — Надо будет найти тебе барышню, а то тебе уж девятнадцать годков стукнуло, а я не заметил, — рассудил в один день и даже кивнул для убедительности. — Приличную, честную и, безусловно, хорошенькую. Чтобы женить тебя и знать, что ты в хороших руках и всё у тебя хорошо.       Но найти не успел — слёг с лихорадкой, сгорел за три дня. А сам Чонгук, вот, теперь едет в телеге по территории нового графства, и не может не признать, что его владелец не щадит денег на то, чтобы каждый домик простого крестьянина выглядел крайне прилично. Пока их здесь не так уж и много: Герман везёт его несколько в сторону от полей и деревень всех подконтрольных графу угодий, потому что имение располагается слегка в отдалении. Но из всех встреченных, кажется, незнаком ему только жук под забором — Чонгук поражён такой доброжелательности. И атмосфере вокруг тоже весьма удивлён: все те жители графства, что с ними здоровались, не выглядели хоть на йоту несчастными.       — Молодой господин не любит, когда по округе шатаются много людей, — это Герман ему говорит уже в небольшом пролеске с широкой тропой, шириной в две телеги. — Но это не значит, что он не любит жителей графства, просто такой он, немного закрытый в себе. Мы все его уважаем и люди приходят к нему на приём лишь раз в неделю. Но это не значит, что он не принимает, если случилось что! Хороший мужик, — и хмыкает. — Рад служить ему.       — Как же зовут господина? — задаёт Чонгук несколько неловкий вопрос, склонив к плечу голову.       — Как-как! — и возничий головой качает, чтобы снова подстегнуть лошадёнку: та вновь начинает лениться. — Граф Ким.       — А имя есть у него?       — Ким Тэхён. Но мы зовём его молодым господином или господином графом, что очевидно, — Герман пожимает плечами.       — Он так молод, чтобы быть ещё молодым господином, однако, как я понимаю, люди обожают его и он не скупится на то, чтобы дать крестьянам всё самое нужное, — тянет Чонгук. — Я знаю не так много аристократов — только тех, кто приезжали в гости к моему покойному графу, а знакомств с людьми из других земель мало водил, однако и этого мне было достаточно, чтобы знать о том, как часто простых людей обворовывают.       — Не, — и покачав головой, юноша ему задорно подмигивает. — Господин Ким не таков. Конечно, панибратства не терпит — ну а кто б терпел? — однако никогда своих людей не обделял. Даже наоборот: за хорошую работу часто даёт денег сверх. Как говорит: я вкладываю в вас определённые средства, чтобы это окупилось в дальнейшем. Он никогда нас не подводит, так почему мы должны его подводить?       Интересный мужчина, однако ведь. Чонгук, хмыкнув, крепко задумывается.       Своих людей любит, не щадит на них денег, но живёт в уединении, предпочитая природу компаниям. Люди в ответ его обожают и стараются соответствовать своему господину, отплачивая ему добром за добро. В аристократическом обществе, по словам графини Атталь, о нём тоже говорят с уважением: репутация чистая, человек он, как говорят у них там, честный и одинокий.       Где здесь подвох?       — А лет ему сколько?       — Двадцать семь уж исполнилось.       — Не так уж и молод ваш господин, — замечает Чонгук.       — Помоложе большинства этих толстосумов! — возмущается Герман. — И поумней их всех, вместе взятых! Наш граф самый лучший и честный! Знал бы ты, сколько ему девушек сватают!       Люди в ответ его не просто лишь обожают, но ещё и преданны до невозможного.       — А что же он ни к кому не приглядывается?       — Да кто ж его знает! Может, и пригляделся уже, нам-то, простым работягам, знать неоткуда, — и юноша пожимает плечами. — Может, слуги в имении о чём-то и ведают, но я-то конюх обычный, мне о таком не сообщают!       Вот оно как. Кивнув, Чонгук замолкает на весь остаток пути, ощущая, как стремительно потеют ладони от перспективы смены места его проживания. А с другой стороны, толк в садоводстве он знает: едва ли его новый господин останется им недовольным, так что нервничать, наверное, нет смысла.       Но перемены всё ещё даются весьма тяжело, а при виде изящного забора белого цвета становится так и вовсе тревожно: особняк за кованой белой решёткой огромен, сделан из светлого камня, а открывшийся взору участок масштабен, однако весьма неухожен. Чонгук, привстав в телеге, пристально осматривает новое место: работы много, но всё это требует проработки с самим господином. Однако траву следует скосить немедленно, а поросшие подъездные дорожки требуют, чтобы их вымостили камнями в тон дому. Или на тон темнее — да, так будет прекрасно.       А ещё...       — Герман! — приглядевшись, Чонгук замечает фигурку женщины средних лет: бежит та достаточно быстро, чтобы вскоре оказаться по ту сторону ворот — лет сорок на вид, лицом открыта и дружелюбна, пусть сейчас и взволнована, волосы спрятаны под белым чепцом. — Молодой господин тебя ждёт!       — Меня? — двое у ворот открывают их настежь, пуская лошадку на территорию. Чонгук садится обратно, совершенно не зная, кто она, и что ему следует делать в первую очередь.       Он никогда прежде не менял господина. Вырос в детском приюте при церкви, там и служил до поры, пока граф Атталь не зашёл сделать пожертвование и не забрал его к себе под крыло, чтобы впоследствии относиться, как к сыну. Однако с нынешним графом Чонгук совершенно не знает, как себя стоит вести: едва ли их отношения будут столь же близкими, как с господином Атталь — Ким Тэхён старше его на восемь лет целых, и это слишком мало, чтобы можно было говорить об отцовских эмоциях, и слишком много, чтобы речь могла зайти об отношениях на относительно короткой ноге. А ещё он его нанял, а не дал кров и тепло вопреки здравому смыслу. Он Чонгуку будет платить, а Чонгук будет показывать, что этих денег достоин.       Однако аристократы — сложный народ. Нередки те случаи, когда графиням и графам было плевать, кто поступил к ним на службу, а садовники создавали сады на свой вкус, что в итоге господам крайне не нравилось. По-хорошему, Чонгук бы хотел познакомиться со своим господином, чтобы узнать о его желаниях касательно той территории, где ему как садовнику будет нужно работать. Но вдруг он не захочет? А у кого узнать, хочет ли?       — Генриетт захромала! — тем временем взволнованно продолжает незнакомая женщина. — Дюк сказал, что ты последний выводил её на прогулку!       — Господину сказали?       — Ну, разумеется! Он хотел отправиться на прогулку верхом, а его кобылу на трёх ногах вывели! Ох и получишь же ты, если с ней приключилось что-то серьёзное!       — Она пару раз прыгнула, пока я её вёл, однако не могла от того захромать! — возмущается Герман, тормозя лошадку около женщины и кивком приглашая ту сесть на козлы с ним рядом. — У неё абсолютно здоровые ноги!       — Уж не знаю, что там случилось, но господин сейчас в конюшне и ждёт тебя с объяснениями. Ещё ты опоздал на полдня, за это тоже предстоит отчитаться!       — Это моя вина, — роняет Чонгук. Женщина вздрагивает, будто заметив его только что, и он кивает ей головой в знак приветствия. — Путь из графства Атталь довольно неблизок, а у экипажа, на котором мне пришлось добираться, в пути колесо отвалилось, так что Герману пришлось меня ждать. Меня зовут Чонгук, и я ваш новый садовник.       — Ох, я так переволновалась из-за этой кобылы, что не поздоровалась даже, прости, мой хороший, — и, покачав головой, словно в досаде на саму себя, машет Чонгуку рукой: — Меня зовут Сюзанна, я экономка господина Тэхёна.       — Но мы все зовём её тетушкой Сюзи, — с искрой веселья вставляет Герман своё веское слово, за что сразу же получает по макушке простеньким веером.       Чонгук негромко смеётся, экономка начинает причитать что-то о слишком дерзких мужчинах, с которыми она имела дело до этого, и что Герман им всем не чета, а раз Герман им не чета, то уж коли она решит на него хоть дунуть — от него ничего не останется. Герман же, впрочем, ничего не боится: только смеётся, пока лошадка бодрой рысцой бежит через всю территорию, позволяя Чонгуку оценить весь масштаб катастрофы.       За садом явно никто не следит, а участок огромен: то тут, то там разбросаны небольшие дома, стоит думать, что для ближайшей прислуги, и каждый из них в общую картину явно не вписывается, пусть цветом схожи с имением Ким. Не тем, что аляповаты и построены где-то не там, а из-за некрасивой картинки самих здешних угодий. Но, впрочем, здесь нет ничего, с чем бы Чонгук с его опытом не смог бы справиться.       Конюшня оказывается длинным и низким зданием не так далеко от главного дома: всё так же обложенная светлым камнем с голубоватым оттенком, с белой крышей и небольшими оконцами — Чонгук уже на подъезде слышит громкое фырканье минимум десятка голов и чувствует запах сена с навозом.       — Он там? — Герман явно взволнован перспективой встречи со своим господином: вся бравада о том, что лошадь не могла повредиться во время прогулки, исчезла, и теперь он остался один на один с суровой действительностью — любимая кобыла их графа сейчас покалечилась, а отвечать за это ему.       — Бросай тележку! — толкает его тетушка Сюзи локтем под рёбра. — И хватай парнишку, чтобы сразу познакомить с молодым господином! Может, он отвлечётся и не лишит тебя жалованья!       — У меня здесь пожитки... — их немного: всего небольшой мешок, в котором лежат ботинки, две рубашки и портки на смену тем, что носит сейчас. — Мне их взять с собой?       — Нет, господин распорядился, чтобы тебе отдали один из домиков неподалёку от ангара с инструментами и хорошенько убрались там, чтобы тебе не пришлось напрягаться ещё больше с дороги, — говорит экономка. — Я прикажу отнести туда твой мешок, а потом попроси кого-нибудь тебя проводить, мой хороший.       — Спасибо вам, тетушка Сюзи, — Чонгук широко ей улыбается.       И совершенно немедленно несильно получает по лбу веерочком — а в спину, когда они с Германом в спешке идут в сторону открытых белых дверей, доносится возмущение о дурном влиянии одних плохих мальчишек на других мальчишек, но уже очень хорошеньких.       — Она и правда смешная, — негромко замечает Чонгук на подходах. — Как матушка.       — Она и правда ведёт себя так, хотя, наверное, после Генриха главная здесь и должна вести себя подобающе, — улыбается Герман в ответ.       — Генриха?..       — Дворецкий. Вот, с кем лучше не пересекаться вообще, — юноша морщится.       А сказать более ничего и не успевает: до ушей доносится хор взволнованных мужских голосов, а когда они заходят в лёгкий полумрак помещения, то и сами источники находятся быстро.       