трепет
28 марта 2023 г., 01:00
Спустя целую неделю работы в имении Чонгук ощущает себя как никогда дома — стыдно признаться, что даже в графстве покойного господина Атталь он не чувствовал себя настолько уютно, несмотря на всю доброту и заботу, которую там получал. Может быть, всё дело было в графине: та всегда относилась к садовнику с пренебрежением и всем своим видом неприязнь демонстрировала. Чонгук даже отчётливо помнит, как та запрещала ему играть с сыном Хансом Атталь — они были ровесниками: даже как-то в сердцах дала сыну пощёчину, когда застукала их двоих поедающих сладости на небольшой кухне для слуг во время очередного светского раута. Женщина она всё ещё неплохая: в конце концов, не выкинула его неизвестно куда, а всё же помогла найти новое место работы, хотя была не обязана. Даже покойному мужу была не обязана, если подумать, а Чонгук умеет быть благодарным — в конце концов, ему никогда не понять, каково это: мучиться во время беременности, рожать в страшнейших муках, чтобы потом наблюдать, как твой муж уделяет внимание вовсе не своей плоти и крови, а какому-то непонятному пареньку, которого подобрал в церкви, словно собаку.
Но это то, кто он есть. Без роду и толкового имени, родителей абсолютно не знающий, но неожиданно познавший заботу — редким сиротам так повезёт, и он счастлив знать, что графиня когда-то всё-таки не приложила усилия, чтобы от чужого ребёнка избавиться. Чонгук правда умеет быть благодарным, но, кажется, всё-таки прошлое следует оставить там, где ему и следует быть: в конце концов, сейчас у него впереди новый этап, непохожий ни на один предыдущий.
В конце концов, не доводилось ему до этой поры испытывать такое смущение перед мужчиной, как было с графом на следующий день его пребывания. Никогда так отчаянно он не жаждал касаний, улыбок и взглядов, которые молодой господин дарит ему в те периоды, когда им случается столкнуться глазами. Такое происходит нередко, но нельзя сказать, что и часто: работа начала, наконец-то, кипеть, и теперь Чонгук в какой-то степени себя чувствует важным — у него в подчинении три человека и почему-то неожиданно Дюк. Мальчишка после того, как садовник подружился с барашком по имени Персик (по факту: огромной злобной детиной с большими рогами, которая хвостиком ходит только за мальчиком, а остальных пытается на них насадить), посчитал его вторым близким другом и теперь всячески ластится, как к старшему брату. Парадокс ситуации заключается в том, что Герман уже несколько раз возмущался подобной привязанности, и все эти разы, на беду конюха, были при тётушке Сюзи, которая того отчитала так остро и колко, что тому стало стыдно.
— Не общаешься с братом, вот он себе авторитет и нашёл! И не самый плохой, к слову так! Разве наш одуванчик не золото?! — возмущается, наконец-то, на крайний: они с Германом пришли к Чонгуку с лёгким обедом, чтобы напомнить об отдыхе. Вспомнил о нём и Чонгук, распустив ребят на пару часов и строго наказав не пить алкоголя до вечера.
— Золото-золото! Да вот только брат Дюка — я, а не Чонгук! Я ему кров дал! От мамки с папкой спас, на минуточку!
— Он это оценит, не беспокойся, — мягко отвечает Чонгук, даря конюху одну из своих самых добрых улыбок. — Просто чуточку позже, когда повзрослеет и поймёт, как много ты для него сделал. Он же ребёнок, Герман, ему сейчас куда важнее те люди, которые подружатся с Персиком, нежели те, кто дал ему стабильное будущее — у него нет столько опыта, чтобы оценить твой жест по достоинству.
— Умного человека послушай, — вставляет Сюзанна своё веское слово, — уж коли сам мозгами не вышел. Куда тебе жениться, дурак, раз не разумеешь таких элементарных вещей!
— Я всё ещё не смог повторно встретиться с графом, чтобы тот дал мне разрешения, — уныло отзывается тот. — Занятой он, этот ваш граф, Чонгук-то ему прибавил забот. Как ни подойду к Генриху, тот делает постную рожу и говорит: «Граф решил лично приобрести инструментарий для сада», «Граф решил лично выбрать породу деревьев, которую надо сажать».
— У Генриха всегда постная рожа, — и тётушка Сюзи отмахивается. — А то, что граф наш начал выезжать в город, разве плохо, скажи?
— Отлично, я полагаю! Последние месяцы он даже на эти свои светские рауты ходил еле-еле, а уж неделю как ожил, будто бы вдохновился чем-то, не знаю... или! — и прикладывает ладонь к губам. — Или влюбился?! Ребята, а что если наш граф и правда влюбился?! Чонгук, что ты думаешь?! Мог ли влюбиться в кого-то наш граф?! — повернувшись к садовнику, спрашивает с неподдельным восторгом.
Тётушка Сюзи за плечом конюха старается подавить рвущийся смех — Чонгук это видит невозможно отчётливо. Но ему самому же приходится сделать невинное личико, чтобы, плечами пожав, обронить:
— Не имею понятия, Герман. В конце концов, жизнь графа — это его личное дело, разве не так?
— А тебе не хотелось бы взглянуть хоть глазком, в кого наш господин мог так вляпаться? — ткнув его локтем под рёбра, заговорщически интересуется друг.
А экономка там, у него за спиной, взрывается хохотом — слава богу, бесшумным.
— Нет, Герман, мне не хотелось бы, — чувствуя себя клоуном из бродячего цирка, отвечает Чонгук. — Уверен, что ты сам бы совсем не обрадовался, если бы кто-то столь бесцеремонно захотел поглазеть на ту девушку, к которой ты хочешь посвататься.
— А я её не скрываю! — сообщает конюх весьма позитивно. — Но тот факт, что не посватался, всё ещё меня удручает, — скисает.
— Господин в первый раз не дал разрешения? — бойко интересуется тётушка Сюзи.
— Да, — Герман вздыхает. — Сказал, что для свадебки мозгов ещё не набрался.
— И где он неправ? — Чонгук громко фыркает, а затем звонко смеётся, широко улыбаясь, когда конюх, цыкнув, шутливо пихает его кулаком прямо под рёбра.
Ему действительно нравится работать в имении — и дело вовсе не в том, что у него по господину гулко сердце стучит; просто люди здесь — настоящее чудо, от мала до велика, и только дурак не будет рад жизни в такой обстановке. Однако не признать всё же не может: по графу до странного томится душа — то, как Чонгук отчаянно хочет побыть рядом с ним хотя бы немного, даже пугает. Однако трепет в груди, что пробуждается, стоит только господину Тэхёну взглянуть на него, отметает любые страхи или сомнения.
Тот и правда всю неделю до ужаса занят: сколько бы раз Чонгук ни заходил в вотчину Германа, Теодора — второго личного коня господина — никогда не встречал в деннике. Но всегда ласково трепал бархатистый нос Генриетт: кобыла оказалась до ужаса ласковой, однако совсем не избалованной. Любопытной, игривой болтушкой, которая уже на их третью встречу, стоило только услышать голос Чонгука, начала доверительно гукать и пытаться просовывать морду сквозь широкие прутья решётки.
— Она действительно чудесная девочка, — как-то говорит ему Герман, выводя любимицу графа прямо при нём: Генриетт без стыда и зазрения совести на ходу пытается ощупать содержимое карманов садовника большими губами, однако ей не дают закончить сий обыск. — Кобылы так часто бывают вредными и своевольными, а она будто собака, клянусь. Единственный минус — её любопытство, она совершенно бесстрашная, даже когда по осени листья жгут, норовит туда нос засунуть, дурная.
— Сколько ей? — когда конюх ставит ту на развязки и принимается тщательно чистить, Чонгук не удерживается: возвращается к двери конюшни, берёт одно из яблок в мешке и идёт с гостинцем назад. Встречают его уже ушки торчком и живая мордашка с блестящими глазками: лошадь хорошо понимает, что ей несут угощение, и начинает на привязи бойко плясать, за что глухо, однако несильно получает щёткой по крупу от Германа с ворчливым: «Где твои манеры, а?! Ты ж леди!».
— А как ты думаешь? Взгляни, как ведёт себя, — и, вздохнув, конюх только головой качает патлатой. — Шесть лет только. Мелочь пока, жить и жить нашему графу на радость. Он её вообще купил за бесценок два года назад прямо на рынке, продавал её какой-то плутоватый тип, знаешь ли. Видно же, что породистая, но ни родословной её тот не мог сказать, ни где приобрёл — спёр, понятное дело.
— И что сделал граф? — задаёт Чонгук новый вопрос, позволяя лошади сделать большой аккуратный укус.
— Поступил, как на его месте поступил бы любой человек, у которого есть понятие чести, — не без гордости говорит Герман. — Написал всем знатным людям по всему королевству с вопросом, не недосчитался ли кто-то из них часом молоденькой кобылки. Однако никто не жаловался на нечто подобное, и так Генриетт осталась у нас. Видал бы ты её, жуть! Тощая, забитая, шерсть в плохом состоянии, копыта сгнившие напрочь! Молодой господин сам о ней заботился первое время, никого, кроме врача, не подпускал. Даже денник сам отбивал, потребовал у нас тачку, куда навоз убирать, и вилы. И сам кормил и поил — сказал, это всё для того, чтобы животинка ощутила, что теперь нашла дом, где о ней будут заботиться.
Эта небольшая история открывает Тэхёна с другой стороны, и Чонгуку почти становится страшно из-за того, сколько же скрыто позитивных граней в молодом господине. Юношу безгранично трогает чувство ответственности, которое оказалось присущим графу столь сильно. Чтобы аристократ сам выносил тачки с навозом? Кормил и поил скотину, марал руки о пыльное сено?
— Он сам её заезжал, — продолжает тем временем Герман. — Ох, и напугались же мы! Тётушка Сюзи, когда он только сообщил нам всем об этой идее, наверняка под чепцом поседела, потому что когда для Тео вызывали берейтора, так скажем, тот во время заездки козлами сломал ему таз. Но господин был отчего-то уверен, что с Генриетт у него не будет проблем. Так и случилось. Думаю, это всё потому, что она его стала хорошо узнавать и сама привязалась. Знаешь, как о таких лошадях говорят?
— И как же?
