apples for henriette

      — Скорее, скорее, скорее же ты! Увалень! Такой день чудесный, а ты как всегда! — тётушка Сюзи остаётся верной себе, как и в их первую встречу: суетлива до невозможно уютного, всё так же легка на крепкое словце и по-прежнему может быть громкой. Ровно настолько, что Чонгук, вздрогнув во сне, открывает глаза от столь громких звуков за дверью и слегка морщится тяжести на собственном теле. Причина раскрывается сразу же: повернув голову с шумным сонным сопением, молодой человек вновь отмечает, что некий граф Ким этой ночью вновь навалился на некую любовь всей своей жизни всем телом, да ещё и в охапку сгрёб — видать, чтоб не сбежал.       Чонгук, который в этой самой кровати все ночи проводит уже целых шесть лет, совсем как и подле конкретного графа, сбегать не планирует точно. Однако вот выбраться из горячих объятий с целью узнать, что за шум в коридоре, который обычно пустует, хочется очень: осторожно убрав тяжёлую руку Тэхёна с собственной талии, он смотрит в окно — солнце едва-едва встало, и причина столь буйного утра становится вдвойне непонятной. Так уж случилось за эти шесть лет, что поутру раньше всех встают только Арман, Дюк и Чонгук: один — дабы поспеть накормить каждого в доме; другой — с целью съездить за провизией в город; а третий, кажется, просто с целью уныло шататься, всё пытаясь понять, как же так вышло, что с возрастом он спать разлюбил. Что не скажешь о том, с кем он любовно все ночи проводит: вы только гляньте, стоило Чонгуку лишь встать, как граф без зазрения совести подмял под себя всё одеяло, совершенно не потревоженный шумом за дверью.       Накинув домашнее поверх помятого спального, главный садовник имения Ким идёт в коридор. Всклокоченный, сонный и едва-едва сознающий, что он, собственно, бодрствует, крутит головой в разные стороны, однако никого не находит. Зато очередной возглас: «Ну ты как всегда!», что раздаётся внизу, слышит отчётливо, а потому устремляется к лестнице. По которой, в общем-то, и не спускается, а перегибается через перила, дабы увидеть внизу и Дюка, и тётушку Сюзи, и Генриха, и осторожно спросить:       — Что происходит?..       — Золото, мы тебя разбудили! — ахает женщина, прижав руки к губам. А затем разворачивается, чтобы стукнуть по плечу неожиданно Генриха: — Из-за тебя всё! Разбудил мальчика!       — Сюзанна, я попрошу: ему двадцать пять лет. Это уже совершенно не мальчик, а взрослый мужчина, — не изменяя себе, чеканит дворецкий. — Или Дюк для тебя тоже мальчишка?       — Конечно! Ты посмотри на него: незрелое яблочко! Косая сажень в плечах, а в голове только труха!       — Мне девятнадцать, — басит младший брат Германа с виноватой улыбкой и чешет темноволосый затылок. — Я думаю, что я уже достаточно...       — Мало ли что ты там себе думаешь! — восклицает вдруг экономка. — Ты вообще почему всё ещё здесь?! Тебе разве не нужно срочно ехать и там помогать?!       — Так что происходит? — Чонгук, проснувшись уже окончательно, устаёт ожидать, когда остальная прислуга вновь вспомнит о нём, и всё же решает взять всё в свои руки, напоминая о том, что он всё-таки тут: — Такой шум с утра подняли ведь неспроста?       — Тебе с какой начать новости? — широко улыбнувшись, интересуется Дюк. — Потому что их три.       — Три?       — Три, я клянусь тебе, братик.       — Если бы Герман тебя сейчас слышал, то уши бы оторвал за такое! — замечает тётушка Сюзи, покачав головой. — Сам знаешь, как он ревнует из-за того, что уверен: ты с самого детства любишь Чонгука больше него!       — Больше всех я люблю Персика, — добродушно говорит ей младший брат конюха. — Он мой сынок.       — Твой баран, кстати, вчера пробил рогами ворота! Ты как графу об этом говорить собираешься?!       — С мольбой и с просьбой пощады в письменной форме, — это парень заявляет очень серьёзно. Ровно настолько, что Чонгук в кулак прыскает, а затем заставляет их всех вновь на себя посмотреть:       — Так что за новости?       — Генриетт родила. Жеребчик выглядит крепким и без каких-то проблем. Надо бы графа будить, чтобы он дал ему имя, да как-то не хочется: он так много работает, что мы решили дать ему выспаться. Огорошим, как спустится завтракать.       — Уже?! — Чонгук, приложив пальцы к губам, действительно очень шокирован: вот только недавно же крыли! Так время быстро летит...       Но Дюк не даёт ему даже шанса опомниться и продолжает невозмутимо:       — Джулия тоже — поэтому Германа здесь сейчас нет. Первые пару минут он бегал из стороны в сторону с криком, что его Бог наказал за все грехи и послал в одну ночь роды двум самым его важным женщинам, но потом тётушка Сюзи дала ему подзатыльник и он поехал к жене. Как выглядит мой третий племянник, я не имею понятия, потому что последний раз, когда я приезжал к ним выразить своё удовольствие от этого факта, то по ошибке выразил вместо него соболезнования, и Джулия чуть было не разбила о мою голову глиняный ковш.       — Надо будет всенепременно съездить к ним и лично поздравить, — кивает Чонгук, всё ещё пребывая в неком подобии шока. — Я скажу графу, когда он проснётся. А третья новость какая?       — Генрих же, видимо, весьма вдохновился данными фактами и...       — Уважаемый Дюк, я попрошу не выражать это так... — пытается влезть в эту тираду дворецкий.       — ...сделал предложение тётушке Сюзи, — ставит Дюк точку в событиях этого утра.       — Ну да. Я невеста, — в повисшем молчании самодовольно говорит экономка Чонгуку, горделиво вскинув свой подбородок. — Опять. Поздравляй меня, мой золотой, иначе я стукну тебя веерочком.       — Я думаю, — расплываясь в улыбке, говорит ей Чонгук, — что поздравлять вас нужно обоих?       — А Генриха-то зачем поздравлять? — не сдержавшись, начинает Дюк гоготать. — Ему соболезновать!       — Ах ты паршивец! — восклицает же экономка, вспыхнув, как ветошь. — Наклонись, чтобы я могла тебя стукнуть! Вымахал-то! Сколько росту в тебе?!       — Когда граф недавно отправлял меня к доктору, — покорно наклонившись к низенькой женщине, юноша со всем смирением принимает лёгкий удар веером прямо по широкому лбу, — то тот измерил меня и сказал, что мой рост два метра и три сантиметра.       — Говорю же: косая сажень в плечах! — охает тётушка Сюзи. — Ты нашего золота-то на сколько выше?       — Не хочу этого знать, — вздыхает Чонгук, покачав головой и вдруг резко ощутив себя до неприличия старым. Он Дюка знает с тех пор, как тому тринадцать исполнилось, тот ходил за ним хвостиком и дружил с молодым злобным бараном, а сейчас этот дуэт добродушия и откровеннейшей ненависти к воротам имения уже вымахал так, что невольно задумываешься, что жизнь скоротечна. Да что уж там говорить: у Германа третий ребёнок родился, а когда Чонгук и Тэхён только влюбились друг в друга, то он только жениться хотел.       Когда-то Чонгук испытывал колоссальное ощущение робости, глядя на всех этих людей. А теперь — за шесть лет — они уже стали важнейшей частью его самого. Его новой семьёй — как некогда отца заменил покойный давно граф Атталь. Когда он лишь ехал сюда, ощущая сильный невроз, то и подумать не мог, что всё так обернётся: а теперь, вот, уже какой год любит конкретного молодого мужчину, спит в графской постели, ловит все улыбки сонливые своими губами каждое утро — и до абсолютного счастлив. Любим до безбожного.       — У меня есть то, что ты точно захочешь услышать, — сообщает вдруг Дюк, обрывая его размышления. — Там твои подчинённые случайно остригли не те кусты.       — Вот же!.. — и Чонгук морщится, как от мигрени. — И какие же?       — Розы у самых ворот.       — А я слышала, что это твой Персик их пожевал после того, как испортил ворота! — влезает в их диалог тётушка Сюзи, уперев руки в бока. — И ты попросил мальчишек остричь недожёванное!       — Наглая ложь, — слишком спокойно молвит парень в ответ. — Вы ничего не докажете. Налицо, вот, кусты: они острижены? Да. Мы бранимся здесь только за то, что можно увидеть воочию.       — Вмятину от бараньих рогов тоже можно увидеть воочию, — вдруг подаёт Генрих голос.       — Если вы так сильно меня всегда ненавидели, могли бы и сразу сказать! — и Чонгук негромко смеётся, глядя на то, как тётушка Сюзи на эти слова рот уже было свой открывает в большом возмущении, однако же смотрит садовнику куда-то аккурат за спину и, собственно, остаётся стоять неподвижно. А Чонгук хорошо понимает, кто там — шаги услышал за пару секунд до появления оного, что прижимается сзади, положив подбородок ему на плечо и обнимая за талию. И, мурлыкнув блаженное: «Доброе утро, мой одуванчик», голос свой повышает — хрипловатый со сна — чтобы точно услышали ниже:       — В чём же причина столь энергичного утра? Или вы такие всегда, а я слишком поздно встаю?       — Генриетт родила, тётушка Сюзи и Генрих в скором времени женятся, а у Германа родился третий ребёнок! — рапортует Дюк в ответ своему господину.       Пальцы Тэхёна, что так незаметно блуждали по рубашке Чонгука, враз замирают — и молодой человек не смеет его осуждать: он только что сам не знал, как реагировать на поток новостей.       — И Персик ворота помял, — не без толики мстительности добавляет свою ложку дёгтя тётушка Сюзи, глядя на Дюка, вскинувши тёмные брови.       — А вот это, кстати, было вовсе не обязательно ему сообщать прямо сейчас, — бурчит Дюк почти что обиженно.       — Чой-то? — невинно захлопав глазами, уточняет, в свою очередь, женщина. — Как всем про свадьбу и роды рассказывать, так это ты первый, а как про своего рогатого чёрта поведать, так «вовсе не обязательно»!       — Я... не знаю, на что реагировать в первую очередь, — мягко прокашлявшись, произносит Тэхён, делая шаг от Чонгука и вставая с ним рядом. — Думаю, начну с поздравлений: уважаемый Генрих, душенька тётушка Сюзи, я искренне рад, что вы всё же решили связать себя узами брака...       — ...невзирая на то, что возраст уже поджимает, — обиженно говорит Дюк экономке.       — Мерзкий мальчишка!       — За Персика я стоять горой буду!       — Вы перебили речь графа! — делает Генрих попытку вмешаться, однако невеста его — женщина сильная, громкая и, что важно — упёртая. А потому игнорирует своего жениха, вспыхнув, как факел, и восклицает:       — Не надо горой, ты и без того вон быком каким вырос! Жениться пора, а он всё «Персик» да «Персик»!       — Граф в тридцать два года ещё не женат, и вы ему ни слова не говорите, я попрошу!       — Как не женат?! У него наш золотко есть, на секундочку! Он один сойдёт за десять жён сразу! Нет! За двадцать жён! Потому что умница славный, воспитанный, чуткий! Не то что ты, увалень!       — Они меня совершенно не слушают, — почти что растерянно замечает Тэхён вполголоса. Впрочем, ни черта не расстроившись и, повернувшись к любви всей своей жизни, предлагает с усмешкой: — Можем вернуться в кровать. Они не заметят.       — Если вернёмся, то проспим до полудня, — замечает Чонгук, повернувшись к своему невероятному во всех смыслах мужчине. — Разве ты не хочешь взглянуть на малыша Генриетт? Там жеребчик.       — Чуть позже взгляну, — кивает Тэхён. — После обеда. Ей пока нужен покой. А нам — принять ванну.       — Думаешь? — повернувшись к нему, Чонгук не может улыбки сдержать. Как не может сдержать в себе желание острое к нему прикоснуться: хотя бы вот так, костяшками пальцев о нежную скулу.       Тэхён под ласку подставляется, словно большой ласковый кот. О руку подставленную трётся щекой, и Чонгук может почувствовать лёгкую колкость щетины за мгновение, как граф, раскрыв его ладонь для себя, губами прижимается к ней — потому что когда он делает так, у Чонгука всё внутри неизменно узлом сильным сворачивается, а волнение трепетное начинает в груди щекотать.       — Я уверен, мой одуванчик, — бархатно рокочет молодой господин, глядя на него из-под ресниц. — Но у тебя озадаченный вид. Что-то случилось? Кроме того, о чём я уже знаю. Или тебя беспокоит список расходов на свадьбу тётушки Сюзи и Генриха?       ...— Ты хочешь её оплатить? — этот вопрос Чонгук задаёт уже, сидя между чужих ног, разведённых в тёплой воде, и с наслаждением чувствуя гладкость тэхёновой кожи спиной. Благородно, как и всегда. Тэхён особенно ценен его многолетним партнёром за то, что чутко подходит к ощущениям тех, кто его окружает. Однако оплатить целую свадьбу? Шаг подобного рода действительно щедр даже для этого графа.       — Тётушка Сюзи была рядом со мной столько лет. И рядом с тобой, — говорит ему этот прекрасный мужчина, мягко приобнимая за талию и под водой длинными пальцами выводя на размягчившейся коже узоры. — Она для нас и нашей любви многое сделала. Или ты против?       — Я только за! — горячо восклицает Чонгук, повернувшись к любовнику. Лицо графа Ким внезапно оказывается достаточно близко, чтобы можно было слегка податься вперёд и прижаться губами к чужому горячему рту — именно это главный садовник и делает. А затем отстраняется, с тихим смешком наблюдая небольшую потерянность в тот короткий момент, когда Тэхён подаётся вперёд, словно бы не желая прекращать целоваться. — Я буду счастлив поддержать тебя в этом, — добавляет уже куда тише, положив ладони на голые влажные плечи дорогого ему человека. — Скажи, что от меня будет требоваться, и я это обязательно сделаю.       — Исполнительный мой одуванчик, готовый для близких людей сделать всё, что в его силах. И даже чуть больше, — рокочет Тэхён, слегка подаваясь вперёд и целуя его прямо в шею. От такого касания по телу Чонгука мурашки идут, незамедлительно отяжеляют низ живота лёгким, пока ещё едва ощутимым нытьём.       — Кто бы мне говорил о таком! — со смехом он произносит, прижимаясь к Тэхёну. Тот незамедлительно его руками обхватывает — так, чтоб плотнее, — и к себе ближе подтягивает. Однако как бы ни захотелось юноше незамедлительно заняться любовью в воде, очевидно, его партнёр совсем не настроен на это сейчас, потому что произносит серьёзно: — Так что тебя гложет? Я не забыл, как ты ускользнул от ответа.       — Ох, — это выдох и неуверенности, и разочарования сразу. А граф смотрит ему прямо в глаза, не мигая, и всем своим видом выражает внимание.       Губы поджав, Чонгук слегка отстраняется — однако его под водой за запястье хватают со слегка настороженным:       — Так, милый мой одуванчик. Не убегай от меня, а расскажи, что у тебя скопилось в душе. Я не хочу, чтобы тебя тяготило хоть что-то, а посему давай мы обсудим проблему и найдём мирное ей разрешение.       — Ничего такого, на самом-то деле, — признаётся Чонгук, позволяя притянуть себя вновь и прижать к широкой голой груди. Они столько раз уже принимали ванну вместе; столько раз засыпали и просыпались вдвоём; столько раз занимались любовью, что это всё — это всё— за шесть лет должно было стать некой рутиной. Однако вот же они — влажные, сильные пальцы Тэхёна, что нежно массируют кожу его головы, и Чонгук вновь понимает: он так сильно влюблён. Нет, не так — он так сильно любит, что порой от этого в груди больно физически. Словно и не было шести совместно прожитых лет под одной крышей. Вечеров снежных, суровых; дней дождливых и серых; розовых утр, расцветающих после зимы; жарких летних ночей, благоухающих цветами из сада.       — Тем интересней, мой одуванчик.       Чонгук так сильно любит Тэхёна, что хочет провести подле него целую вечность — и рад знать, что это чувство взаимно. Это закладывает в его голове некую истинность их отношений — будто бы каждый из них был рождён лишь для того, чтоб по итогу встретить другого. И именно это — первопричина того животного ужаса, что сейчас его сковывает. Потому что его до дрожи страшит сама мысль, что их желания и взгляды на отношения когда-нибудь всё-таки не совпадут — и время, беспощадное время, этот страх только усиливает.       — Я просто посмотрел сегодня на Дюка... — неловко помявшись, начинает Чонгук и сам перебивает себя: — Имею в виду, я смотрю на него каждый день, но прямо сегодня я его будто бы хорошо разглядел.       — Разглядел, говоришь? — вскинув тёмную бровь, клонит граф к плечу голову. И его верный спутник на этом моменте сначала откровенно теряется — не понимает, что этот прекрасный мужчина имеет в виду. А как весь диалог в нужный ряд складывается в его голове, так начинает смеяться:       — Ты что, ревнуешь меня? — сама мысль о том, что Чонгук сможет влюбиться в кого-то, кроме него, кажется глупостью, однако смех быстро сходит на нет: Тэхён смотрит серьёзно, немного нахмурившись, а в голосе начинают сквозить нотки покорнейшей стали:       — А почему это тебя удивляет? Дюк больше не маленький мальчик, что ходит за тобой по пятам, а взрослый мужчина. Красивый взрослый мужчина. Ты тоже красивый взрослый мужчина. Если быть точным, то просто красивым я назвать тебя не могу: ты невероятный, прекрасный, солнечный молодой человек, чей только звук голоса одновременно меня и успокаивает, и будоражит во мне всю мою животную суть. Я люблю тебя больше всего в этом мире, Чонгук, и зачастую уверен, что не достоин тебя. Так почему сейчас моя ревность становится для тебя откровением?       Эта тирада, произнесённая крайне серьёзно, застаёт Чонгука врасплох — никогда не подумал бы он, что Тэхён может даже подумать о том, что он чего-то там не достоин. Он же чудесный! Искренний, чуткий, внимательный, невероятно талантливый во многих аспектах, удивительный до безобразия — явно не графу в их ставшим семейным тандеме порой крепко задумываться, что он... откровенно проигрывает. У Тэхёна есть всё: и деньги, и связи, и красота — в Чонгуке же, по его скромному мнению, сокрыта лишь тяга к труду и вся его искренность.       