На развязках в проходе замерла большая гнедая кобыла. Невероятно ухоженная: в ярком свете, что льётся из окон, видна роскошная шерсть — лошадь явно знает, что значит забота. Хотя, наверное, на себе это чувствует каждое животное здесь: например, всё те же окна расположены так, чтобы в каждом деннике было по одному — молодой господин осведомлён, что лошадям нужен свет. При входе Чонгук замечает огромный добротный мешок, набитый спелыми красными яблоками; полы чистые, тщательно подметены, пыли практически нет, опилки в денниках свежие, жёлтые, а сено хорошее, прямо-таки золотого оттенка.       Чонгук привык строить своё отношение к людям, глядя на то, как они заботятся о вверенной им живности всякого рода: от собак до коней. И сейчас может сказать, что Ким Тэхён ему уже нравится.       Но это всё он замечает лишь мельком и быстро — лишь потому, что знает, куда нужно смотреть: всё внимание враз забирает группа мужчин из трёх человек, где один одет совсем по-простому, видимо, конюх; второй — посолиднее, в добротный фрак и при белой рубашке; а третий...       А третий — молодой господин Ким Тэхён, справедливый, одинокий и честный душой человек, которого боготворят его люди и Чонгук теперь, кажется, тоже.       Господин одет дорого, но довольно практично, явно в костюм, предназначенный для прогулок верхом: насыщенный тёмно-синий короткий пиджак, из-под выреза виднеется белая рубашка из шёлка и лёгкий коричневый шарф для прикрытия шеи; на ногах — бриджи в тон шарфу и сапоги из чёрной кожи, что легли по икре, как влитые. Смуглокожий, стройный и бесконечно красивый, граф стоит, взволнованно положив кобыле на шею руку в чёрной перчатке и мягко оглаживая тёмную шерсть — в другой зажал небольшой котелок чёрного цвета, который, видимо, не так давно снял: тёмные волосы слегка растрепались, прядь упала на лоб.       — ...неудачно встала, я полагаю, мой господин, — сообщает тем временем мужчина во фраке, кивнув для убедительности. — Мальчишку не стоит наказывать: просто ушиб и отёк. Пока ей не стоит нести нагрузку верхом, прогулок шагом несколько дней будет достаточно, позже посмотрим на её состояние.       — Моя девочка, ты чего-то так испугалась? — голос у графа бархатистый, низкий, раскатистый — немного грудной, с мягкой ленцой, так как он несколько тянет гласные звуки. Но сейчас звучит достаточно трепетно: молодой господин обращается к лошади с той самой нежностью, с какой люди обычно общаются с родными детьми. — Не пугай меня, хорошо? — произносит, оглаживая сильную шею. Кобыла на это мотает большой головой и тянется носом к свободной руке, сжимающей котелок для прогулки. Граф же на это негромко смеётся: — Это несъедобно, моя Генриетт, но я сейчас принесу тебе яблоко.       И, повернувшись, замечает Чонгука и Германа. Но перед тем, как они с молодым господином успевают столкнуться глазами, Чонгук успевает отметить изящность движений из категории тех, о которых говорят «такими рождаются». Можно ли родиться столь элегантным? Может быть, всё дело в аристократической крови, что течёт в жилах этого высокого молодого мужчины с широким разворотом плечей, точно знать не приходится.       Герман немедленно кланяется.       Чонгук, поражённый, остаётся стоять распрямлённым. Но лишь только мгновение: стоит графу вскинуть тёмную бровь в лёгкой беззлобной насмешке, как он запоздало спохватывается. Достаточно низко, чтобы молодой господин не заметил ярко вспыхнувших в смущении щёк: ни за что не хотелось бы, чтобы граф вдруг решил, что он плохо воспитан, и что граф Атталь не уделил этому должного времени. О биографии Чонгука он осведомлён хорошо: копия рекомендательного письма, которую графиня ему и вручила, им было прочитано как раз перед тем, как экономка позволила ему его запечатать, чтобы позднее передать своему новому работодателю. В знак того, что он это действительно он, а не кто-то иной.       — Мой новый садовник, — голос графа Ким звучит одобрительно. Мягко и вкрадчиво, весьма обволакивающе: Чонгук ощущает трепет в груди, когда вновь его слышит. Он никогда не видел настолько красивых людей. — Герман, вы запоздали.       — Приношу извинения, молодой господин! — почти выкрикивает извинения конюх, точно так же, как и Чонгук, не разгибаясь. — Путь из графства Атталь был неблизким, поэтому нам пришлось чуть-чуть задержаться!       — Это нестрашно, — Чонгук слышит улыбку. — Мне просто хотелось тебя пожурить. Вы оба можете уже распрямиться, ни к чему больше эти расшаркивания: мне их и на светских приёмах достаточно.       — Молодой господин, мне очень жаль, что Генриетт захромала! — распрямившись мгновенно, продолжает причитать Герман. Чонгук же молчит крайне неловко, пытаясь не разглядывать графа так пристально, как бы, если честно, очень хотелось. — Скажите, это я виноват?! Если я виноват, я готов понести наказание! Если хотите, вы меня можете высечь за свою любимую лошадь!        — Герман, — Ким Тэхён хмурится, голос начинает звучать ещё мягче, однако серьёзнее. — Ты действительно думал, что я тебя высеку? Я, что, похож на изувера?       — Но это ваша гордость, ваша кобыла!       — Как бы сильно я её ни любил, она всё ещё остаётся просто кобылой. Даже если у неё будет всего три ноги и я не смогу на ней ездить верхом, моя любовь к ней не уменьшится. А с твоим здоровьем и вовсе ничто не сравнится, так что прекрати говорить такие ужасные вещи, — и, протянув руки в чёрных перчатках, он кладёт их юноше на покатые плечи, что сейчас сильно ссутулились. — Генриетт ушиблась у себя в деннике. Твоей вины в этом нет — может быть, неудачно встала или валялась. А может быть, что-то её напугало. Господин Грей её уже осмотрел, — кивнув назад на мужчину во фраке, продолжает молодой господин. — Будешь шагать её по часу, пока он не осмотрит её ещё раз. Договорились?       — Для вас — всё что угодно, молодой господин!       — Всё что угодно мне и не нужно. Но, может быть, тебе стоит представить меня этому прекрасному юноше? — Чонгук сильно нервничает, когда этот мужчина смотрит на него прямо в упор, плохо скрывая улыбку на кончиках губ. Оглядывает с ног до темноволосой макушки с большим интересом, а потом смотрит прямо в глаза — и новый садовник имения Ким напрочь забывает слова.       Глаза графа тёплые. Взгляд у них участливый, добрый, глубокий и мягкий, как голос — каряя радужка в неровном солнечном свете, что льётся из окон, отдаёт позолотой.       — Моё имя Чонгук, — и дрожащей рукой достаёт письмо из-за пазухи. — Из графства Атталь.       — Наслышан. Вернее, начитан, — с усмешкой говорит ему господин, принимая письмо — Чонгук ощущает касание чёрного бархата перчаток к огрубевшей от воды и земли коже собственных пальцев. — Элиза Атталь рекомендовала тебя как крайне талантливого в своём деле юношу, — пробежавшись глазами по письму, Тэхён кивает в знак одобрения, а после вновь смотрит на него прямо в упор. — Ты считаешь себя таковым?       — Я считаю, что хорош в том, ради чего вы меня наняли, молодой господин.       — И что ты можешь сказать о том, что увидел?       Чонгук замирает, совсем не уверенный, как ему поступить: редкий аристократ способен услышать критику в адрес своего имения, а когда это делает простолюдин, то это вообще что-то сверх меры. Однако Чонгук не совсем простолюдин: он хорошо обученный юноша с умением распознавать желания своих именитых господ, а ещё может по праву считать, что умеет создавать волшебство из цветов и прочей растительности. Но и так оскорбить графа воспитание ему ни за что не позволит — и заминка становится достаточно долгой, когда Тэхён дарит ему улыбку пошире и расслабляет:       — Я доверяю вкусу людей, от которых ты пришёл сюда — покойный Отто Атталь ни за что бы не лишился тебя, будь он жив, поскольку ни для кого не секрет, как был привязан к тебе. А если он был привязан, то наверняка многому тебя обучил. Поэтому ты можешь сказать мне прямо, что думаешь.       — Я полагаю, что ваш прошлый садовник получал деньги зря, — деликатно отвечает Чонгук, нервно губы облизывая.       Граф кивает:       — Полностью согласен с тобой. И именно это — причина, по которой ты теперь здесь и, надеюсь, превратишь этот ужас во что-то волшебное.       — Буду стараться, мой господин.       — Когда хочешь начать?       — Могу хоть сейчас же.       — Не стоит так себя утруждать. Ты с долгой дороги, наверняка в пути толком не отдыхал и не ел, так что мне бы хотелось, чтобы ты хорошо отдохнул и выспался в новой постели. Если вдруг тебе что-то понадобится, ты всегда можешь отыскать Сюзанну, она часто бывает на кухне. В этом доме прислуга ест хорошо и не работает до изнеможения, это главное правило. Захочешь съездить в деревню — второй проход в этой конюшне в твоём распоряжении, Герман даст тебе в пользование любую свободную лошадь. Но если захочешь отправиться в город, то будет необходимо переговорить со мной лично. Кто знает, вдруг у меня будут на тебя какие-то планы, а тебя под боком в нужный момент не окажется, верно?       Совершенно не сложно. Очень по-человечески. Редко какой граф вообще хочет быть в курсе того, как у него обстоит быт в доме, да ещё и предпочитает общаться со слугами лично. Чонгук удивлён. Нет, не так: он до глубины души поражён таким отношением.       — Как у тебя обстоят дела с деньгами сейчас? — интересуется тем временем граф. — Графиня Атталь оплатила тебе переезд?       — Нет, мой господин, не оплачивала.       При этих словах его новый работодатель лишь негромко вздыхает, а затем, покачав головой, элегантным движением достаёт из-за пазухи тонкий кошель.       — Давай сюда руку, — и когда Чонгук делает то, что ему было велено, кладёт на ладонь три золотых звонких монеты.       — Господин, здесь явно больше, чем... — задохнувшись от суммы, начинает было садовник, но его перебивают мягким и вкрадчивым:       — Но меньше, чем ты получишь в конце этого месяца, если сможешь меня удивить, — замечает граф с полуулыбкой. — Как думаешь, справишься?       — Очень надеюсь... — теряется Чонгук, глядя на деньги. А затем поспешно пытается поклониться ему, однако мужчина, головой покачав, упирается пальцами ему прямо в грудь:       — Не стоит благодарить — я сделал то, что был должен. Добро пожаловать в имение Ким. Герман, будь так любезен, покажи Чонгуку имение, после чего распорядись, чтобы его покормили и дали всё необходимое. Справишься?       — А Генриетт? — интересуется юноша.       — Я сам её пошагаю, — отвечает мужчина.       — Как будет угодно, молодой господин, — и Герман кивает.       — Тогда, полагаю, на этом можно закончить знакомство. Чонгук, завтра в полдень буду ждать тебя у себя: будет интересно послушать твоё мнение касательно сада, — и, улыбнувшись им, проходит к мешку с красными яблоками, чтобы, взяв одно, вернуться обратно к кобыле и угостить её вкусностью.       Чонгук же, глядя вслед этому молодому мужчине, каждый элегантно-уверенный шаг которого отражается в сердце восхищением с ноткой детского трепета, даже не знает, что может сказать о нём, кроме как...       Потрясающий.