— «Лошадь одних рук», — объясняет молодой человек. — Это та лошадь, которая не воспринимает больше одного человека, привыкнув к нему.
— Однако же Генриетт кажется ласковой.
— До тех пор, пока ты не попробуешь поездить на ней.
Ну надо же! — и Чонгук чешет бархатистый коричневый нос: кобыла ласково лижет пальцы, что яблочным соком испачкались. А по этой миленькой девочке даже не скажешь, что под седлом она с тяжёлым характером. Однако в моменте та резко голову вскидывает, навострив уши восторженно, и начинает вновь танцевать на развязках.
Чонгуку не нужно даже гадать, чтобы понять, кто появился у входа. И, точно: обернувшись, он застывает при виде господина Тэхёна, который вновь удивляет своим внешним видом — простая рубаха из хлопка и столь же простые штаны, невероятно просторные. Ни чопорности, ни изыска, ни каких-либо богатых одежд, однако такой граф юношу особенно ранит. Как раз-таки внезапным чувством уюта, который приносит с собой и невероятным теплом, что за ним следует в такие моменты. А улыбка широкая, искренняя, которую он дарит Чонгуку, стоит им только столкнуться глазами, всё делает хуже.
И лучше в сто крат вместе с этим.
— Можно сказать, что Генриетт для меня — это не просто животное, а своего рода ребёнок, — подходя к Чонгуку вплотную, говорит ему господин. После чего, не стесняясь, руку протягивает в сторону большой умной морды, да вот только не просто накрывает храп лошади, а кисть Чонгука, на ней в неловкости замершую — в первую очередь.
Чонгук застывает, как застывает кровь в его жилах наравне с сердцем, которое, резко споткнувшись, начинает биться с утроенной силой и становится невыносимо большим.
— Я никогда не буду стыдиться того, что мне довелось убирать за ней и кормить её самостоятельно, — продолжает Тэхён абсолютно спокойно, однако же неожиданно нежно большим пальцем оглаживает тыльную сторону ладони Чонгука перед тем, как шутливо и нежно потереть кобылу костяшками между больших умных глаз.
А в низком голосе — нежность сквозит. И непонятно, к кому: к Генриетт или к Чонгуку. Хотя навряд ли к Чонгуку, однако же мысль эта шальная ожидаемо приводит рассудок в настоящий сумбур.
Господин стоит рядом с ним: чуть выше по росту, широкий в плечах, однако пахнет он сегодня особенно — словно чем-то свежим и с отдушкой цветов. Чонгук невольно принюхивается, а ещё — ловит себя на отчаянной мысли, что хочет спрятать лицо в ткани светлой рубахи, прижаться поближе: ощущение странное, будто только так он сможет ощутить себя в безопасности, и этим одновременно пугающее.
— Потому что вам нужен был друг?.. — произносит негромко, так, чтобы Герман, который отошёл в другой конец прохода раздать другим коням сено, его не услышал. — Или потому что вам была необходима отдушина?
Два опасных, дерзких вопроса — он не уверен, что у него есть право спрашивать своего господина о чём-то подобном. Но тот негромко, но как-то невесело всё же смеётся, а после — кивает, чтобы ответить едва различимо:
— Ты прав, одуванчик. Может быть, это будет звучать очень странно, но благодаря этой лошади я перестал чувствовать себя одиноким среди толпы людей, которая всегда была наготове скрасить мой серый досуг.
...И это был единственный раз за всю неделю, когда им удалось мельком, но всё-таки поговорить: молодой господин действительно всё ещё до ужаса занят, а Чонгук всё ещё — столь же до ужаса, однако же в сердце — по нему ужасно тоскует. И вот сейчас, во время обеда, слегка расслабляется в обществе Германа и тётушки Сюзи, слушая их болтовню и перебранку шутливую. Закончить сегодняшнюю работу в саду они с ребятами должны до заката, так что возможность отдохнуть всё-таки есть — пусть и недолгая, и после этого Чонгук всё же изволит вернуться к работе.
Господин всё-таки закупил новые туи, которые необходимо посадить так скоро, как это только возможно — и Чонгук чувствует себя уставшим, потным и пыльным, когда, едва не валясь с ног от усталости, в закатных лучах возвращается к домику, который теперь может звать своим домом.
И... замирает, потому что совершенно не ожидал столкнуться с господином Тэхёном у порога в свою же обитель.
Тот выглядит... как всегда потрясающе: отдав дань белому цвету, надел рубашку и брюки, а также жилет, однако Чонгук не успевает оценить ту красоту, что дарует сочетание образа с чужой смуглой кожей — взгляд его невольно цепляется за скромный букет одуванчиков в руках его нанимателя, а после — за то, с какой скоростью тот прячет его за свою сильную спину.
А затем, осознав, что юноша его раскусил, граф, улыбаясь смущённо, демонстрирует очередной свой подарок — улыбка в этот момент становится слегка озорной, может быть, даже проворной. Чертовски прекрасной, из-за неё снова щемит что-то в душе.
— Ты не должен был меня здесь поймать, — сообщает без тени стыда, однако же смуглые скулы покрывает румянец: такой даже за лаской золотистых лучей не сокрыть.
— А вы совсем не должны скрываться в своих же угодьях, — сообщает Чонгук, по-доброму ему улыбаясь и подходя несколько ближе в тщетных попытках скрыть тот перезвон счастья, что отражается на его вмиг поглупевшем лице.
— Но ведь это твой дом. Это я, как злостный нарушитель спокойствия, собрался совершить очередной набег на него, — в голосе графа слышится та самая ласка, которую Чонгук распознал там, в конюшне. Значит, всё-таки те интонации были дарованы вовсе не Генриетт, а ему непосредственно — это вынуждает сделать шаг ещё ближе, а потом — всё же назад в неуверенности. — Что случилось? — граф это подмечает мгновенно, а отнекиваться будет до ужаса глупо, так что Чонгук, вспыхнув до корней тёмных волос, поясняет негромко:
— Вы слишком красивы, а я слишком грязен, чтобы сокращать между нами дистанцию.
— Милый мой одуванчик, знаешь ли ты, что прекрасен в любой ипостаси? — вскинув тёмную бровь, с неожиданной нежностью произносит Тэхён.
— Молодой господин, — это вырывается негромким смешком, — умоляю, прекратите говорить подобные вещи. Они чертовски смущают меня, и я совсем не знаю, как на них реагировать. Ощущаю себя глупой малолетней девицей, к которой впервые посватались.
— Посмею сказать, что ты вовсе не должен чувствовать себя таким образом, — длинные красивые пальцы сжимают хрупкие стебли цветов чуть сильнее положенного, но Чонгуку почему-то отчётливо кажется, что под ними проминается его дурацкое сердце. — То, что ты чувствуешь, делать тебя мужчиной не перестаёт. Или нам чужды эмоции?
— Но не так же открыто!
— А почему бы и нет? — и граф улыбается. — Разве не здорово, что ты так открыт к ощущениям?
— И всё-таки, — смущённо откашлявшись, поясняет Чонгук: — Вы чисты, вы в белом и вы обворожительны, а я только из сада и...
— Ты прекрасен, — прямо сообщает ему его господин.
— Я весь в земле!
— И что? Ты прекрасен, — мягко Тэхён ему сообщает.
— И в пыли! — почему он говорит что-то подобное? Что-то столь откровенное, настолько смущающее?
— И где здесь проблема? — взгляд карих глаз становится невозможно лукавым.
Чонгук мучительно стонет.
А господин даёт себе вольность в том, чтобы, уже проходя мимо него, мягко вложить в грубоватые руки цветы и, слегка наклонившись, шепнуть:
— Прекраснейший звук. Надеюсь когда-нибудь услышать его в иной обстановке.
И легко пойти по садовой дорожке к главному дому, не оборачиваясь. Но оставляя Чонгука задыхаться от волны в очередной раз нахлынувших чувств.
***
Спустя ещё три недели Чонгук задыхается. Возможно, от чувств, не исключено, что каждую ночь — мысли о графе Тэхёне плотно поселились в рассудке, не желая его впредь никогда покидать, разжигают в душе настоящий пожар, что идёт прямо от сердца. Для него всё в новинку: улыбки, подарки, касания — каждое выходит будто случайным, будто само собой разумеющимся, но вместе с тем кажется настолько естественным, правильным, что его разбивает эмоциями. Самыми пылкими чувствами, где одно светлее другого: в пылающем сердце хватило места как и неловкости, что объяснима для его абсолютной невинности во всех отношениях, так и внезапному жару первой влюблённости. Находиться от графа на расстоянии всё сложнее с каждым мгновением, но он старается, правда старается: не пристало человеку столь высоких кровей уделять столько внимания простому садовнику, особенно после того, как он сообщил, что не хочет спешить. Чонгук так отчаянно сильно влюбился в мужчину старше него и выше по статусу, что это практически мешает ему нормально существовать. Может быть, немного глупит, но у него воздух заканчивается, стоит господину Тэхёну к нему обратиться или же просто взглянуть. Вот так, по-особенному, когда в карей радужке скрыта щепетильная ласка, от которой сердце сжимается; когда от одного взмаха длинных ресниц по коже — россыпь мурашек. Чонгук так отчаянно чувствует любую частичку внимания, что они мгновенно растворяются в венах, бегут с кровью на равных — от такого голова кругом, от понимания, что всё по-настоящему, хочется петь, но вместе с тем так страшно до ужаса из-за такого себя, что хочется спрятаться. Чонгук всегда был благоразумен, но сейчас понимает отчётливо: если вдруг неожиданно граф Ким решит его взять, то он отдастся немедленно. Без каких-то сомнений, наплевав на приличия и свою же неопытность — он позволит господину Тэхёну сделать с собой всё, что тому только заблагорассудится: не вопрос, не проблема. Вернее, проблема. В том, что Ким Тэхён его не берёт. Он улыбается, шутит, касается, сводит с ума, зажигая в душе Чонгука те звёзды, о которых он не подозревал всю свою жизнь, однако большего не позволяет себе. То, как порой граф, изучая плоды его упорной работы, берёт его за руку и едва осязаемо бежит пальцами по запястью наверх, его уничтожает. А то, как иногда, проезжая верхом на Генриетт, неожиданно останавливается просто поговорить, очень трогает, потому что юноше отчётливо кажется, что он может говорить с молодым господином о чём угодно. Кобыла его уже хорошо узнаёт — он к ней часто наведывается, и в один из таких разов они с графом неожиданно сталкиваются у дверей денника. Господин вновь его трогает. Но мягко, едва осязаемо — касается костяшками пальцев вспыхнувшей скулы, и его лицо внезапно невероятно смягчается — взгляд карих глаз невыносимо теплеет, а улыбка нежнейшая трогает губы, когда произносит негромко: — Говорят, ты частый гость здесь. — В-вы... против? — блеет Чонгук, не в силах оторвать глаз от того, как солнце мягкими золотистыми полосами ложится на смуглую кожу его господина, нежно окрашивая радужку в золото. — Вовсе нет, — и большим пальцем ласково касается чонгуковых губ. — Напротив: я счастлив, когда здесь встречаю тебя. Хотя, на самом-то деле... — и, игриво губы поджав, добавляет: — ...везде. Я счастлив встречать тебя всюду, мой одуванчик. И вот где-то здесь внутри Чонгука что-то оглушительно лопается: ровно настолько, что он крепко-накрепко жмурится, позволяя себе раствориться в этом касании, а потом едва слышно шепчет: — Мой господин... — Слушаю. — Повторите... пожалуйста... — бормочет, в страхе глаз не рискуя открыть, будто только стоит распахнуть веки, как нежные пальцы Тэхёна с его лица пропадут. Несмотря на то, что уверен — такого не будет, всё равно опасается. — Что повторить? — с искренним непониманием в голосе раздаётся негромкое в тишине сонной конюшни. — Как вы сейчас назвали меня... повторите, пожалуйста, — слегка заикаясь, просит Чонгук. А в ответ — тишина. Но только мгновение, ведь практически сразу юноша слышит хрипловатое, низкое: — Чонгук. — Что?.. — Открой глаза, будь так любезен, — и с замиранием сердца он делает то, о чём его просят, но только затем, чтоб утонуть в чужих карих омутах незамедлительно: не ожидал, что лицо господина будет так близко, не ожидал, что настолько, что будет его дыхание на своих губах чувствовать. Буйное сердце вот-вот из груди выпрыгнет от такой степени близости, а пальцы Тэхёна его успокаивают — нежно скулу оглаживают, чередой осторожных, почти невесомых касаний к подбородку спускаются, чтобы там ласково сжать и слегка приподнять лицо пунцового цвета. — Мой одуванчик, — улыбаясь ему и в глаза глядя своими прекрасными, шёпотом выполняет просьбу молодой господин. А затем незамедлительно губами к губам прижимается. Растворяя Чонгука в себе, в ощущениях, в новом, неизвестном доселе особенном чувстве — внутри всё трепещет, взрывается, обрывается разом и возрождается вновь. Юношу всем телом трясёт — молодой господин, поцелуя не размыкая, его свободной рукой мягко придерживает, прижимает к себе, большую ладонь положив на поясницу. Он неглубокий, их поцелуй, но только сначала. Нежный и робкий, берегущий и чуткий, совершенно несмелый — изучение одних губ другими сухое и тёплое, разум дурманит и обволакивает теплом близости чужого сильного тела. Чонгук неожиданно чувствует себя таким слабым и маленьким в кольце умелых рук молодого мужчины старше себя, совершенно сдаётся и позволяет вести — расслабиться сложно, поскольку у него всё впервые. Он даже боится сделать лишнего вдоха, позволяя графу себя целовать — тот, осознав беду достаточно быстро, негромко смеётся, чтобы ласково клюнуть его ещё раз и, носом прижавшись к щеке непутёвого мальчишки-садовника, негромко шепнуть: — Одуванчик, во время поцелуя необходимо дышать. — Назовите меня своим ещё раз, — жалобно просит: собственный голос звучит осипшим и жалким, а молодой господин на это тихо смеётся, становясь вновь уверенным, и, прижав его к себе уже куда ощутимее — и за поясницу, и сильным объятием поперёк широкой спины, — повторяет: — Мой одуванчик. Так нравится? — Ещё нравится быть только вашим, — пылко шепчет Чонгук, глядя на него снизу вверх. — Если нравится — будешь, — обещает Тэхён, не сдержавшись и всё-таки проводя длинным пальцем по его щеке вновь — в это мгновение его лицо становится настолько преисполненным чувства, что юноша вновь забывает о том, что ему необходимо дышать. — Но только если тебе самому это захочется. — Мне очень хочется, молодой господин, — признаётся мальчишка, подаваясь навстречу касанию и прикрывая глаза. — Куда больше, чем вы можете только подумать. — Всё так серьёзно? — а в низком голосе улыбкой сквозит. — И всё так... впервые, — робко напоминает Чонгук. — Я помню, мой одуванчик, — и юноша чувствует, как к его лбу прижимаются эти столь невозможные губы. — Я помню всё, что с тобой связано. Веришь? Причин усомниться в себе граф ему не давал — и отчего-то есть вера в то, что и позже не даст. — Безоговорочно. — Разрешишь поцеловать себя ещё раз? — а пальцами зарывается в волосы. Это чувство знакомо: Чонгук подаётся затылком назад навстречу большой тёплой ладони, чтобы этот контакт был плотнее. И чувственнее. Столь откровенно ластится, а боится глаза открыть всё ещё — боже, какой же он глупый. И очевидно влюблённый. Хотя в Ким Тэхёна не просто нельзя не влюбиться: в него не влюбиться запрещено. Особенно таким дуракам, как Чонгук. Или чертовски везучим, тут уж как посмотреть, ведь прямо сейчас его так обнимают и столь нежно целуют в лучах тёплого солнца. — Вам не нужно спрашивать моего разрешения. Просто целуйте, пожалуйста, — просит. И господин просьбу выполняет немедленно: второй поцелуй уже немного иной — уверенный и с приоткрытым ртом, что пускает на пробу внутрь язык. Чонгук совершенно не знает, что ему нужно делать, но явно стоит расслабиться и позволять графу делать то, что ему только вздумается — например, обучать его таким поцелуям. Это тот самый научный гранит, который юноша готов грызть бесконечно. Но сейчас — кратковременно: со стороны входа в конюшню доносится шум голосов, и владелец имения вынужден выпустить своего одуванчика из крепких объятий, принуждён разомкнуть поцелуй. Улыбнуться ему широко-широко, совершенно по-искреннему, почти что по-детски — и в это мгновенье Чонгук острейше чувствует щемящую нежность, что она его душит. Граф прикладывает палец к губам и подмигивает. Взрослый мужчина, чьё имя знает почти вся страна, сейчас изволит с ним, простолюдином, играть, и когда эмоции эти рвутся наружу, озаряя это лицо, Ким Тэхён будто и впрямь молодеет на десяток лет. У него россыпь морщинок у прекраснейших глаз, которые сияют искренним счастьем — Чонгук готов поцеловать из них каждую; и губы, от их ласк припухшие, выглядят нежными. А знание, насколько они невероятно умелые, будоражит сознание. Чонгук к нему тянется. Но вынужден сделать два шага назад, поскольку в конюшню заходит Герман, ветеринар с фамилией Грей, а также второй конюх по имени Маркус. Граф, руки раскинув, встречает врачевателя своих скакунов с невероятным радушием и заводит одну из тех самых бесед, которые ни к чему не обязывают, однако носят беззаботный и добрый характер. Чонгук, замерший у денника Генриетт, слышит предложение своего господина после осмотра пропустить бокальчик вина и пообщаться о грядущих в городе скачках, ветеринар отвечает активным согласием, а после этого оба уходят в соседний проход. — А ты чего тут? — удивляется Герман, открывая денник Генриетт и кидая той охапку хорошего сена. — Потерялся, а? — Ну, можно и так сказать, — качает головой новый садовник имения. — На самом-то деле, просто пришёл пообщаться с животными. — А, понимаю! — говорит ему конюх. — Меня и самого они успокаивают. ...