***

      — Наш господин очень бережно относится ко всем своим подчинённым, — это Герман ему сообщает, сияя, будто медяк. — Он вообще человек крайне бережный, как ты уже мог понять: очень любит животных, особенно коней и собак. У него два бигля, три сеттера и пять борзых, с которыми он выезжает, и он каждую псину знает по имени, возрасту, каждую травму каждой собаки помнит, ты представляешь?       — Молодой господин невероятно интересный мужчина, пусть до сих пор и не обзавёлся женой. Он хорошо знает грамоту, много читает, разбирается в выпивке, играет на фортепиано: иногда как слышу — играет! — так не могу дальше работать идти, стою, слушаю, как какая-то девочка, — добавляет тётушка Сюзи, идя от Чонгука с другой стороны. — Работать на него — одно удовольствие: жалованье никогда не задерживает, учтив даже с самой глупой служанкой, заботится о прислуге своей с таким невиданным трепетом, как многие о своей семье не заботятся. Тебе понравится с нами, Чонгук. Не зря от нашего графа все без ума.       — Даже ты? — хихикает конюх, незамедлительно получая по лбу веерочком:       — И я тоже! Он мне как сын, я ещё успела поработать с их славным семейством, пока старший господин с госпожой были живы, упокой Господь их чистые души! Люди были — ну сказка, у таких не мог родиться кто-то не настолько прекрасный, как молодой господин! Госпожа, она, знаете, была такой чудеснейшей женщиной, — и, горько вздохнув, лишь головой качает. — Чуткая, нежная, но справедливая. Сына своего обожала, не на гувернёров только спихнула, а сама принимала участие. Знали бы вы, два оболтуса, как моя душа радовалась, когда я иду по делам своим, и тут слышу: болтают. Она ему: «Как прошёл твой день, мой алмазик?», а он ей всё-всё рассказывает! Редко, когда можно увидеть такие отношения матери с сыном. Вот вы наверняка такими и не были!       — Не был, — говорит Герман задумчиво. — Моя мать всё детство меня по роже лупила по делу и без, а отец пьянствовал, так что когда молодой господин пять лет назад нашёл меня в городе, торгующим хлебом, я был счастливее всех самых счастливых и мамку с папкой с тех пор даже не видел.       — И я тоже не был, — мягко замечает Чонгук. — Я о своих родителях даже не знаю, так как вырос при церкви, пока граф Атталь не пришёл туда сделать пожертвование и не увидел меня, меняющим свечи. Говорил, что у меня глаза были очень печальные — не смог не забрать в лучшую жизнь.       — Эх, вы, — экономка, осознав, как же сильно она оплошала, качает головой с досадой на добром лице. — Ну, ничего. Зато своим детям будете лучшими!       — Это уж точно! — улыбается конюх. — Как раз хочу попросить у графа разрешение, чтобы посвататься к дочери пекаря в деревне на западе. Люблю её — сил нет никаких.       — А она тебя? — нахмурившись, интересуется женщина, принимая вид бравой воительницы. — Я тебе девке жизнь испортить не дам, уж коли не любит!       — И она меня, тётушка Сюзи, какая ты жестокая женщина! — восклицает Герман с обидой.       — А ты, мой хороший? — повернувшись к Чонгуку, Сюзанна смотрит на него с любопытством. — Приглянулся тебе кто-нибудь? Или невеста осталась там, в графстве Атталь?       — У меня её не было, — мягко улыбается юноша. — Я о любви, тётушка Сюзи, если честно, даже не думал. Граф Атталь хотел женить меня, но скончался. Может быть, моё время ещё не пришло.       — У тебя что, никогда бабы не было? — удивляется Герман, глядя на садовника, рот приоткрыв.       Чонгук ощущает, как стремительно гореть лицом начинает.       — Не было, если тебе интересно.       — И не целовался ни разу?!       Хочется провалиться под землю.       — Нет, Герман, я не целовался.       — А у тебя хоть вста... — но тётушка Сюзи, выдохнув шумно, силы удара веером по лбу совсем не жалеет:       — Ты хочешь поговорить с ним об этом при мне, бестактный гадёныш?! Что ты до него докопался, скажи мне на милость?! Ну не было — и что с того, если не было?! Тебя послушать, так ты весь свет перетрахал, да вот кто перед тобой ноги раздвинет-то, пугало!       Чонгук же на это негромко смеётся, пряча в груди благодарность этим двоим за то, что они вызвались ему всё здесь показать. Поместье действительно очень обширно: тот факт, что они решили прогуляться пешком, Чонгуку сейчас кажется глупостью — небольшой экипаж действительно был бы уместен, как никогда. Однако чем дольше он занимает время прогулкой подобного рода, тем понимает отчётливее: завтра в полдень с молодым господином будет необходимо переговорить по поводу десятков вещей.

      «Чонгук, завтра в полдень буду ждать тебя у себя»

      И интонации мягкие, тёплые, лениво рокочущие вызывают смущение даже воспоминанием в таких сейчас смешанных мыслях. Чонгуку даже подумать о графе кажется очень неловким: сразу в жар бросает, а в груди становится тесно, стоит только вспомнить о добрых ухмылках и элегантности жестов. Об уверенном шаге, безукоризненном вкусе в подборе одежды для прогулки верхом, солнечной позолоте в чужих карих глазах и о непослушной пряди тёмных волос, что игриво упала господину на лоб в их первую встречу.       Он был так добр, так щедр и невероятно тактичен. Теперь Чонгук хорошо понимает, чем обусловлена преданность всех людей графства, а чем подкреплено обожание: он и сам задыхается, стоит только припомнить касание перчаток из черного бархата к грубоватой собственной коже.       — Ты чего притих-то? — голос экономки вырывает из мыслей — Чонгук вздрагивает, ощущая вдруг, как постыдно лицом покраснел, и только откашливается, чтобы поспешно ответить:       — Туи подгнили. Надо будет купить новые, если молодой господин будет не против. А если не захочет, то придётся крепко думать, как облагородить эти дорожки и... — он чувствует каплю пота, что течёт по виску: встревоженно-нервную, будто его застали за чем-то постыдным. Хорошо, что ни тётушка Сюзи, ни Герман не могут читать его мыслей! Пришлось бы хорошо объясниться, как так случилось, что лишь из-за одного только образа графа перед внутренним взором сердце в груди начинает сильно стучать.       Объяснения бы вышли плохими. Чонгук и сам не ведает, откуда у него родились такие эмоции.       — Ну, завтра в полдень обсудите с ним! — дружелюбно говорит ему Герман. — И тебе будет проще, и граф, наконец, прогуляется в обществе не одной Генриетт... — Сюзанна снова замахивается на него своим веером, и конюх поспешно закрывает макушку руками. Однако удара не следует: цыкнув грозное «тьфу ты!», женщина головой качает в явной досаде, а затем улыбается, повернувшись к Чонгуку.       — Мой хороший, не слушай ты этого пропащего олуха, он вообще за языком не следит. Наш господин пользуется большой популярностью, однако предпочитает животных и лоно природы общению. В этом, как думаю, вовсе нет ничего странного: в конце концов, животные никогда ему ничего плохого не делали, что не скажешь о людях.       — О людях? — Чонгук не успевает вставить и слова: нужный вопрос так кстати задаёт третий на их прогулке. Сюзанна, покачав головой, враз замолкает, не произнося больше ни слова — однако до той самой поры, пока Герман, себя ладонью по лбу не хлопнув, не убегает обратно к конюшне: совсем скоро предстоит раздавать коням сено.       Чонгук садится на одно колено подле видавшей виды розовой клумбы: листья, нещадно побитые тлёй и ночной температурой, сильно завяли, цветки, кое-как распустившись, осунулись, местами побились дождём. С розами так нельзя — это уж точно.       И вот тогда тетушка Сюзи продолжает:       — Ещё когда покойный старший господин жив был, случилась трагедия целая. Я при Германе говорить не хотела, поскольку этот мальчонка вообще языка за зубами держать не умеет, а история эта чудом его стороной обошла — о ней тут все в курсе. И лучше ты от меня это узнаешь, чем от какого-то гада, к господину плохо настроенного.       А вот и долгожданный подвох, понимает Чонгук: не бывает такого, чтобы человек был идеален во всех отношениях. Но при мыслях подобных сердце в груди по непонятной причине начинает томиться и тосковать как-то странно: вот-вот порушится светлый образ графа, в его душе так заботливо выращенный, а того... не хотелось бы, если уж откровенничать.       — Я у этого рода двадцать лет экономка, — продолжает тётушка Сюзи, правильно распознав молчание как знак продолжать. — И когда поступила на службу, молодой господин был не просто молодым господином, но ещё и Тэхённи для матери и Тэхён — для отца. Ему тогда было семь и он на моих глазах рос, развивался, интересовался всем новым — мальчишкой был шкодливым порой, как и все, но при этом крайне учтивым и вежливым. На фоне других — даже тихим. Все подруженьки его упокоенной маменьки были от него без ума, пророчили дочерей как невест, а вот когда ему шестнадцать исполнилось, гром грянул, — и, вздохнув, замолкает.       Чонгук весь обращается в слух, однако молчание сильно затягивается, так что юноша вынужден подняться с колена и взглянуть на добрую женщину: та стоит, сильно ссутулившись, чепец ветерок треплет ласковый — всем видом изображает настоящую муку и скорбь по тем дням, когда приключилось что-то ужасное. Что-то, о чём новый садовник имения Ким вот-вот узнает.       — И что это был за гром, тётушка Сюзи? — интересуется Чонгук, касаясь женского плечика настолько же ласково, как ветер её чепчик оглаживает.       — Был у старшего господина друг — граф Ришар. В те года ему было порядка двадцати шести, что ли, не помню, и был он весьма именитым, однако разорился из-за того, что зерно графства Ким стали покупать лучше, чем покупали зерно его графства. И тогда пришёл он к нам в дом и сказал покойному графу: «Я состою в связи с твоим единственным сыном, и если не хочешь, чтобы об этом кто-то узнал, то тогда убирай с прилавков товар». Сказал прям при прислуге, при посторонних, бросил у всех на глазах прямо в лица родителям то, что растлил их любимого сына!       