«А меня — будоражат», — размышляет Чонгук, три недели кряду живя как на иголках. В хорошем смысле этого слова: он отложил своё жалованье, которое господин несколько дней назад ему выплатил на глазах у вездесущей тётушки Сюзи, что скрупулезно изволила пересчитать каждый пятак, но совершенно лишила их обоих возможности какого-либо иного контакта. Отложил — а всё потому, что невольно вдохновился примером Тэхёна и решил во что бы то ни стало научиться уверенно ездить на лошади, чтобы со временем приобрести не средство передвижения, а непосредственно друга. Чонгуку безумно хотелось бы о ком-то заботиться, но для того, чтобы не оплошать, необходимо хорошо обучиться. И именно это — причина, по которой он, как только выдаётся свободное время, начинает торчать в господских конюшнях. Здесь всегда тихо — нет-нет лишь, да нарушит покой лошадиное фырканье, — пахнет сеном или овсом с отрубями. Он ездить совсем не умеет, но научить его некому: к графу даже после тех поцелуев подходить он боится, потому что совсем не уверен, что может о чём-то просить. Их отношения носят определённый характер: тот самый, где вновь лишь встречи украдкой, ведь граф, будучи чертовски уставшим, зачастую даже не выходит на улицу, а Чонгук не совсем понимает, можно ли ему заходить к нему в кабинет. И с одной стороны он, невозможно тоскующий по конкретным прикосновениям, до невероятного сильно хочет вбежать по уже знакомым ступеням наверх, а с другой — совершенно не знает, что ему делать. Например, как миновать Генриха, что очевидно. Недопустимо, чтобы прислуга по прихоти тревожила господина Тэхёна — и уж с чем-чем, а с этой обязанностью дворецкий точно прекрасно справляется. Особенно в этот период: тётушка Сюзи как-то посетовала, что молодой господин сейчас только и делает, что сводит цифры в своём кабинете, потому что «срок подошёл», и не знает ни отдыха, ни малейшего сна. Глядя на любопытную морду — ну, конечно же! — Генриетт, Чонгук крепко задумывается. С одной стороны, граф уже неоднократно давал ему понимание, что очень рад его видеть. Трогал его — без какой-либо пошлости — и целовал до остановки сердечной, дарил подарки и мельчайшие крупицы внимания — любые из тех, что удавалось урвать, пока Чонгук не был занят работой по саду, а молодой господин — своей сложной работой. Так значит ли это, что попытаться всё-таки стоит?.. Первое, что Чонгук всё-таки делает после того, как решительно направляется в дом — это тщательно отмывает себя от пыли и грязи, которая скопилась на нём за очередной день работы в саду. После чего, сделав череду глубоких вдохов и выдохов, он всё-таки отправляется в дом господина — на кухню в надежде повстречать там тётушку Сюзи, которая могла бы помочь. И — чудо! — сегодня ему невероятно везёт: та занята разговором с Арманом о том, что граф снова ест мало, отчаянно сетуя, что необходимо решить вопрос с его приёмами пищи. Какое-то время ни повар, ни экономка его не замечают, и по этой причине юноша вынужден негромко откашляться, привлекая внимание. — Мой золотой! — вздрогнув, тётушка Сюзи к нему оборачивается: на лице — невероятная радость. — Проголодался? Выглядишь... — и с головы до пят его взглядом окинув, тянет задумчиво: — ...статно. Что-то случилось? — Я бы хотел... — щёки краснеют: о, Боже, ну как же отчётливо он это сейчас ощущает. — Попасть к господину Тэхёну, если это возможно. — Господин Тэхён сейчас... — начинает было Арман, но замолкает, когда экономка, враз посерьёзнев, вскидывает пухлую ручку, призывая молчать. После чего внимательно смотрит Чонгуку прямо в лицо, сощурившись пристально, а затем её миловидное личико принимает выражение невероятнейшей хитрости: — Нет ничего невозможного, милый. Идём. — Но ведь господин велел никого к нему не пускать!.. — вновь пытается вставить повар своё веское слово, однако же она на него зыркает, вздыхая не без раздражения: — Арман, дорогой. — Слушаю? — Ты такой идиот, я иногда поражаюсь! — и, оставив того хлопать глазами, хватает Чонгука за рукав белой рубахи, чтобы потащить его за собой, сварливо бормоча: — Никого тут не слушай, ишь, развелось моралистов! «Господин велел не пускать» — ага, щаз! Может быть, их не велел, но с тобой-то вообще другой разговор, — и, обернувшись через плечо, ему игриво подмигивает: — Правду я говорю, а? Скажи! — Тётушка Сюзи, мы не!.. — начинает было Чонгук, желая провалиться сквозь землю, однако же, впрочем, идя за ней покорным телёнком. — Ой, не заливай, — отмахивается от него экономка, проводя его по широкому холлу к той самой лестнице, где им уже когда-то доводилось бывать. — Мне-то не ври. Любовь у вас? — Нет... — Пока нет или ещё нет? — хмыкает женщина, не теряя своей воинственности. Если сейчас им на пути и правда попадётся дворецкий, то Чонгуку его уже заранее жаль: она его уничтожит. Стоит думать, что спустит вниз головой по этой же лестнице, устланной дорогим пушистым ковром. — Мне кажется, или в этом вопросе... что-то не так?.. — осторожно он уточняет, и неожиданно тётушка Сюзи останавливается посреди широких ступеней (да столь резко, что юноша едва её не сшибает) и, повернувшись, цепко хватает его пальчиками аккурат за предплечья. Чтобы встряхнуть. К слову, достаточно сильно. А после — вскинув гордо лицо, ответить самоуверенно: — Нет, дорогой. В этом вопросе всё именно так. Граф тебя ожидает, — указав указательным пальцем в сторону пролёта, что устремляется выше, добавляет она. — Но ведь его не предупредили, — мягко замечает Чонгук. — Как он может меня ожидать? — Сдаётся мне, милый, что он тебя всегда ожидает. Ступай уже, сколько можно стоять, что ты как девственница в первую брачную ночь! — восклицает и, хорошенько подпрыгнув, стукает юношу по лбу... да, веерочком. — Но ведь я действительно... — начиная слегка веселеть, начинает Чонгук, на что женщина издаёт возмущённое «Ах!» и вновь знакомит аксессуар с его головой: — Совсем умом тронулся мне говорить о таких личных вещах, бесстыдник какой! Этому тебя кто научил?! Герман небось?! Ух, задам я ему трёпку, можешь мне верить, так ему по башке настучу его деревянной, что он не просто конюхом не сможет работать — его даже в качестве топора на задний двор дрова рубить не возьмут! Что именно она хотела этим сказать, Чонгук уточнить не успевает: кипя, как котелок, тётушка Сюзи незамедлительно подбирает пышные юбки и начинает быстрый спуск по ступеням. Всё, что успевает — так это, всё ещё улыбаясь, крикнуть ей вслед: — Спасибо большое, что помогли! — Не хочу тебя слушать, нахал! У меня от тебя и речей твоих под чепцом уши завяли! — Спасибо! — начиная смеяться, повторяет Чонгук. — Не слышу ни единого слова, позорник! — Вы самая лучшая, тётушка Сюзи! — Ладно, — раздаётся весьма удовлетворённое уже сильно внизу: — Наглец, который знает, как растопить женское сердце! Тьфу на тебя! Чонгук лишь только и может, что головой покачать, после чего, вздохнув, подбирается внутренне: сердце предсказуемо вновь начинает стучать до невероятной неистовости, стоит лишь только представить, что уже совсем-совсем скоро ему предстоит толкнуть от себя дверь в кабинет господина. Господина, который его совершенно не ждёт — а вдруг разозлится? Прочь погонит, даже не выслушав? Попросит зайти когда-нибудь позже? Чонгук поймёт любую реакцию на свой внезапный визит, и примет любую. Но пылкая страсть, что кипит в его венах в совокупности с разрушающей изнутри невероятнейшей нежностью, подсказывает с внезапной уверенностью: любая реакция, кроме как мягкое «Здравствуй, мой одуванчик», почему-то разобьёт ему сердце. Несильно — конечно, несильно, ведь он всё понимает! — но оно, глупое, хрупкое, треснет. Потом всенепременно склеится заново чужими руками, но сейчас — в этом моменте — ему до невероятного страшно. Он стучит крайне неловко: кулак сильно дрожит и костяшки скользят по гладкому дереву двери. А приглушённо-уставшее «Генрих, ну что там ещё?», которое слышится, и вовсе не внушает доверия. Чонгук мнётся с пару мгновений, но не позволяет себе заставлять графа ждать долго и робко нажимает на ручку, чтобы скользнуть внутрь комнаты, в которой ему уже доводилось бывать, затворить за собой и кротко застыть в неловком молчании. Господин действительно выглядит чертовски уставшим и на него даже не смотрит. Большой стол завален бумагами, настоящими кипами, над одной из которых Ким Тэхён сейчас и склонился, что-то изучая крайне внимательно. Обратная сторона жизни на широкую ногу — чтобы иметь возможность хорошо зарабатывать, нужно порой столь же много работать, особенно когда хочешь вести дела самостоятельно. Холёный пиджак светло-синего цвета небрежно переброшен через высокую спинку роскошного кресла, на котором молодой господин в данный момент изволит сидеть; рукава белой рубашки закатаны до острых локтей; синий жилет, что темнее пиджака на пару-тройку тонов, небрежно расстёгнут, совсем, как и ворот рубашки, а причёска, обычно столь аккуратная, сейчас немного взлохмачена. Всё выглядит так, будто граф несколько раз в острой задумчивости или в невероятной досаде запускал в волосы пальцы, явно не готовый к тому, что к нему кто-то пожалует — оно и понятно, прислуга, как было велено, не рискует тревожить. И даже в позе того, по кому у Чонгука так стучит изнутри о грудину, сквозит невероятной усталостью прошедших недель: сильные покатые плечи немного ссутулены, движение, которым молодой господин убирает один из листов, выглядит слегка хаотичным, пусть и всё ещё плавным природно. Точно прогонит. Ему явно не до Чонгука и его любовных метаний — в голове проносится быстрое, и сразу же через мгновение после этой едкой, расстроенной мысли, Тэхён изволит поднять свою голову и увидеть его на пороге. Сначала словно бы не понимает: тёмные брови взлетают в растерянности, а изящный изгиб полных губ изгибается в удивлённую «о», когда граф взглядом окидывает своего внезапного гостя. В эту минуту Чонгук может хорошо его разглядеть: лицо от измотанности немного осунулось, под глазами залегли пока неглубокие, но всё-таки тени. Однако всё это не успевает толком оформиться в доводы, поскольку фактически сразу же этот потрясающий рот изгибается