Отвратительно! — это то, что первым приходит на ум. Как хватило рассудка взрослому молодому мужчине посмотреть на фактически мальчика, да ещё и вступить с ним в тесную связь?!       — Молодой господин тогда был... шестнадцатилетним? Всё верно? — уточняет, стараясь заставить себя не делать опрометчивых выводов: история, видимо, только лишь начинается.       — Именно, хороший мой, — прикрыв глаза и головой покачав, подтверждает его домыслы тётушка Сюзи. — Наш старший граф, ни минуты не медля, вызвал Ришара на дуэль — насмерть, были и свидетели, и секунданты. И убил человека, который посмел осквернить имя его наследника и любимого сына. Но молодой господин... он у нас знаешь, какой, мой хороший? Честный, врать не умеет и саму ложь ненавидит, за душой мало что может держать, если терзает его тайна какая. Три дня не ел целых, а потом пришёл к отцу и сознался, что Ришар не солгал и что едва ли быть внукам. Граф господина Тэхёна обожал до безумия, — сильно голос понизив, продолжает она. — Но такого стерпеть не сумел: был уже в возрасте, да и отправил того ближе к церкви: искупить все грехи, подтянуть грамоту, очистить душу и совесть. С графиней в те дни они тогда сильно ругались: никогда такого не видела прежде, но как женщина её никогда не смею судить — она на мужа с кулаками бросалась в рыданиях, что тот изверг и пытается вытравить из её ребёнка Бог невесть, что. Даже угрожала разводом — мы все пришли в ужас. Кричала, что жить здесь больше не хочет, ложе делить с ним не будет — и повелела действительно впредь накрывать ей в одном из гостевых помещений.       Прекрасная женщина. Великолепная мать — это то, что Чонгук думает о той самой женщине, с которой ему уже не суждено познакомиться. Не отречься от юноши, который и без того наверняка был потерян из-за случившегося, а поддержать его — хоть и не прямо в лицо, но хотя бы прикрыв сыну спину. Не каждый готов пойти против именитого мужа, а у неё духу хватило.       — ...постоянно ездила к сыну, оставалась подолгу с ним, а граф оставался здесь в одиночестве и всё больше чах с каждым днём, однако вот эта аристократичная жилка всё же была в нём: уже не отцовская боль, а гордыня не позволяла ему вернуть сына домой и помириться с женой. Мы даже не сдержались как-то: взмолились, чтобы принял господина Тэхёна назад, изволил с графиней обсудить их совместный быт, однако тот был непреклонен: приказал нам молчать, даже голос повысил. Молодой господин провёл там два года, а вернулся уже в восемнадцать и сиротой на отца: не пережил граф потрясений, остановилось сердце во сне. Но успел, оказывается, расписать завещание, хотя что уж там было расписывать... — носом шмыгнув, шепчет тётушка Сюзи. — Две строчки и дата — неделя до смерти. Никогда их не забуду, мой хороший, клянусь тебе.       — Расскажете, что там было написано?.. — негромко задаёт Чонгук свой вопрос.       — Расскажу, милый, как не сказать-то. «Всё — любимому сыну. Ему дарую прощение, себя не прощать заклинаю». Молодой господин это как прочитал, так два дня из покоев не выходил: слышали мы его глухие рыдания, но ничего сказать и не смели. А что тут говорить-то, скажи? Графиня же мужа до самой смерти простить не могла: через два года скончалась, а всё говорила, что не хочет на небо к нему, идиоту, который открестился от плоти и крови своей. Так и остался наш молодой господин в одиночестве в двадцать-то лет: матери сказал, что жениться попробует, но не обещает. Слух о том, что он мужеложец, на наше счастье, далеко не ушёл: Ришар, в конце концов, подох, как собака, в этом имении, а слуги здесь всегда были людьми добропорядочными — между собой мы все знаем, но за пределы — ни-ни. Конечно, что-то такое сочится по графству, однако молодой господин запретил реагировать. Сказал: «Люди всегда много болтают. Не стоит заострять на этом внимание, душенька». Ох, прохвост, знает же, что моё материнское сердце тает, как масло, когда он меня так зовёт!       Плакать она перестала, а в конце, цыкнув, стукает веерочком по воздуху, а Чонгук невольно задаётся вопросом, бывали ли случаи, когда даже сам молодой господин изволил отведать возмущение тётушки Сюзи аксессуаром куда-нибудь по лбу. Картинка в голове рисуется довольно забавная: хоть потому, что граф Ким несколько выше даже Чонгука, а чтобы стукнуть молодого садовника, экономке приходится как следует прыгнуть, вытянув ручку.       В голове у Чонгука же — сумбур и сумятица: он совершенно точно уверен, что абсолютно не знает, что именно чувствует, однако из всего этого хаоса может вычленить одну резкую и категоричную мысль. Две мысли, на самом-то деле — их и озвучивает:       — Я хочу, чтобы ты знала: я невероятно ценю каждое слово из тех, что ты мне сказала, — нежно взяв её за руку и зажав между своими ладонями, Чонгук смотрит ей прямо в лицо. — И никому ни за что не скажу. Даже с теми, кто знает, обсуждать не посмею. Образ графа от твоего рассказа в моей голове никак не испортился: я всё ещё безгранично его уважаю, считаю его потрясающим, и моё мнение о нём, чует сердце, так и останется впредь неизменным. В самом деле, если с человеком приключилась любовь, то что с того, правильно?.. — говорит сбивчиво и слегка задыхаясь от непонятных, но переполняющих всё его естество светлых чувств. — Любовь, как мне кажется, это не грех, а настоящее счастье. Так какая разница, к мужчине или же женщине? Если молодой господин когда-то смог полюбить, то это вовсе не значит, что он плохой человек! Это значит, что он чертовски везучий!       — Я не ошиблась в тебе, мой хороший, — губы поджав, будто вот-вот сейчас снова расплачется, говорит ему экономка. — Ты всё-таки настоящее золотко. Скажи, а самому тебе доводилось любить?       — Не доводилось, — признаётся молодой человек, головой покачав. — Никого я прежде не считал привлекательным. Или потрясающим ровно настолько, чтобы вызвать в моём сердце тот особенный трепет, о каком слагают легенды.       — Ты потому даже не целовался, родной? — участливо интересуется женщина, по-матерински его щёку оглаживая. — Хочешь лишь по любви?       Чонгук вновь ощущает, как вспыхивает, будто факел какой.       — Да... — говорит, заикаясь, а после хорошенько откашливается: — Я хочу лишь по любви. Но у меня есть ещё один вопрос, тётушка.       — Это какой же?       — Ты говоришь, что все в имении знают, так почему не скажешь и Герману?       — Незачем ему этого знать: не поймёт. Вернее, поймёт, конечно, но будет болтать: это внутри дома все знают, а те, кто работают тут, на участке, даже не ведают.       — Так и я буду на участке работать, тётушка!       — Да что ты такое мне сейчас говоришь? Не понимаешь своего положения?       Чонгук брови вскидывает в непонимании: в имении графа Атталь он привык много работать, не разгибая спины, и то, что он слышит сейчас, кажется ему весьма неожиданным — что же он за садовник, если не копается в клумбах?       — Поясни, что имеешь в виду, будь любезна, — острожно так просит. А экономка, головой покачав, спешит ему пролить свет:       — Ты главный садовник в имении, мой золотой. Неужели не понимаешь, что это значит?       — Не понимаю. У графа Атталь я работал наравне со всеми другими, а нас было немного, но и угодья были раза в три меньше. Так что твоё «главный садовник» мне сейчас не говорит ни о чём.       — Молодой господин предпочитает общаться со своей прислугой достаточно плотно, особенно, когда дело касается внешнего вида дома или доходов — в общем, всего, что касается его облика в свете и, так скажу, внутреннего его удовольствия. Он часто приглашает ветеринара на чай и осмотр всего табуна; с удовольствием приходит посмотреть, чем занят псарь; финансы предпочитает вести самостоятельно, но на приёмах с торговцами особо внимателен. Так и ты теперь будешь постоянно с ним общаться, родной, а у тебя самого будет настоящая банда трудяг, которая будет выполнять то, что ты им велишь. А ты будешь передавать им волю господина Тэхёна и...       — Это я должен был рассказать ему завтра, душенька, — раздаётся внезапное из-за спины, и сердце Чонгука к горлу подскакивает при звуке уже знакомого голоса. Всё того же: низкого, гласные тянущего, можно даже сказать, что довольно урчащего, однако сейчас звучащего как-то особенно светло: будто говорящий отбросил все нужные маски, расслабился в обществе тех, кому доверяет.       И будто помолодел лет на семь: обернувшись, Чонгук разбивается о улыбку широкую с квадратным изгибом и негромкий, но звонкий смешок. Граф выходит к ним из-за одной из тех самых подгнивших некогда туй: не переоделся пока, очевидно, решив прогуляться, да и так они столкнулись внезапно.       Чонгук, кажется, абсолютно немеет: как много он слышал? Сейчас вот-вот рассердится, что ему рассказали о, наверное, главной драме его именитого прошлого?       — Вот вроде вырос уже, а как был несносным мальчишкой, так и остался! — восклицает тётушка Сюзи в сердцах, чтобы снова стукнуть веерочком по воздуху. По тому, как молодой господин делает назад один опасливый шаг, Чонгук с внезапным весельем вдруг понимает: исключений аксессуар экономки не знает и ему абсолютно плевать, по чьему лбу стучать — будь то граф или конюх. — Подслушивал!       — Случайно услышал, — уточняет молодой господин, изящно вскинув указательный палец, но не прекращая им двоим улыбаться. — И заинтересовался интересными мыслями.       — Да чего ты там не знаешь, ты там главный герой! — она к нему даже на «ты». Наедине, очевидно, хотя чего уж: она его с малых лет знает, поэтому то, видать, позволительно.       — А кто сказал, что я заинтересовался тем, что по этому поводу думаешь ты? — и совершенно Чонгука воли лишает: вновь скользит взглядом от ботинок до самой темноволосой макушки. А тому вдруг становится стыдно за то, что он одет так просто, да ещё и запылился коленями из-за того, что осматривал клумбы.       Но ответить что-то, кажется, надо. Поэтому юноша, всеми силами стараясь не покраснеть под таким ласковым взглядом со смешением искр веселья и хитрости, из себя давит смущённое:       — Я удовлетворил ваш интерес, молодой господин?       — Я могу смело сказать, что ты смог меня удивить, дорогой мой Чонгук, — тщетно силясь перестать улыбаться, говорит ему граф.       — Ты сказал, что дашь ему больше денег, если он это сделает, так что давай, раскошеливайся! — бойко вставляет тётушка Сюзи, уперев руки в боки. — Тебе три золотых погоды не сделают, а мальчишка поедет в деревню и впечатлит девку какую-нибудь, да и будут у него любовь, счастье, детишки!       По красивому лицу господина скользит эмоция... странная. Чонгук толком не может её распознать — будто бы тень на мгновенье накрыла былое веселье, однако тот слишком быстро возвращает себе былую игривость, чтобы можно было точно судить:       — Мне пока что не выгодно, чтобы у него завелись любовь и детишки, — и беззастенчиво Чонгуку подмигивает. — Хочется, чтобы Чонгук поработал. И чтобы ты, дорогая Сюзанна, перестала подслушивать.       — Перед тем, как советы давать, сам начни следовать им! — гордо та изрекает, скрестив на груди пухлые ручки.       Граф негромко смеётся, впрочем, скользя внимательным взглядом по юноше: звуки прекрасного смеха отдаются в сердце Чонгука чем-то до невозможного тёплым и сладко сжимающимся — ощущая, как лицо вновь краснеет предательски, он быстро опускает его в попытках взять себя в руки.       — Прекрати смущать парня! — восклицает экономка, верно оценив масштаб безобразия. — Он сейчас сгорит от стыда!       — Ой ли?.. — на господина даже не глядя, Чонгук смело может сказать: улыбаться тот не прекратил — в низкий голос добавилась сладкая патока, а звучит тот ужасно довольным, будто Ким Тэхён играет с ним, словно кот с мышью, и считает эту затею весьма увлекательной. — Я смутил тебя, мальчик-одуванчик?       — Тьфу! — сетует тётушка Сюзи. — Он сейчас сбежит от тебя!       — Думаешь, душенька?       — Нет, не сбегу, — срывается с губ неожиданно: Чонгук, гулко сглотнув, резко спохватывается, пугаясь тому, что сам произнёс. Лицо быстро вскидывает, порывисто хочет себя оправдать и... сталкивается с внимательным взглядом чужих карих глаз, спотыкается о кофейную радужку, об изгиб чувственных губ разбивается.       Молодой господин чертовски уверенный в себе человек — тем подкупает.       Но Чонгуку внезапно отчаянно хочется, чтобы граф был столь же уверен и в нём.       — Я уверен, что вы расслышали всё из того, что я говорил, — откашлявшись, говорит прямолинейно. — Но пока мы здесь только втроём и тут нет лишних ушей, я бы хотел просить у вас разрешения добавить кое-что к ранее сказанному... мой господин.       — Говори, разумеется, — становясь серьёзным мгновенно, позволяет Тэхён.       — Я бы очень хотел донести до вашего сведения, что я безгранично уважаю вас лично, а также всё то, что вы делаете, — запрещая себе трястись от страха и робости, старается выдать садовник. — Простые крестьяне не будут боготворить кого-то плохого, а плохой человек не будет относиться к животным с той добротой, с какой относитесь вы. Я хочу работать у вас. На вас. Пока вы не захотите прогнать меня, мне бы хотелось прилагать все усилия, чтобы ваш сад был ещё одной вашей гордостью. Чтобы вы, возвращаясь с прогулок верхом или со светских приёмов, всегда ощущали уют, — и, слегка запыхавшись, Чонгук уже практически смело смотрит господину прямо в глаза, чувствуя, как колотится сердце.       — Мой хороший... — едва слышно шепчет тётушка Сюзи, преисполнившись чувствами.       А граф же выглядит сильно задумчивым. Не с ноткой ехидства, с которой поддразнивал их с экономкой до этого, без искр веселья или же хитрости — исчезла и отдушка коварства ребяческого. Остался лишь вид человека, который сейчас тщательно взвешивает, как ему поступить. Или же — что конкретно сказать.       А после, наконец-то, кивает:       — Я услышал тебя, одуванчик. И мне очень приятно знать, что ты проникся расположением к моей скромной персоне. К слову, это взаимно, так что буду с нетерпением ждать нашей с тобой завтрашней встречи и последующего обсуждения сада.       И, вежливо им поклонившись, уходит по направлению к главному дому.       — Мой хороший... — тётушка Сюзи, глядя вслед их господину, как-то загадочно щурится, а потом, пораскинув мозгами, смотрит на юношу: — Скажи-ка мне по секрету...       — Что именно? — не переставая смотреть графу вслед, уточняет Чонгук.       — Ты Тэхёном просто сильно проникся или всё несколько глубже, чем можно подумать? — и юноша давится воздухом, чувствуя, как всё вокруг резко становится до невыносимого жарким — экономка, снизу вверх ему в лицо глядя, щурится уже с ноткой хитринки, однако даёт ему время хорошенько взвесить ответ перед тем, как всё-таки выпалить:       — Он... привлекательный и невероятно умный мужчина. Могу честно сказать, что я... впечатлён, однако не могу говорить о чём-то глубоком, потому что мы едва-едва знаем друг друга, так что... — и осекается, когда женщина морщит свой нос, а потом начинает негромко посмеиваться. — Я сказал что-то не то?..       — Нет-нет, милый, ты всё сказал верно, — и поспешно откашливается: — Просто я Тэхёна, как ты уже знаешь, помню ещё совсем маленьким мальчиком.       — И?       — И я хорошо его выучила, вот, что! — восклицает она, а веерочек вновь находит отдушину в виде чонгукова лба. — И сдаётся мне, что ты ему тоже понравился.       — Как садовник? — хлопает глазами Чонгук, совершенно не понимая, что она имеет в виду. А экономка, вздохнув тяжело, смотрит на него какое-то время, а затем, головой покачав, напоминает:       — У тебя там травинки какие-то гнили. Иди, изучи, бестолковый.       ...Весь остаток дня Чонгук проводит в саду, знакомясь с другими обитателями имения графа Ким и узнавая о том, как до него заботились о растениях здесь — работы предстоит бескрайний простор. Во всех смыслах этого слова: зайдя в ангар с инструментами, он понимает, что здесь нет и половины того, что будет необходимым — даже деревянные тачки умудрились подгнить, прохудиться, а ведро неожиданно нашлось только одно.       А ещё после заката он впервые оказался на просторной шумной кухне имения, где тётушка Сюзи его хорошо накормила бульоном и дала большую тару чистой воды. Здесь он познакомился с поваром — господином Арманом, и его мальчишкой-помощником тринадцати лет по имени Дюк. Имя показалось знакомым, но долго гадать не пришлось: Герман, очевидно, освободившийся от дневной рутины обычного конюха, решил тоже наведаться на перекус и оттаскал мальца за ухо, как мог старший брат оттаскать нерадивого младшего:       — Ты на кой чёрт сказал графу, что это я шагал Генриетт, когда она покалечилась?!       — Так-то я сказал правду! — начал отбиваться от него мальчик: столь же светловолосый и с таким же ясным лицом.       А потом Чонгук выяснил, что они двое действительно братья: мол, Герман, поступив к графу на службу, спросил, можно ли попробовать пристроить сюда его младшего брата, и молодой господин дал добро с большим удовольствием — Арман в тот момент как раз был в поиске тех, кто мог бы ему подсобить, но без какого-то опыта.       — Мне нужен был чистый лист, которого я мог научить работать с собой, — поясняет мужчина, ставя перед Чонгуком тарелку со свежими булочками. — Если проголодаешься, заходи обязательно! Нам с мелким тут часто скучно бывает: порой молодой господин и вовсе не ест, особенно когда сильно чем-то взволнован, и просит нас не беспокоиться по этому поводу. Но мы всё равно беспокоимся, потому что он нам дорог до ужаса, верно говорю, а, мелочь?       — Как-то раз граф узнал, что я привязался к барашку, — почти шёпотом сообщает малец, садясь рядом с Чонгуком. — Он привёл меня в овчарню, попросил показать, какой именно стал моим другом, после чего достал из кармана широкую ленточку и колокольчик и попросил повязать Персику прямо на шейку. Затем позвал всех мужиков и объявил, что Персик — мой друг, и что тот, кто зарежет его, будет иметь дело с ним лично. Это было три года назад, Персик тогда был совсем-совсем маленький, зато сейчас он стал очень большим! Можно я тебя с ним познакомлю?       — Ну, разумеется, — улыбается юноша. — Буду рад с ним познакомиться!       Невозможно приятные люди — и Чонгук, идя к себе в домик и неся тару с водой, которую чуть не забыл, чувствует себя совершенно прекрасно. День был мучительно долгим, наполненным на целую кучу событий — и из них он не может вычленить ни одного хотя бы нейтрального, все как одно — хорошие, добрые. И сам граф — эффектный мужчина, тут уж нельзя не признать.       Только подумав о молодом господине, Чонгук спотыкается и едва не проливает всю воду на землю. А потом себя резко одёргивает — негоже посреди ночи стоять на садовой дорожке, как истукан, и грезить о прекрасном молодом господине!       Даже если он действительно чертовски хорош собой.       Покачав головой в попытке убрать эти мысли, Чонгук толкает дверь, оказываясь в небольшом однокомнатном домике с дверцей в небольшую купаленку, простой односпальной кроватью, добротным комодом и запасным ларем. Здесь есть большое оконце, небольшой стол и два стула: Чонгук отмечает, что на его скромный взгляд, у него нет столько вещей, чтобы можно было здесь хорошенько обжиться — но то наживное. Наверное.       Поставив тару на стол и решив с первого жалования поехать в деревню, чтобы прикупить чего-нибудь в домик, Чонгук выдыхает, вдруг ощутив, как же сильно устал. В хорошем смысле, если быть откровенным: настроение у него просто прекрасное, а усталость эта приятна — хватит сил на то, чтобы сполоснуть уставшее пыльное тело, раздеться и лечь.       Но, обернувшись к постели, он замирает.       На мягкой светлой перине, прямо поверх тонкого одеяла, лежит небольшой простой букет одуванчиков, перевязанный ленточкой — и стоит только понять некий смысл такого простого подарка, как щёки вновь пунцовеют.       Сомневаться в адресанте почему-то совсем не приходится.       Сердце в груди сладко сжимается.       Чонгук, не в силах перестать улыбаться, идёт смотреть на купаленку.

***

      На следующий день Чонгук просыпается рано, несмотря на то, что лёг достаточно поздно — привычка спать мало у него развилась давно, ещё с тех самых пор, как Отто Атталь назначил его главным садовником, и каждое утро приходилось делать обход. Поместье, которое столько лет служило юноше домом, совсем, как имение господина Тэхёна, находилось прямо у леса — нередок был случай, когда мелкие звери наводили свои ночные порядки, из-за чего сад порой по утрам выглядел до безобразия скверно. Граф Атталь на это зачастую только смеялся и не переставал говорить, что Чонгук относится к этому слишком серьёзно, однако это был тот самый случай, когда юноша был с ним совсем не согласен. И дело было совсем не в графине, которая, как казалось, всегда ждала хотя бы малейшего промаха или ошибки, отнюдь: за все годы, что он прожил в имении, он уже попривык к ней и её отношению. Причина такого рвения крылась лишь в благодарности и невероятном чувстве ответственности за то русло дел, что ему поручили — не более.       Он всегда был таким, поэтому даже наставники в церкви его чаще хвалили, чем высекали за какую провинность: страстным до любого рода работы, которая от него требовалась, и не отстающим от себя самого в первую очередь до тех самых пор, пока та не будет выполнена безукоризненно. Иначе не будет удовлетворения от всего того, что он сделал, не сможет он взглянуть в глаза господину (пусть теперь — и другому) с ощущением, что сделал всё, как полагается. Не будет перед самим собой честным.       Поэтому, да, после утреннего моциона Чонгук ещё раз проверяет все инструменты, запоминая, что именно ему будет необходимо в работе, а потом идёт в главный дом, а именно — в кухню, вход на которую есть не только из главного дома, но и с улицы, специально для слуг. Есть хочется немилосердно: он великолепно отдохнул за эти часы глубокого сна — кровать граф ему выделил, если быть честным, сильно лучше, чем та, на какой Чонгук спал почти все годы до.       Небольшой букет из одуванчиков, оставленный кем-то, ему якобы неизвестным, он поставил в один из двух глиняных стаканов, которые нашёл в ящике небольшого комода — первоначально, когда юноша только проснулся, тот обрадовал взор своей скромностью и простотой. Однако сейчас, идя по небольшой тропинке в сторону главного дома, он крепко задумывается: на каком основании граф Ким самолично преподнёс ему такой примитивный, но чертовски милый подарок? Знак внимания? Да, несомненно, однако по какой же причине?       Воздух поутру довольно прохладен: зелень упругой травы ещё окроплена естественной влагой, а касания лёгкого ветра к коже довольно чувствительны — Чонгук ёжится, взглядом окидывая каждый встречающийся ему по пути куст и понимая: больных растений здесь тьма.       И чем только занимался предыдущий садовник? Как он вообще посмел пользоваться таким человеком, как молодой господин?!       — И это вновь ты. Значит ли это, что день будет хорошим? — и юноша от внезапности вздрагивает: голос, уже ставший отлично знакомым, выдёргивает из потока мыслей совершенно внезапно, а краска смущения предсказуемо ярко красит скулы — это прекраснейше чувствуется. Особенно на контрасте с побледневшим от прохлады лицом: оглянувшись, Чонгук замечает господина Тэхёна, вышедшего на прогулку в одной лёгкой просторной рубашке белого цвета и с чашкой душистого чая — от фарфоровых бортиков идёт волнительный пар.       Граф явно не был готов встретить здесь кого-либо, кроме собственных мыслей: брюки на нём тоже простые, явно домашние, сапоги мягкие, из толстого слоя дорогого сукна, а тёмные волосы не аккуратно зачёсаны, а растрёпаны немного ребячески, однако это его совершенно не портит. Отнюдь: Чонгук, к своему тихому ужасу, находит вид господина невозможно уютным и даже очаровательным. Может быть, дело также и в том, как Тэхён себя подаёт при столь неожиданной встрече: совсем не смущается своего внешнего вида, держит осанку и лёгкую игривость в уголках пухлых губ. Немного сонливый: очевидно, только недавно проснулся и вышел подышать свежим утренним воздухом, чтобы побыть с собой наедине.       Ситуация чертовски неловкая: Чонгук хочет поклониться, однако молодой господин выставляет вперёд свободную руку, впрочем, его не касаясь. И, хмыкнув негромко, роняет:       — Не нужно.       — Мне так жаль! — от чистого сердца восклицает садовник, всем своим видом демонстрируя готовность взять на себя всю вину мира.       Граф же недоуменно моргает:       — Насчёт чего?       — Я... — Чонгук откровенно теряется, когда видит щенячий наклон головы и упавшие на лицо мягкие пряди. Эти тёплые глаза карего цвета, что лучатся добром и заботой, эта мягкость улыбки — всё упомянутое напрочь лишает его способности говорить членораздельно, но, Бог свидетель, как же он сильно старается: — Я, пусть и случайно, но вас потревожил. Ещё и посмел увидеть в домашнем!       — Ну да и Бог с ним, — вскинув тёмные брови, с лукавой улыбкой отвечают ему. — Даже будь я, в чём мать родила, разве есть разница?       Будь Чонгук чуть посмелее и изрядно статусом выше, он бы всенепременно ответил, что разница была бы огромной, изволь граф выйти на прогулку нагим — как минимум из-за того, что при таких вот раскладах один обитатель имения однозначно лишился бы всех чувств за раз.       Но Чонгук всего лишь садовник, который сейчас говорит со своим господином. А ещё он совершенно лишён всяких намёков на храбрость, когда дело касается графа Тэхёна.       — Одуванчик, разве ты был бы виновен, что мне захотелось так выйти? Извиняться не стоит, — мягко продолжает этот красивейший в жизни Чонгука мужчина. — Ответь мне лучше на один щекотливый вопрос.       — Внимаю, — облизав губы, робко лопочет мальчишка.       — Тебе понравилось то, что ты нашёл у себя на кровати? — вопрос звучит до ужаса просто, однако взгляд господина Тэхёна из мягкого становится крайне цепким, внимательным.       Чонгук в чувствах крайне несведущ, однако в графе слишком много уверенности в том, как следует себя преподать — в хорошем смысле слова «уверенность», ну, разумеется. В конце концов, Ким Тэхён — человек зрелый и взрослый, а также каждого здесь уважающий. А потому юноша понимает: сейчас за ним хорошо наблюдают, чтобы понять, стоит ли пробовать делать больше шагов в нужную сторону — едва ли букет, пусть даже настолько простой, является лишь жестом гостеприимства. В конце концов, в их обществе обычным мужчинам цветы дарить не положено, пусть они и садовники, а вот тем, кто очень понравился — почему бы и нет?       Но и прямо не ответить никак: граф осторожен по понятным причинам, так что наверняка говорить не приходится, и Чонгуку крайне не хочется вдруг попасть впросак из-за того, что он мог надумать что-нибудь лишнее.       А потому эту тактику он уважает, принимая правило игры с неожиданной лёгкостью — в конце концов, рядом с молодым господином он внезапно ощущает себя в безопасности. Может быть, всё дело в том, что тот держится довольно расслабленно в этом прохладном, несколько зябком утре, явно наслаждаясь случайным общением. А может быть, также и в том, что все здесь о нём с теплом отзываются — сложно пока что понять.       — Понравилось, мой господин, — и, на секунду задумавшись, осторожно почву прощупывает: — Однако хочу, чтоб вы знали, что мне ранее подарков никто не дарил, кроме, разве что, господина Атталя, который заменял мне отца.       Пауза быстрая — граф делает бесшумный глоток своего поостывшего чая, а затем, толкнув языком изнутри щёку, задаёт новый осторожный вопрос:       — А как к подаркам относишься в общем?       И здесь Чонгук, тщетно пытаясь улыбку сдержать, решает немного схитрить:       — Подозреваю, что всё будет зависеть от адресанта, — граф усмехается в чашку, он это отчётливо видит. Столь ясно, как ощущает приток крови к собственным скулам — диалог чертовски смущает, но это приятная робость, от неё тепло в груди разливается.       — А если адресант будет старше тебя? — глаза скосив на него, интересуется молодой господин, до этого с пару мгновений настойчиво делая вид, что заинтересован прохладной дымкой задремавшего сада.       — Если он старше, предположим, на... восемь лет, — и видит, что Тэхён улыбается шире, — то ничего против совсем не буду иметь.       — А если выше по статусу? — уже повернув в его сторону голову и вскинув тёмную бровь, задаёт его собеседник новый вопрос.       — Буду очень польщён подобным вниманием, — честно отвечает Чонгук. — Однако статусы меня не волнуют, молодой господин.       — А что же волнует?       — Душа, я полагаю. Я очень простой: даже если сама королева, будучи плохим человеком, захочет одарить меня лаской, я пойду скорее на плаху, нежели уединюсь с ней где-либо.       — А если адресант будет мужчиной?       — Молодой господин, кажется, я же сказал: меня волнует душа. Не гениталии, не статус и даже не возраст, на самом-то деле. Только душа.       Граф на это сохраняет молчание — только выдыхает прерывисто, но не волнительно, а скорее, устало, и по итогу, подарив юноше полный немого понимания взгляд, произносит негромко:       — Сдаётся мне, что ты голоден.       