в лёгкой улыбке. Растерянной, удивлённой уже очень по-доброму. А лицо проясняется, светлеет аккурат на глазах. А потом граф, посмеиваясь неловко-растерянно, тянет с этой самой улыбкой: — Здравствуй, мой одуванчик. Тем самым лишая Чонгука рассудка, и юноша очень надеется не показаться влюблённым до глупого, а ещё — расцветающим от трёх столь ожидаемых слов, пусть и уверен: он определённо таков. — Что-то случилось? — слегка склонив к плечу голову, задаёт вопрос граф. После — несколько морщится: у него явно чертовски затекли спина и шея от долгой сидячей работы. И потому, вздохнув, непрошеный гость только кивает: — Можно и так сказать, мой господин. — Что же стряслось? — нахмурившись, интересуется самый прекрасный в жизни Чонгука мужчина, становясь серьёзным до невозможного. — Я... — вновь слегка заикается. — Я по вам очень соскучился, мой господин. Сильные плечи расслабляются враз, а граф, покачав головой, отводит глаза, отодвигая кресло от нагроможденного работой стола. После чего, на высокую спинку откинувшись, смотрит на него прямо в упор, улыбаясь хитрее, и произносит: — В двери есть ключ, мой одуванчик. Видишь его? — Да, мой господин. — Проверни его. Чонгук, обернувшись, делает то, что ему было велено — рука сильно трясётся, но замок бойко щёлкает, отрезая их от целого мира и запрещая кому-либо нарушить границы их собственного. После чего, облизнув быстро губы, юноша вновь поворачивается в сторону своего господина с кивком: — Всё готово. И замирает, когда тот, улыбаясь ещё шире, ещё похитрее, руку протягивает с негромким и выразительным: — Ну, раз так, то иди ко мне, чудо. И расскажи обязательно, что же такого случилось, что ты успел по мне столь сильно соскучиться за такое короткое время. Чонгук задыхается. Не знает, как рассказать, не имеет понятия, какие слова будут уместны.«Я по вашим поцелуям скучаю»
«Я тоскую без ваших касаний»
«Я погибаю без ваших улыбок»
«Я вяну, как какой-то жалкий цветок, когда понимаю, что не вижу вас долго. Или когда понимаю, что не знаю, как вас поддержать, ведь вы так много работаете последние дни»
Вместо этого шепчет негромко: — «Иди ко мне» — это куда?.. — А куда бы хотелось? — играя с ним, интересуется граф. — В ваши объятия, — неловко, но честно; пылко, но скромно; негромко, но жарко. — Туда тебя и приглашают, Чонгук, — не «одуванчик», но что-то более веское, что-то уверенное, до невообразимого мягкое и в хорошем смысле волнующее. Ему до невозможного нравится, как звучит его имя, когда граф его произносит: он всегда говорит его так, будто обозначает самую великую ценность. И это заставляет его задыхаться. — Иди сюда. Давай прогоним тоску? Чонгук подходит достаточно быстро, чтобы не показаться испуганным, коим и является, в общем-то, но достаточно медленно, чтобы успеть взять себя в руки. И к моменту, когда господин его запястья касается длинными пальцами, чтобы потянуть на себя и усадить себе на сильные бёдра, перехватив покрепче за спину, юноша почти что готов. После того, как оказывается в такой недвусмысленной близости от человека, по которому сходит с ума, он, конечно же, превращается в пепел. А когда граф к его лбу жмётся губами и шепчет: «Я тоже по тебе безумно соскучился», душа, кажется, вовсе покидает несчастное тело мальчишки-садовника. Его нежные руки до ужаса тёплые, почти что горячие — Чонгук под очередным потоком касаний плавится воском, совсем размякает и растворяется. Господин же на это только негромко смеётся: губами создав дорожку из поцелуев, идёт по чужому виску, скулам, а в конце приникает к губам целомудренно. Но даже такой простой поцелуй не мешает молодому пылкому юноше отчаянно выдохнуть, а потом — застонать тихо-тихо. От эмоций, волнения и самых что ни на есть светлых чувств, однако после столь тихого, даже жалкого звука ладонь графа, что до этой минуты мягко покоилась у него на левом бедре, совершает скольжение. Оно широкое, мягко массирующее, до невозможного ласковое, но ощутимое — от того, что все нервы в моменте словно оголены, Чонгук чувствует его настолько же остро, насколько мог бы почувствовать укол швейной иглой. Ведь теперь господин, всё ещё держа его в своих крепких руках, целует Чонгука влажно и глубоко, а ещё — спустя столько недель наконец даёт себе волю не робко касаться, а прикасаться особенно. Это когда юноша, что всё ещё позволяет себе сидеть на чужих сильных бёдрах, шумно вздохнув, всё-таки неловко обнимает графа за шею, прикрывая глаза в наслаждении. Пальцами в чужие тёмные волосы изволит зарыться — те на ощупь предсказуемо густые и мягкие, и он даёт себе вольность, чтобы слегка оттянуть тёмные пряди. Сам же граф, на это улыбаясь в их поцелуй, продолжает целовать его до невозможного жарко и не переставая трогать свободной рукой: теперь пальцы, не прекращая массировать, ловко смещаются с внешней стороны бедра прямо на внутреннюю. Но на этом всё не кончается, ведь в тот самый момент, когда Чонгук отчётливо чувствует, как его за губу сладко прикусывают, ладонь скользит выше. Туда. Он вот-вот лишится всех чувств за раз: господин отстраняется, но недалеко — ровно настолько, чтобы можно было увидеть поволоку в чужих карих глазах и чёрный зрачок, что почти полностью закрыл собой радужку. И ресницы, конечно — тёмные, длинные. Мог бы Чонгук рисовать, он бы погиб от голода с жаждой, потому что не мог бы перестать изображать своего господина в попытках передать его красоту. Но Чонгук не умеет. Но умеет быть очень отзывчивым, непомерно чувствительным, а ещё — откровенно сдающимся и разочарованно стонущим в робкой попытке получить новую порцию ласки, пока там, внизу, его пах накрывают большой горячей ладонью. Возможно, на этом моменте он дёргается, как испуганный заяц, но глаз от чужих, бесконечно внимательных и непомерно заботливых, отвести просто не в силах. А потому — тонет в чужом пристальном взгляде, позволяя трогать себя уже по-особенному сквозь ткань простых рабочих штанов. — Одуванчик... — хриплый шёпот графа звучит сегодня особенно: в чужом низком голосе прибавилось той хрипотцы, что создаёт ассоциацию с остывающими в камине углями холодной зимой. У юноши опыта нет, однако нутром понимает: то тлеет желание внутри молодого мужчины, который сейчас дарует ему новизну в ощущениях. Однако молодой господин бы не был собой, если бы, сухо сглотнув, не продолжил: — Если ты этим напуган или же просто не хочешь, я немедленно остановлюсь. — Я н-не напуган, — он напуган до ужаса, и это очень заметно: взгляд графа смягчается, а рука, та самая, что только что накрывала сквозь ткань возбуждение, поднимается, чтобы была возможность покрепче обнять. Посадить на коленях плотнее: настолько, что Чонгуку становится невыносимо неловким прижиматься своим возбуждением к его животу. Сейчас, в таком положении, когда две большие ладони бережно и невероятно спокойно лежат у него на спине, юноша чуточку выше — Ким Тэхён вынужден слегка приподнять голову, чтобы иметь возможность смотреть своему подчинённому прямо в лицо. — Ладно... — со вздохом признаётся Чонгук и видит улыбку нежнейшую, что проявляется в кончиках чужих вспухших губ. — Я очень напуган, — признаётся, нервно губы облизывая (и замечая, как взгляд карих глаз внимательно наблюдает за этим простейшим, казалось бы, действием). — Но это вовсе не значит, что я... не хочу, — дыхание очень тяжёлое. — Я вам... — и сам шумно сглатывает. — ...доверяю, мой господин. Так доверяю, что доверяю вам власть как над душой своей, так и над телом. Последнее он произносит едва-едва слышно, неотрывно глядя графу прямо в глаза. И потому замечает, как взгляд их вновь бескрайне смягчается, из немного взволнованного становясь мягким, расслабленным — ладони прижимаются к спине юноши крепче, а шёпот, хриплый, но бескрайне отчётливый врезается в уши: — Чонгук. — Слушаю вас... — неловко бормочет садовник, вновь задыхаясь, когда чувствует скольжение рук чужих вниз, к ягодицам — цепкие пальцы снова сжимают, но на этот раз не просто уверенно, а вполне себе по-хозяйски. С другой стороны, почему бы и нет? В конце концов, Чонгук только что сообщил своему господину, что готов принадлежать ему полностью, до всего своего абсолюта. — Я хочу, чтобы ты перестал звать меня своим господином, — граф подаётся вперёд, так, чтобы опалить горячим дыханием шею; спровоцировать настоящие табуны мурашек по телу Чонгука, вынудить впиться пальцами в свои сильные покатые плечи. Он такой потрясающий — наверное, таких и называют с большой буквы Мужчина: ни разу за всю свою недолгую жизнь не доводилось Чонгуку столько испытывать к одному человеку и так пылко отмечать в нём сотни положительных качеств. Тактичен, вежлив, нетороплив — все мысли в духе «Почему же он не хочет меня?», которые приходили юноше в порывах отчаяния, сейчас, наконец, приобрели красноречивый ответ. Ким Тэхён до этой поры не касался Чонгука иначе, кроме как с лаской и нежностью, лишь потому, что глубоко его уважает. — А как вы хотите, чтобы я вас называл? — Наедине — просто Тэхёном. И любым производным, которое тебе только придумается, — отвечают ему, прижимаясь губами к основанию шеи: — И, прошу, только на «ты». Прямо сейчас знаменитый граф Ким просит Чонгука, простого садовника, не просто обращаться к нему неформально, понимает неожиданно юноша: благо, всегда сообразительным был. Своими словами о любых производных от столь прекрасного имени господин, нет, Тэхён даёт понимание: он тоже, как и любой живой человек, нуждается в заботе и ласке. Нежных прозвищах и обращениях, том самом плече, которое Чонгук так отчаянно жаждал подставить ему, но не знал до этой поры, как предложить. — Хорошо... — запинается, но только затем, чтобы добавить негромкое: — Тэтэ. И в это мгновение, стоит лишь произнести заветные пару слогов, поцелуи по шее становятся крайне уверенными, а хватка на ягодицах — напористой. Чонгук громко всхлипывает, когда его вжимают в себя столь чувствительной частью внизу его тела. Шею терзая, сажают на колени плотнее, позволяют почувствовать, что граф тоже к нему, мягко говоря, неравнодушен, но целовать не прекращают: бёдра юноши немилосердно дрожат, он впивается пальцами в дорогую рубашку столь сильно, что боится оставить синяки там, под ней, однако не может не подаваться пахом в ответ на красноречие иных толчков снизу-вверх. Эмоций за край: всхлипывая и стараясь не стонать слишком громко, он прячет лицо, безгранично пылающее, в основании шеи Тэхёна и жмурится, растворяясь в чужом доминировании над собственным телом. Ему так нравится, Господи. И то, как граф дарит ему несильный укус прямо в шею на особенно сильном толчке сквозь слои ткани, которая сейчас кажется лишней, тоже нравится очень. До вспышки под веками, до громкого аханья: пальцы Тэхёна с его ягодиц переходят на талию, сильно цепляясь на последних движениях, и глухое рычание на ухо, едва-едва слышное, звучит невообразимейшей музыкой. Чонгук впервые приходит к финалу благодаря кому-то другому — и даже не подозревал до этой поры, как остро может прочувствоваться эта влажная нега, что будто узел какой, резко развязывается внизу живота сладчайшей судорогой. И не мог даже догадываться, как уязвимо может себя ощущать человек мгновением после — когда пелена удовольствия отступает назад, оставляя наедине с суровой действительностью. Замерев, он продолжает сидеть, сильно прижавшись к своему господину: Тэхён же, дыша тяжело, аккуратно придерживает юношу вновь со спины, а затем осторожно облокачивается на спинку своего роскошного кресла, увлекая того за собой — мягко прилечь на своей широкой груди и хорошо отдышаться. А Чонгук себя чувствует... маленьким. Хрупким, потерянным, начинённым эмоциями, и их так много становится, что он снова всхлипывает. Тело под ним напрягается — ну точно, услышал, и голос, который разливается по тишине кабинета, звучит крайне мягко, однако тревожных нот скрыть не в силах: — Одуванчик, что тебя напугало? Или расстроило? Расскажи мне, пожалуйста. — Меня... не напугало, — признаётся Чонгук, носом вжимаясь в чужую ключицу и дыша тяжело-тяжело: уже не от силы оргазма, а от размеров той нежности, которую он сейчас чувствует по отношению к молодому мужчине, который готов о нём позаботиться. — Это эмоции... Тэтэ. Тэхён под ним расслабляется. А после — целует в макушку, обнимая покрепче и начиная ласково гладить его по спине. Мальчишка отлично может расслышать его сердцебиение в эту минуту: оно уже равномерно и сильно. Так может стучать сердце того, кто находится в абсолютном покое — и понимание, что рядом с Чонгуком Тэхёну уютно, заставляет оцепенеть. Прямо сейчас граф Ким обнимает его, абсолютно расслабленный, и ласково целует в макушку. Нет, не граф Ким. Тэхён. Тэтэ. О, Господи. — Могу ли я ещё каплю побыть с тобой немного фривольным? — а в низком голосе — улыбка широкая и даже слышится смех. — Я же уже дал понять, что тебе можно всё, — бормочет Чонгук, вновь ужасно смущённый. — Ты даёшь себе понимание в том, что я запомню эти слова и буду использовать их в угоду своих отвратительных целей? — широкая грудь сильно вибрирует, а негромкий, однако счастливейший смех ласкает слух не хуже, чем поцелуи — губы и шею до этого. — Твои цели не могут быть отвратительными, — бормочет Чонгук, вновь цепляясь за чужую рубашку и чувствуя, как начинает пробивать изнутри рёбра от перспективы того, что он хочет озвучить. Но заставляет себя не молчать: — Потому что ты весь потрясающий. Смех стихает мгновенно. А затем его сгребают в охапку и самым постыднейшим образом тискают, заставляя на себя посмотреть: лицо зацеловывают до ужаса быстро, а Чонгук, крепко зажмурившись, не может прекратить улыбаться, мгновенно ломаясь от такого количества нежности. — То есть, я могу быть несколько дерзким? — уточняет Тэхён ему прямо в губы. Дразня, но не целуя, и Чонгук почти снова разочарованно стонет от очередной лёгкой игры. — Да, Тэтэ. Ты можешь. И ойкает, потому что граф поднимается, легко его подхватив, после чего через плечо перекидывает и бережно несёт прямо на выход, где отпирает замок на двери и прислушивается. В коридоре царит тишина. Тогда господин быстро выходит из своего кабинета как был — с ценной ношей, и на попытку юноши возмутиться такому раскладу заговорщически шикает. Так они минуют несколько резных красивых дверей, а потом Тэхён толкает одну и Чонгук не сразу осознаёт, где они оба находятся. А как понимает — враз цепенеет, поскольку уверен: не каждый может войти в покои графа Ким. Хотя, с другой стороны, и он сюда не вошёл. Его сюда принесли, предварительно спросив разрешения — следует, кажется, впредь уточнять, на что именно Чонгук соглашается. А Тэхён, в свою очередь, мягко положив его спиной на свою же кровать, нависает сверху с широкой улыбкой и уперевшись локтем в перину справа от его головы. И, вновь клюнув в губы, бормочет: — Я хочу наполнить нам ванну. Поплаваем вместе? — Разве ванну тебе обычно наполняют не слуги? — глядя на него снизу-вверх, блеет Чонгук, растерявшись. — Они, — не спорит с ним господин, всё ещё не перестав улыбаться. — Но сегодня я хочу сделать это самостоятельно. Хочу... — замолкает, задумчиво губы поджав, а после светлеет лицом: — ...о тебе позаботиться. Быть твоим личным слугой, если угодно. Чонгук цепенеет — но лишь на мгновение, потому что его снова мягко касаются перед тем, как прильнуть губами к губам в очередном мягком порыве. — Ты испачкан, — напоминает Тэхён, слегка отстранившись. — Ты тоже, — отвечает Чонгук едва-едва слышно. — Поэтому я и хочу принять ванну вместе. Если ты чего-то смущаешься, скажи мне об этом. Чонгук не смущается, но очень взволнован — весь этот день оказался ужасно наполненным настоящим калейдоскопом эмоций, и от них у него голова идёт кругом. Но всё, что он может секундой спустя — это обхватить лицо своего господина и шепнуть тихое: — Я не смущаюсь своей наготы. Не перед тобой, знаешь ли. Мне больше не стыдно. — Боюсь спросить, почему ты поменял своё мнение, — негромко смеётся Тэхён, ласково чмокая его в кончик носа, а после — легко поднимаясь и уходя в сторону ещё одной двери, что ведёт из покоев. Чонгук же получает возможность бегло осмотреть комнату, в которой находится: светло-голубые тона, позолота и белое дерево. Изящество мебели, балдахин над кроватью, резные кресла и мелкие чайные столики — он будто бы оказался в покоях главных героев любимых книжных страниц о принцессах и принцах. И ванную комнату мельком тоже видеть изволит: цветовая гамма всё та же, но в центре, кажется, не просто расположена ванна, а что-то вроде небольшого бассейна, который Тэхён прямо сейчас и заполняет тёплой водой. — Мне просто подумалось, что при таком раскладе мне тоже представится честь увидеть тебя обнажённым, — на локтях приподнявшись, немного повышает голос Чонгук — и слышит заливистый смех перед тем, как граф появляется в дверном проёме опять, на ходу расстёгивая свой наверняка дорогущий жилет. Который на пол бросает, глядя ему прямо в глаза с любопытствующим: — В тебе много прыти для человека, у которого ещё не было занятий любовью. — Я просто сильно моложе, — игриво поддевает Чонгук, склонив к плечу голову и чувствуя себя внезапно уверенным. Но ненадолго, потому что незамедлительно слышит: — Хочешь раздеть меня? Господи. — А... — и сразу бравада спадает, как он сам с нервным смехом падает на спину. Перина кровати до ужасного мягкая — не чета его собственной, а покрывало сделано из роскошного синего бархата. Наверняка оно стоило, как три Чонгука за раз. — Ты не можешь говорить мне таких вот вещей! — И почему же? Мы с тобой только что делали вещи друг с другом, — совершенно бесстыдно замечает Тэхён, подходя к своей постели вплотную и раззадоривая юношу каждым брошенным словом. — Насколько я знаю, тебе очень понравилось, — добавляет с улыбкой в бархатных нотах низкого голоса, ложась рядом с ним и беззастенчиво тыкая пальцем под рёбра. Чонгук от внезапной щекотки порывисто дёргается, но не улыбаться не может в ответ. — И после этого ты боишься меня раздевать? — Я не боюсь тебя раздевать, — нахмурившись и выпучив губы, отвечает Чонгук, повернув к нему голову и разбиваясь о выражение абсолютной расслабленности в совокупности с нежностью на этом красивом лице. — На самом деле, мне бы очень хотелось, — добавляет уже куда тише. — Но очень неловко. — И почему же? — Как часто ты раздевал тех, кто был выше тебя по статусу и положению в обществе? С весельем вновь губы поджав, Тэхён без тени стыда отводит глаза, а после, не выдержав, негромко смеётся: — Уверен, что хочешь узнать? — Уверен, что не хочу, — буркает юноша, тыкая его пальцем под рёбра в ответ. Граф смеётся значительно громче, перехватив его руку, а потом тянет его на себя, заставляя вновь усесться на свои невозможные бёдра. Снизу вверх смотрит. Такой невозможно счастливый, с глазами, невероятно сияющими и преисполненными лаской и нежностью — тёмные волосы растрепались по покрывалу кровати, на вспухших губах растянулась улыбка, адресованная только Чонгуку. — А я всё же отвечу, — говорит без тона серьёзности, но перехватив запястья Чонгука, чтобы поднести пальцы чужие к тугим пуговицам на своей белой рубашке. — Я ни единого раза за всю свою жизнь не раздевал тех, кто был выше меня по статусу и положению в обществе. — А от меня этого требуешь! — скорее для переливания из пустого в порожнее отвечает Чонгук, начиная кропотливый процесс избавления одного невероятного молодого мужчины от какой-то там лишней одежды, которая непонятно, зачем ему нужна оказалась. — Склонен считать, что каждый человек проживает свой собственный жизненный опыт, — глубокомысленно изрекает Тэхён даже не думая скрыть в голосе нотки ехидства. — А я склонен думать, что ты будешь раздевать себя сам! — Правда? — вскинув брови в веселье, интересуется молодой господин. Чонгук, на него сверху вниз глядя, только вздыхает: — Неправда, конечно. Ты всё ещё владеешь мной полностью. И телом, и мыслями, и даже чувствами, так что, да, Тэхён, конечно, я готов