Чонгуку предсказуемо уходить очень не хочется — понимает сейчас, что готов не завтракать с неделю вперёд, лишь бы побыть в этом коконе, полном мягкой уверенности, чуточку больше. Даже если между ним и молодым господином расстояние крайне приличное — не уверен, что прикоснётся, если руку протянет.       А прикоснуться ведь хочется. Узнать, каковы на ощупь эти тёмные вихры, сейчас немного взлохмаченные. Как ощущается под пальцами смуглая гладкая кожа и как она пахнет — ветерок услужливо доносит запах масла гвоздики с древесными нотками, но это ощущается совершенно не так, как если бы он, например, вдохнул его запах, зарывшись носом куда-то в районе ключицы.       Какие глупые мысли.       Какой глупый Чонгук.       — Вы ничего более не хотите спросить у меня? — это звучит с такой неприкрытой надеждой, что становится стыдно: Чонгук так отчаянно ищет чужого внимания, что сам себе напоминает щенка, который ластится под сильную руку хозяина. Граф же, вновь ему широко улыбнувшись, задаёт встречный вопрос:       — Хочешь поговорить со мной дольше, а, одуванчик? — юноша откровенно тушуется: признавать вслух такое кажется совершенно неправильным, дерзким, постыдным. Узнает кто, что он так глупо трепещет перед молодым господином — засмеют. А если про то, как громко сердце стучит, кому станет известно, так опозорят даже, быть может. Хотя все в этом имении знают, что Ким Тэхён предпочитает мужчин, а не женщин, и относятся к его чувствам до невыносимого бережно — отношения такого характера между графом и его подчинёнными до сих пор удивляют Чонгука, однако не могут не греть изнутри.       — Да, — признаётся со вздохом. — Но не хочу вас задерживать.       — Я тоже хочу пообщаться, — мягко отвечают ему: сердце пропускает удар. — Однако завтрак — это важная часть рациона, от которой зависит весь твой последующий день. Мы с тобой сегодня ещё обязательно встретимся — у тебя назначено, ты не забыл?       — Такое сложно забыть, молодой господин.       — Не смею задерживать, — со смехом в тёмных глазах ставит Ким Тэхён всё-таки точку в их диалоге. — И желаю приятнейшей трапезы.       — Взаимно, молодой господин.       — О, я думаю, что я её пропущу, — граф негромко смеётся, а после, помахав ему на прощание, уходит по садовой дорожке назад, не оборачиваясь: прекрасный в розовом свете восходящего солнца среди растущих по её бокам могучих кустов в своей просторной рубашке и доверительно подставляющий лицо прохладному ветру.       А Чонгук так некстати вдруг вспоминает о том, что ему накануне рассказал о господине Арман.

«Порой молодой господин и вовсе не ест, особенно, когда сильно чем-то взволнован».

***

      До самого полудня Чонгук ощущает себя как на иголках: несколько раз проверяет инструментарий и с ужасом осознаёт, что во время утренней встречи совершенно забыл отчитаться господину Тэхёну о том, ради чего его, собственно, наняли. Хотя, стоит думать, что граф бы попросту отказался слушать о подобной рутине прямо с утра: вид у него был явно такой, какой бывает у любого мужчины, который чертовски заинтересован в ком-либо. В том самом смысле, когда не просто ночь провести, а лучше узнать для дальнейших ухаживаний, которые в случае графа наверняка будут невероятно галантными хотя бы из-за должного воспитания в юности — и у Чонгука от таких мыслей руки дрожат и сердце колотится.       Он видел, конечно, как мужчины всех возрастов и сословий смотрят на женщин именно так: в такого характера взглядах нет ни намёка на пошлость или же похоть, лишь интерес и уверенность в том, что им бы хотелось рядом держаться и защищать, оберегая от всех возможных невзгод. Граф Атталь так смотрел на супругу столько, сколько Чонгук себя помнит; его прошлый помощник по саду — Фенрар — так же смотрел на молодую кухарку Катрин, на которой в итоге женился; их былой конюх — Густаво — пылко и намертво влюблённый в швею графини Атталь, смотрел на ту с тем же искреннем трепетом.       Чонгуку хорошо знаком этот взгляд — со стороны, ведь ранее на него никто так не смотрел.       А граф Тэхён смотрит и даже не старается скрыть. Не считает необходимым, принимает себя как человека, которого интересуют мужчины, а потому тщательно и весьма деликатно старался понять, как к такому относится тот, кто стал ему столь интересен.       Чонгуку и бурный эмоциональный коктейль, состоящий из трепета вместе с желанием сделать шаг ближе, чтобы быть под тем самым крылом-оберегом, отлично знаком: у него перед глазами были примеры в лице графини Атталь, кухарки Катрин и всё той же швеи. Однако сам такое ощущает впервые — и это невероятно волнительно и непривычно. И... может быть, быстро? Но ему почему-то отчётливо верится, что, просто говоря с молодым господином, он будто находится там, где конкретно ему — самое место. Чувство странное, бурное, но вместе с тем — размеренно-тёплое, греющее. Он и подумать не мог, что мёрз всё это время, однако стоило господину Тэхёну просто лишь поговорить с ним несколько раз и выразить свой интерес вместе с заботой о простом парнишке-садовнике, как от желания ближе держаться стало попросту невозможно избавиться.       Однако в полдень Чонгуку хватает самосознания, чтобы войти в парадную дверь главного дома с уверенностью: он здесь для того, чтобы отрабатывать жалованье. Как бы сердце ни колотилось, как бы ни задыхался он от перспективы их встречи, он оказался в этом имении с конкретными целями, начать достижения коих нужно немедленно.       Дверь ему открывает высокий мужчина лет сорока — широкий в плечах, однако явственно жилистый, с выражением невероятной прохлады на, в принципе, приятном лице. И голос его — низкий и мягкий — звучит столь же прохладно, однако же вежливо:       — Доброго дня. Полагаю, Чонгук?       — Здравствуйте, — строгий чёрный костюм, причёска — волосок к волоску. Однозначно: перед ним — тот самый Генрих, о котором, морщась, рассказывал Герман. — Всё верно, он самый.       — Господин вас ожидает. Вы опоздали на, — и, ловким движением вытащив из нагрудного кармашка часы на цепочке, дворецкий переводит на него внимательный взгляд. — Тринадцать секунд. Впредь вам предстоит быть осмотрительнее: если молодой господин вас ожидает к полудню, то следует переступать порог не в конкретно обозначенный срок, а несколько раньше. Не поймите неправильно, однако у графа распорядок дня достаточно плотен, чтобы...       — Ах, Генрих! — голос тётушки Сюзи вырывает Чонгука из той прострации в мыслях, в которую дворецкий загнал его этой тирадой. — Ты его дольше задерживаешь, чем он опоздал!       — Сюзанна, при всём уважении... — начинает тот было, однако женщина, не прекращая ворчать, берёт Чонгука за большую ладонь и бесцеремонно тащит прямо по большой белой лестнице, устланной ковром светло-голубого оттенка.       — Не слушай его, Бога ради, сам живёт по часам и от остальных этого требует. Душный тип, даже молодой господин ему выговаривает, — покачав головой, говорит экономка. — Он недавно отчитал Германа за то, что тот поседлал Генриетт на пятнадцать секунд позже положенного, так молодой господин заявил прямо при всех, что в стране войны нет, а уж если б была, то здесь явно не армия, а относиться к другим нужно по-человечески, — от очередной мельчайшей детали о широте души графа щёки Чонгука вновь предательски вспыхивают, а дыхание сбивается к чёрту. — А чой-то у тебя щёки, как помидоры? Неужто от перспективы встречи с самим графом, а?       — Тётушка Сюзи, я...       — Ой, да брось, дурак, я ж не слепая и вижу, что вы друг другу понравились, — бойко перебивает его эта невероятно приятная женщина, на втором этаже повернув в роскошном коридоре направо. Дом изнутри светел и чист, отделан в голубых, белых и бежево-золотых цветах и весьма недурно обставлен: излишка взгляд не цепляет, но и нет ощущения пустоты в обстановке. Только ковры голубые с золотистым тиснением страшно запачкать. — Только передай ему, хороший мой, что уж коли обидит тебя, то мой веер прилетит ему прямо в его умный лоб!       — Тётушка Сюзи, ну о чём же вы говорите?.. — стонет Чонгук. — Где я, а где граф?       — А ты, что, поди, не человек? Что плохого в тебе? Лицом — ну милашка, характером — золото! Я удивлена, как Атталь тебя вообще не женил!       — Не успел, — мягко уточняет садовник. — А поначалу — забыл, сколько мне лет.       — Вот его, упокой Господь его душу, забывчивость и сыграла на руку нашему графу, — хмыкает та. — В том, что ты его не обидишь, я не сомневаюсь.       — И почему же?       — Чувствую сердцем. Ещё вопросы имеются? — и, уперев руки в боки, тётушка Сюзи смотрит на него исподлобья. — Такие как ты, одуванчик, обижать не умеют, поверь. Тебе, кстати, сюда, — и кивает на дверь из белого дерева с золотистым узором, возле которой и замерла. — Кабинет господина Тэхёна. Дальше я с тобой не пойду, — игриво подмигивает. — Удачи, герой!       — Тётушка Сюзи, подо!.. — но порой женщины могут демонстрировать невиданные до этой секунды способности: вот и сейчас экономка, злобно хихикая, очень быстро скрывается за поворотом, оставляя его в одиночестве.       