отдать жизнь за то, чтобы увидеть тебя обнажённым. Я ещё молод, как я и сказал, в моём возрасте хочется смотреть на такое! Как в твоём — точно не знаю... — и мерзко хихикает, когда его несильно шлёпают прямо по кисти с совершенно не обиженным «Эй!». А затем, улыбаясь, оголяет чужую безволосую грудь, резким движением полы многострадальной рубашки распахивая. У Тэхёна красивое тело. Оно в меру рельефно и визуально выглядит мягким, податливым, невзирая на контур проступающих рёбер, а ореолы сосков аккуратные, тёмные — Чонгук, не сдержавшись, проводит ладонью по чужой грудной клетке, и с удовольствием чувствует, как граф слегка приподнимается, чтобы подставиться под это касание. У него мягкая бархатистая кожа — Чонгук в восхищении. Хочется поцеловать до невозможного, однако тогда они никогда не пойдут отмываться от результата былых интимных утех: ощущения в паху весьма дискомфортны, и несмотря на то, что молодой господин вновь его бёдра оглаживает, это не позволяет отвлечься от них. Хотя он вновь становится невозможно чувствительным — стоит только подумать о характере этих движений чужих длинных пальцев от колен прямо к торсу, нельзя не стать таковым. В этих касаниях не только нежность и ласка. В них также присутствует моральная сила в львином количестве, а также уверенность. Этими действиями Ким Тэхён будто бы ему сообщает: «Я всегда знаю, чего мне именно хочется, и я всегда получаю желаемое. И сейчас я, граф Ким, хочу только тебя. И впредь буду хотеть, не сомневайся». Чонгук не сомневается в этом ни единой минуты, а Тэхён, выдохнув шумно, это лишь подтверждает, когда, отняв от его бёдер свои невозможные руки, тянется к чужой просторной рубахе с уверенным: — Сними её. — Прямо сейчас? — он сидит таким образом, что нет-нет, однако же чувствует, как наливается кровью в штанах человека под ним, и это одновременно и льстит, и смущает. — Сможешь не обращать на это внимания? — очевидно, заметив неловкость, неожиданно мягко просит Тэхён там, внизу, а после — вздыхает, сжимая свои виски нижней частью ладоней и зарываясь пальцами в волосы: — Это безумие. У меня от тебя столько эмоций, мой одуванчик, что я плохо могу контролировать тело. Совсем как какой-то юнец. Прости меня, хорошо? — Мне это... нравится, — с неловкой улыбкой отвечает Чонгук, стягивая через голову свою же рубаху и оглаживая собственные тёмные пряди. — Просто ново. И непривычно. — Что именно? — Что меня кто-то... — и, ощущая, что вновь алеет щеками, заканчивает: — ...хочет. Особенно ты. Когда речь идёт о тебе, я как будто теряю рассудок. То ужасно смущаюсь, то говорю странные вещи, то... ещё что. В этот момент Тэхён смотрит ему прямо в глаза. А после — улыбается нежно, протянув к нему руку и мягко за подбородок оглаживая: — Это взаимно, — произносит негромко. — Я чувствую то же, что и ты перечислил, Чонгук. — Ты не краснеешь, как какой-то дурак, каждые пару мгновений! — возмущается тот, глаза отводя. — Если бы ты чаще смотрел на меня, ты бы увидел, что я делаю это столь же часто, как ты, — смеётся негромко молодой господин. А после вынуждает его скатиться с себя, берёт за руку и провожает к соседней двери. Чонгук не ошибся: помимо обычной ванны здесь также есть и небольшой бассейн посередине, который Тэхён сейчас и наполнил. Раздевшись догола, граф не смущается. Или смущается, но не показывает, однако Чонгук — кто бы мог сомневаться! — делает это за них двоих, кажется. Вид господина, целиком обнажённого, бесконечно волнует — тот, ни капли не струсив, подходит вплотную, чтобы оставить на его лбу очередной поцелуй: — Жду тебя, одуванчик. Хочу потереть тебе спинку. И, не оборачиваясь, подходит к краю бассейна, в который осторожно спускается, а после — садится. Чонгук, в свою очередь, сделав глубокий вдох и сразу же выдох, тоже тянет с себя свои штаны несуразные, а после — присоединяется скромно. Тэхён на него в этот момент демонстративно не смотрит — явно чтоб не смущать. Но делает хуже: ныряет, а вынырнув, зачёсывает назад мокрые волосы. Чонгук ощущает, как дыхание снова шалит: по помещению идёт волна тепла от воды, но самый страшнейший шторм бушует в груди одного мальчишки-садовника. Разве человек может быть настолько прекрасным? Видимо, может. Ведь граф Ким существует. Вот он: повернулся к нему с широкой улыбкой, с каплями влаги, что так красиво блестят на его смуглой коже, и с водным скоплением в острых ключицах. Руку протягивает — Чонгук в ответ тянет свою и позволяет подтащить себя ближе, в объятиях сжать и мягко расположиться между чужих ног. Тэхён прижимает его к своей влажной оголённой груди и ласково целует в висок со спины. Чонгук же, глаза прикрыв, выдыхает расслабленно — его как-то разом отпускает всё былое смущение: даже тот факт, что телом своим он сейчас ощущает то, что обычно скрываемо людьми под одеждой, его не беспокоит. В конце концов, граф абсолютно спокоен и заставляет его тонуть в той выразительной нежности, которой у него для Чонгука достаточно. Так почему юноша должен сейчас беспокоиться? Разве кто-то давал ему повод? — Ты прелестен, мой одуванчик, — урчит господин ему на ухо. — Не прелестнее тебя, — выдыхает Чонгук, не размыкая собственных век. — Оспорю. — Не смей. — Ого, — и чужая грудь снова несильно трясётся под натиском тихого низкого смеха. — Мой мальчик смелеет с каждой минутой, как я погляжу. И в это мгновенье Чонгук к нему поворачивается. Так, чтоб лицом — прямо к лицу, сердцем к сердцу прижаться и быть ближе, теснее. Нежнее. — Скажи ещё раз, — просит на выдохе в губы чужие. — Что именно? — Тэхён вновь улыбается. Ответ знает, но хочет услышать, и юноша даже не смеет отказывать ему в этой прихоти. — Тэтэ, пожалуйста, скажи ещё раз, что я твой, — просит на откровенном порыве. — И говори это почаще, пожалуйста. Я хочу быть твоим, понимаешь? — Целиком? — Целиком. — Навсегда? — Навсегда, — подтверждает Чонгук, а после — неловко тушуется. — Это глупо, наверное?.. — Это не глупо, мой одуванчик, — отвечают ему совершенно серьёзно. — Твоя искренность, все твои чувства — это то, что всегда будет с тобой. Твоя самая главная ценность, которую у тебя никто никогда не отнимет. — Но я же мужчина! — сетует. — Разве должен мужчина быть эмоциональным настолько?! — Ты мужчина, — не спорит с ним граф. — Но это вторично. — А что же первично? — В первую очередь ты человек. И тот факт, что у тебя есть член между ног, не должен диктовать тебе, как много чувств ты обязан кому-то показывать, — и Тэхён, вновь мягко ему улыбаясь, указательным пальцем тыкает в нос. — Взгляни на меня. Я взрослый мужчина, правильно? — Правильно. — И, как ты думаешь, что я к тебе чувствую? Чонгук отводит глаза, а потом лишь только и может, что головой покачать в отрицании с робким, стеснительным вздохом: — Мне страшно загадывать. Вдруг я ошибаюсь? — Тогда я тебе полно и честно озвучу. Я без ума от тебя с первых минут нашей встречи: как только увидел с Германом рядом, так сердце удар пропустило. Подумал ещё: «Что за очаровательный юноша? Мне так хочется узнать его ближе!», — и, покрепче обняв, продолжает: — И сейчас понимаю: я не ошибся. Я безгранично влюблён в тебя, мой одуванчик, — и у Чонгука ухает сердце. — В твою душу, честность, мысли — одним словом, в твою светлую голову. И всё, что мне хочется — лишь тебя радовать. А ещё — сильно баловать, если ты мне разрешишь. Я хочу до самой старости тебя узнавать, уважать. А ещё знаешь, что? — Что же?.. — едва-едва слышно шепчет юноша, глядя ему прямо в глаза. А Тэхён, снова нежно чмокнув его во вспухшие влажные губы, заканчивает оглушительным шёпотом: — Я хочу с тобой разговаривать. Узнавать тебя каждый день. — Даже тогда, когда будешь знать всё обо мне? — Я никогда не буду знать всё о тебе, сердце моё. Потому что весь ты до самой смерти своей будешь постоянно меняться. И я хочу, чтобы ты мне об этом рассказывал, как я буду рассказывать тебе всё о себе. Понимаешь, о чём я? — Да, — так же шёпотом отвечает Чонгук. — Я понимаю. И позволяет утянуть себя в поцелуй.***
Неделю спустя Чонгуку правда чертовски неловко, и причин для того — целая тьма: начиная с того, что Генриху было велено пускать его при любых обстоятельствах и заканчивая, видимо, тем, что он оказался столь очевидным, что... — То есть мне свататься он не даёт, — возмущается Герман тётушке Сюзи, что сидит на больших деревянных качелях, которые по форме своей напоминают широкую деревянную лавку под плотным навесом. — А сам! — А что же сам? — интересуется тётушка Сюзи, будучи очень довольной их диалогом. Или результатом труда своего: шарфик, который она сейчас вяжет, выглядит пушистым, широким и мягким. Тёмно-коричневый, невозможно уютный — когда Герман хотел к нему прикоснуться, то получил по рукам веерочком с крикливым «Это подарок!». Кому — не уточнила, а конюх не спрашивал, быстро сменив тему их разговора и тыкая пальцем в Чонгука, который сидит подле качелей на упругой зелёной траве и уминает свежие булочки, коими Арман и Дюк его угостили с утра. — А сам к Чонгуку сосватался, вот что! — и садовник давится булочкой. Ахнув, тётушка Сюзи с бранью стучит ему по спине: — Совсем с ума сошёл, гад?! Ребёнок же ест! — Он мой ровесник! — снова возмущается Герман. — Почему ты меня так не называешь?! — Так ты жениться собрался, дурак, где ж ты ребёнок?! — Эй, а Чонгук?! Если бы можно было, то граф бы на нём уже точно женился! — и со стоном ложится на землю: — Моя прекрасная Джулия, сплю и вижу, как она станет моей! — Она и так твоя, бестолочь, — говорит ему экономка. — Ну то только чувствами, а я б и перед Богом хотел быть женатым на ней! Чонгук, скажи, каково это — знать, что никогда не сможешь жениться? Чонгук смотрит на него долгим немигающим взглядом. Тётушка Сюзи, отложив спицы в сторону, крепко задумывается, чтобы после выдать негромко: — Хотела бы я возмутиться, мол, как так, наш Чонгук — и не женится, да за ним девки табуном ходить будут, уж коли увидят! Но ситуация действительно спорная, тут ничего сказать не могу. — Ой, уж лучше молчи! — цыкает Герман, вздохнув. — Когда начнёшь спать с ним в покоях, а? — Надеюсь, что никогда, — вкрадчиво отвечает садовник: препираться и как-то отнекиваться смысла уж нет. Раз уж даже Герман обо всём догадался, то не в курсе, наверное, осталась лишь Генриетт. Да и то, потому что от конюшен до дома нужно пройти несколько метров. — Это ещё почему? — женщина хмурится. — Не хочу... — задумчиво тянет Чонгук. — Выделяться. Не хочу, чтобы меня ненавидели или вроде того. — Ты дурак? — это уже интересуется конюх. — С чего кому-то здесь тебя ненавидеть? — Ну, как же... — и, вздохнув, юноша вынужден пояснить свои страхи: — Свалился, как снег на голову, склонил господина ко всякому... — ...он уверен, что именно он графа к чему-то склонил, а не наоборот? — Герман шепчет это достаточно громко, чтобы Чонгук вспыхнул щеками. — Милый, я уверена, что у него лихорадка и необходимо вызвать врача, — столь громким же шёпотом отвечает тётушка Сюзи. — Наш Чонгук от любви тронулся разумом. Ему почему-то вдруг показалось, что нашего двадцатисемилетнего графа можно растлить и к чему-то склонить! — Я думал, что мы с вами друзья, — под всеобщий смех бурчит Чонгук крайне смущённо. — Послушай, мой золотой, — назидательно говорит тётушка Сюзи, широко ему улыбаясь. — Я хочу, чтобы ты знал хорошенько: мы все нашего графа до безумия любим и желаем ему только добра. Никто здесь не будет ненавидеть тебя. — Даже Генрих, — со знанием дела добавляет Герман, вскинув указательный палец. — Особенно Генрих, — поправляет его экономка. — Счастье нашего графа — приоритет. С женщиной или с мужчиной — дело десятое. Ты сам мне говорил, что это абсолютно неважно и что любовь — это счастье. А ты теперь тоже везунчик. Он ведь тебе нравится, милый! — Нравится? Да он влюблён в него, как я в свою прекрасную Джулию! — конюх тыкает в его сторону пальцем. — Сопливая лужа, общаться невозможно совсем, постоянно витает в своих облаках! Хорошо, что граф не таков!.. — добавляет достаточно громко. — Герман, — замечает тётушка Сюзи предусмотрительно. — ..иначе бы я вовсе сошёл тут с ума от концентрации радужных чувств! — экспрессивно заканчивает, а потом, взяв передышку, смотрит то на Чонгука, то на экономку, которые наблюдают за ним весьма выразительно. — Что?.. Что вы так смотрите?! — и тут его лицо пронзает ничем иным, как пониманием. — Он за моей спиной, да? — Да, — кивает тётушка Сюзи. — Именно, — подтверждает Чонгук, силясь скрыть смех. — Можно не оборачиваться?.. — резко тушуясь, бормочет парнишка, ещё не видя насмешку на красивом лице за собой, а также вскинутых тёмных бровей и сложенных на груди сильных рук. — Я не уверена... — тянет женщина, пожимая плечами. — Нельзя утверждать наверняка... — вторит Чонгук, наблюдая за тем, как же отчаянно Генриетт, на которой Тэхён и сидит, старается дотянуться до новых кустов, которые он сажал своими руками. Однако молодой господин, для Германа подъехавший совсем незаметно (ещё бы! так орать-то!) держит поводья достаточно плотно, чтобы ни одна из попыток кобылы не увенчалась успехом. — Нельзя, — подтверждает граф страхи Германа, стараясь не рассмеяться, но сохраняя показательно строгий вид, когда тот, низко опустив светловолосую голову, всё-таки к нему поворачивается. — Да, Герман, — продолжает Тэхён, глядя на него сверху вниз. — Я не сопливая лужа, как ты выражался. Я хуже. — Это было не для ваших ушей, мой господин, вы понимаете же, что лишь так, для красного словца, я-ни-за-что-бы-не-обидел-Чонгука-хотя-бы-из-уважения-к-вам! — последнее тот тараторит, склонившись в поклоне, так быстро, что едва-едва разобрать вообще можно. — Пожалуйста, не порите меня! — Герман... — устало тянет Тэхён, глядя на него, как на душевно больного. — Я уже начинаю пугаться тебя. — П-п-почему, господин?! — выкрикнув это, конюх голову вскидывает в каком-то нечеловеческом ужасе. — Ты каждый раз говоришь мне о порке, хотя я ни разу в жизни никого никогда не порол, — говорит ему граф, вздохнув. — Никогда? — живо вклинивается тётушка Сюзи. — Сюзанна, душенька, не... — начинает было молодой господин, но экономка, явно устав от этого театра абсурда, решает пресечь его на корню чувством всеобщей неловкости. Иначе Чонгук не может знать, почему, залихватски ему подмигнув, она вдруг говорит своё: — Будешь первым, мой золотой, — и наслаждается тремя стонами мучеников. — Сюзанна!.. — Тётушка Сюзи, почему из всех всегда я?! — Сохрани Господь мою душу грешную, я не хотел знать таких интимных подробностей о жизни своего господина... — это Герман изволит воскликнуть, сморщившись, как старое яблоко, и упав коленями в зелень травы. — Мы не делали этого! — в искренней попытке его успокоить, восклицает Чонгук, краснея лицом. Герман отчего-то стонет отчётливее, тётушка Сюзи разражается настоящим демоническим хохотом, а молодой господин же, нервно хихикнув, говорит ему ласково: — Мой одуванчик, ты сделал всё хуже. — Не хочу знать! — Герман подскакивает, а после — уходит почти что бегом, громко и праведно сетуя, что у кого-то есть добро господина любить, потому что он любит самого господина, а у кого-то этого добра не имеется, поскольку граф считает его слишком незрелым. Граф, тётушка Сюзи и Чонгук лишь взглядами провожают его. После чего экономка, головой покачав, говорит: — Нервный он. — А я полагаю, завистник, — губы поджав в некой задумчивости, отвечает Тэхён. — А что добро-то на свадебку ему не даёшь? — Девчонку знаю, — поясняет тот, снова кобылу осаживая: той явно надоело стоять и она начинает плясать под седлом. — Серьёзная, боевая такая. Ему бы мозгов понабраться, а то... — и, головой покачав, только вздыхает. — А то что? — уточняет Чонгук, неожиданно желая посплетничать. — А то она умертвит его скалкой, — серьёзно отвечает Тэхён. — Я не шучу. Там не хрупкая, Господи прости, а без трёх минут рыцарка. — Теперь и я этого олуха начинаю бояться, — головой качает тётушка Сюзи. — Вроде такой своевольный, а подчиняться любитель. — Тётушка Сюзи! — Душенька! Как неприлично! — Ой, разорались, — и, отмахнувшись, наконец, изволит подняться с качелей, прихватив спицы и пряжу. — Сами бесстыдствуют, а мне даже нельзя пошутить! Как девственники оба ведёте себя, честное слово. — Я всё ещё... — робко напоминает Чонгук ей, казалось бы, об очевидных вещах, и тут экономка враз останавливается, чтобы, на него обернувшись, бровь вскинуть и сказать ровно два слова: — Как так?.. — В смысле «Как так», Сюзанна? — разговор получается смешной и неловкий, а Чонгук ощущает, что горит от стыда: тётушка Сюзи, повернувшись на графа, выглядит так, будто вот-вот на господина войной пойдёт, честное слово. — Ты не знаешь, как это делается? Я думал, ты уже взрослая женщина! — Ты почему до сих пор то, что надо не сделал?! — и экономка топает ножкой. — Чтобы исправился, ясно?! Моему золотому — лучшее, я попрошу! — Он теперь мой золотой, — ухмыльнувшись и вновь вскинув бровь, отвечает Тэхён. — Ага, щаз! Держи карман шире! Он мне как сын! Только попробуй обидеть! — А я тогда кто? — кажется, молодой господин почти обижается. Но тётушка Сюзи только отмахивается: — Шалопай, пошляк и бесстыдник ты, вот кто. Ушла я от вас, надоели вы мне, — и, сопя тяжело, уходит в сторону главного дома, не забыв про спицы и нитки. Чонгук и Тэхён смотрят друг на друга какое-то время, а после начинают громко смеяться. Генриетт такое явно не нравится: кобыла начинает фыркать и вновь пританцовывать, однако юноша хорошо уже с ней подружился и отличнейше выучил — потому, подойдя без толики страха, чешет тёмную шерсть между двух умных глаз. Кобыла, как настоящая женщина, что себя уважает, сдаётся не сразу: какое-то время косится недоверительно, однако потом, конечно же, ластится — и старается совершить набег по карманам садовника. — Я не знал, что мы с тобой встретимся! — обращается юноша к лошади, негромко посмеиваясь. — Так что я без подарка! И тут Тэхён делает это. А именно — негромко зовёт Чонгука по имени, и что-то в голосе графа заставляет того поднять голову незамедлительно. Уж больно звучит подозрительно. — Слушаю? — Не хочешь поездить на ней? — вдруг предлагает молодой господин, а Чонгук будто немеет, не зная, как реагировать. По рассказам всё того же, прости Господи, Германа он хорошо знает обо всех привычках людей, у которых есть любимая лошадь: как правило, они безумно ревнуют своих подопечных и предпочитают ездить на них самостоятельно — так, чтобы животное было «заточено» только под них и их манеру езды. Конюх рассказывал, что знавал таких знатных господ, которые даже на рынке запрещали подходить к своим лошадям ближе, чем на два-три шага. А если говорить конкретно о Тэхёне и Генриетт, то тут налицо — любовь безграничная, какая может быть у отца к родной дочери. На месте Тэхёна, с учётом всех вложенных сил в эту лошадь, он бы не каждому позволял даже дышать на неё, честное слово. И сейчас Тэхён хочет, чтобы Чонгук... поездил на ней? — Ты... уверен в том, что сейчас говоришь? — тихо интересуется он, и это тот самый момент, когда господин понимает его без лишних каких-либо слов — серьёзным становится до невозможного, смотрит на него сверху вниз и произносит столь же негромко: — Уверен, мой одуванчик. Щёки вновь предательски вспыхивают; в груди расцветает невозможно тёплое чувство, от него на лицо лезет улыбка, и это всё настолько неловко, что юноша вынужден глаза отвести перед тем, как признаться: — Я... не умею ездить. Совсем. — А есть желание начать обучение? — мягко интересуется молодой господин. — Я мог бы помочь тебе в этом. — Брось, ты и без того очень занят! — пылко отвечает Чонгук, вскинув лицо. А Тэхён беззастенчиво вдруг нагибается — лишь для того, чтобы нежно и быстро поцеловать его в губы и выпрямиться. И, конечно, ответить: — Для тебя, мой одуванчик, я свободен абсолютно всегда. Давай начнём с тобой завтра? Сердце стучит. Не может уняться. И Чонгук, глядя на человека, в которого до последних нот струн души своей, шепчет: — Давай.