Заставлять графа ждать дольше не стоит — Чонгук позволяет себе потратить драгоценное время только на то, чтобы сделать резкий выдох и вдох.       А после — толкает злополучную дверь, оказываясь в большом кабинете, выдержанном в светлых тонах. Голубые портьеры, бежевый пушистый ковёр, стены обиты шёлком по тону; окна огромны, солнечный свет льётся на большой стол из добротного светлого дерева, на котором можно увидеть чернильницу и много различных бумаг, но самое главное, наверное, книги. Их в больших стеллажах оказывается так невиданно много, сколько Чонгук, кажется, никогда в жизни не видел: замерев и рот приоткрыв в восхищении, он смотрит на каждый цветной корешок, отмечая, что за ними следят — ни пылинки на обложках не видно.       — Умеешь читать? — от неожиданности юноша в буквальном смысле подпрыгивает, а молодой господин, замерший с книгой в руке у одной из полок, той, что почти что у двери, а следовательно, у Чонгука аккурат за спиной, негромко смеётся, однако без тени издёвки: — Прости меня, одуванчик. Не хотел тебя напугать.       Он привёл себя в полный порядок: рубашка мягкого светло-песочного цвета сочетается с тёмно синим жилетом и такими же брюками, а волосы аккуратно и прилежно зачёсаны. Однако то, на что Чонгук обращает внимание — руки. В их первые встречи на графе были перчатки, а с утра ему было совсем не до того, чтобы разглядывать — уж слишком прекрасен был Ким Тэхён в рассветных лучах. Сейчас же, когда пальцы графа уверенно замерли с книгой, юноша не может не видеть длинные аккуратные пальцы. Руки, безусловно, ухоженные — иначе и быть не могло, и Чонгук робко прячет собственные ладони за спину, чувствуя себя как никогда стыдно за такой их контраст — его кожа испорчена вознёй в земле и погодой; холодной водой и соком особо ретивых цветов.       — Всё хорошо, — бормочет в неловкости. А господин, широко ему улыбаясь, ставит книгу обратно на полку, чтоб пройти обратно к столу, сесть в кресло с высокой спинкой и приглашающе кивнуть в сторону одного из двух пустующих с другой стороны.       Чонгук покорно садится, ощущая себя столь скованно, будто проглотил целую жердь. И сердце так глупо стучит, что кажется, будто его слышат все в доме. А господин, беззастенчиво примостив подбородок на сцепленных пальцах, его откровенно разглядывает с мягкой полуулыбкой: ничего не понять. Ничего не прочесть, кроме уважения и той самой мягкости, что способна обволочь всё существо собеседника. По крайней мере, если собеседник — Чонгук.       — Ты на вопрос не ответил.       — К-какой, мой господин?..       — Умеешь читать? — повторяется, а Чонгук ощущает себя настолько нелепо, насколько это возможно.       — Умею, мой господин. Я же вырос при церкви, там все обучены грамоте.       — А любишь?       — Что именно? — поспешно отзывается юноша и, зажмурившись, лицо опускает, чтобы незамедлительно услышать негромкий смех графа, от которого даже душа дрожать начинает — в самом лучшем из смыслов.       — Читать, конечно же.       — Если честно, то очень, — не поднимая глаз, бормочет Чонгук.       — А что именно любишь?       — Всё, что придётся, мой господин: я такие картины в голове рисую во время какого-то чтения, что аж сам диву даюсь, — внезапно признаётся садовник, а потом запоздало спохватывается, глядя тому прямо в лицо: — А вы что читать любите?       — Чаще всего я читаю отчёты, — со вздохом говорит ему граф, рассеянным жестом показывая на кипы бумаг на столе. — Но если хочу провести время с книгой, то предпочитаю что-то о странствиях или же приключениях.       — А как же... любовь? — последнее слово даётся весьма тяжело, а улыбка господина Тэхёна начинает носить игривый оттенок, когда Чонгук на нём спотыкается. Однако же тот, краснея лицом пуще, чем прежде, отчаянно делает вид, что не замечает перемен на чужом красивом лице. — Разве о ней вы не читаете?..       — Нет, одуванчик.       — Совсем?       — Совсем.       — Но почему?       — Очень завидую.       Вот так просто звучит, а молодой господин при ответе только лишь бровь вскидывает, пожимая плечами. Разговор заходит весьма далеко и очень о личном: юноша как никогда понимает, что прямо сейчас с ним ведут такой диалог, какой не с каждым другом случается. И не случится, наверное, ведь граф ему открывается со стороны не лишь человеческой, а со стороны любящей, быть может, даже его — в перспективе. А дав такой откровенный ответ на столь простейший вопрос, говорит будто бы: «Я разрешаю, чтобы ты спрашивал дальше».       И Чонгук решает сделать навстречу пару шагов.       — Вы никогда не любили, мой господин?       — Только лишь в юности, но эту историю ты уже слышал. Всё кончилось... плохо, — а ведь если подумать, то тот плохой человек юным Тэхёном совершенно грязно воспользовался, втоптав его чувства в самую грязь, а после, даже не объяснившись, погиб в родном имении тогда не зрелого импозантного графа, а всего лишь мальчишки незрелого. И вся та череда трагичных событий, что произошла после того, наверняка по Тэхёну тогда сильно ударила, однако вот же он — уверенный в себе и собственных силах, не растерял человечность, остался порядочным, невзирая на всё, что с ним приключилось.       — А потом?.. — робко уточняет Чонгук, не рискуя продолжить, дабы не показаться бестактным.       — Я знаю, какой вопрос ты мне хочешь задать, одуванчик, и он весьма закономерен: да, у меня были мужчины после графа Ришара. Я могу назвать себя весьма опытным, но не могу сказать, что любил кого-то из них.       — Почему же?       — Такое случается, когда у тебя громкое имя и ты очень богат, — просто объясняет Тэхён. — Кому-то нужны твои деньги, кому-то — возможность тебя шантажировать в будущем. Не говоря уж о том, что мужчину, способного лечь в постель с другим мужчиной, не так легко и найти. А ты любил когда-нибудь?       Вопрос застаёт Чонгука врасплох, а граф смотрит внимательно. Пристально.       — Нет, мой господин, никогда, — и, решив на откровенность ответить той же монетой, шепчет едва-едва слышно: — Даже не целовался.       — О... — молодой господин выглядит крайне растерянным: даже изволит молчать с пару мгновений перед новым вопросом. — И за тобой даже никто не ухаживал?       — Нет, мой господин, — чувствуя себя неожиданно жалким, отвечает Чонгук.       А граф, вдруг поднявшись, обходит стол, чтобы, к нему подойдя, беззастенчиво взъерошить тёмные волосы в таком нежном жесте, что у Чонгука от загривка до самого копчика табун мурашек бежит от внезапности и интимности сделанного. А голос — низкий и тихий, врезается в уши наравне с ароматом гвоздики с древесными нотками, когда Ким Тэхён, наклонившись, но без какой-либо пошлости, говорит ему с мягкой улыбкой, что пропитала каждое слово:       — Тогда мне предстоит делать это невероятно красиво, чтобы у тебя был лишь положительный опыт. Тебе не кажется так, одуванчик?       Чонгук задыхается.       От чужой немой силы лишается какой-либо опоры — а потому просто сидит, глядя в стену напротив. Вернее, в стеллаж, заставленный книгами, потому что теперь маски сняты и граф открыто говорит ему о том, что он крайне заинтересован в их возможном сближении в будущем.       А юноша... внезапно совершенно не против. Только сердце слишком быстро стучит — вот-вот остановится.       — В-вы... — заикается, но когда господин хочет руку отнять, инстинктивно подаётся за ней в поисках того волшебства, что подарило касание. И — о чудеса! — граф, распознав его желание тихое, большим пальцем его скулу очерчивает с непередаваемой мягкостью, а после вновь зарывается ему пальцами в волосы. — Вы говорили, что не любили никого из своих предыдущих мужчин. Но почему решили за мной поухаживать?       — Потому что, Чонгук, если ты об этом не знаешь, то я сообщу: на тебя стоит взглянуть лишь один раз, чтобы понять, что ты стоишь всех возможных потерь. По крайней мере, у меня именно так, о других не берусь говорить, разумеется. Но с тобой спешить не хочу и не буду — нет смысла и никакого желания. Хочу, чтобы ты расцветал постепенно, хочу, чтобы познавал себя тщательно, хочу, в конце концов, быть с тобой мудрым. Позволишь мне?       И вот как ему отказать? Как отказать этим рукам, которые так нежно массируют голову, перебирая тёмные пряди?       Закрыв глаза, Чонгук шепчет тихое: «Да». А граф же, удовлетворённо хмыкнув на это, всё-таки возвращается обратно за стол, чтобы взять в руку перо и сказать:       — Но теперь мне бы хотелось послушать, что ты думаешь по поводу сада, и что тебе необходимо, чтобы начать работать так быстро, как это только возможно. Я попрошу Генриха подать нам экипаж: хочу своими глазами увидеть масштаб разрушений, которые тебе предстоит исправлять.       И Чонгук, закивав, сразу серьёзным становится, начиная отчёт о том, что увидел вчера и сегодня.       ...А после дня с графом, где тот более не подавал виду о том, как сильно ему хочется быть к юноше ближе, но наполненном рутинной работой садовника, и после плотного ужина, к себе в дом возвращается безумно счастливый.       И находит на кровати толстую книгу о приключениях могучего рыцаря. И небольшой кусочек бумаги, на котором витиевато написано всего несколько слов.

«Для картин в голове».