А потому он, кашлянув крайне неловко, переплетает их пальцы под тёплой водой, и глядя в глаза напротив своих, заверяет негромко и столь же серьёзно:       — Твоя ревность основана на твоём недоверии или на собственных мыслях о том, что ты... не дотягиваешь? — и молится мысленно, чтобы не первое. Тогда мир рухнет, стены осыпятся в пепел — ну не может Тэхён спустя столько лет доверить ему спать на соседней подушке и своё алмазное сердце, но всё же душой не довериться. Чонгук тогда совершенно не будет знать, что ему делать: ведь, с одной стороны, он своему господину раз за разом готов доказать, что верен ему до последнего вдоха, а вместе с тем — разве он уже за все эти годы не показал этого достаточно ярко?       — Второе, конечно, — облегчает его душу Тэхён, резко моргнув. — Как ты мог подумать о том, что я тебе не доверяю? Больше себя, Чонгук, я клянусь!       — Мне просто нужно было услышать, — кивает Чон с мягкой улыбкой. — Ровно так же, как и тебе нужно услышать о том, что это ты— посланный в мою жалкую жизнь Господом дар, в который я до сих пор толком не верю. Иногда ночами я просыпаюсь, потому что мне кажется, что все эти шесть лет были лишь сном, — и, протянув руку, вновь костяшками скулы своего господина касается, — но на соседней подушке спишь ты. И ты — это реальность, в которой я рад просыпаться.       — Ты не уйдёшь от меня, даже когда я стану совсем стариком? — с просящей улыбкой тянет Тэхён не без шутливости в голосе. Чонгук на это смеётся и, по воде хлопнув ладонью, только и может, что головой покачать:       — Дурной, а. Не уйду, разумеется. Я вообще хочу, чтоб у нас с тобой был ребё... — всё же сказал. И лицо его графа предсказуемо крайне вытягивается, так что продолжает молодой человек уже с большой озадаченностью и куда тише: — ...нок.       — Ребёнок, — собирает Тэхён воедино.       — Он. Да, — кивнув неуверенно, фактически шепчет Чонгук. — Хочу, чтобы мы стали семьёй, какой у нас с тобой толком и не было. Хочу, чтобы у нас был человек, ради которого мы с тобой сможем строить новые планы и цели. Но только, если этого хочешь и ты. Я не был уверен, как преподнести это тебе, да и сам, если быть откровенным, часто от этой мысли отмахивался. А вот сегодня, когда узнал, что... — и пожимает плечами в неловкости, — ...случилось столько всего, то вдруг понял. Наша жизнь течёт своим чередом, и это прекрасно. Возможность быть рядом с тобой — лучшее, что мне когда-либо дарила судьба. Однако мне бы хотелось начать разделять с тобой и другие семейные радости. Сложности. Что-то такое. Хотелось бы чувствовать, что наша любовь сможет подарить кому-нибудь счастливую жизнь.       Это первый момент за шесть лет, когда он не может что-либо прочесть по родному лицу. Руки его господина застывают на чонгуковой талии, а лицо становится похожим на маску — и Чонгук очень боялся такой вот реакции, а потому и не очень хотел вести разговор о такой острой теме. Однако замирание сердца в груди длится ровно секунду — потом лицо графа сильно смягчается, а сам он широко ему улыбается, чтоб подтянуть к себе ближе. И, легко чмокнув в губы, шепнуть:       — Я буду счастлив помочь малышу обрести дом и счастливых родителей в нашем лице.       — Тогда почему ты... помолчал перед тем, как ответить?.. — интересуется молодой человек. Тэхён не лгал ему ни единого раза, так что он даже подумать не может, что в этот раз он всё же лукавит: граф Ким в принципе не того сорта людей, что хитрят и обманывают, очень напротив — всегда говорит жёсткую правду прямо, но мягко и вежливо. Совсем, как в тот раз, когда Генрих почему-то позволил себе вдруг осудить выбор новой посуды в имение: мол, что другой сервиз будет лучше. Тэхён очень вежливо напомнил дворецкому, чей это дом и кому тот выразил неудовольствие, и Генрих поначалу лишь замолчал, а затем, тщательно взвесив, пришёл к тому в кабинет извиняться.       Тэхён извинения принял. Не мог не: характер дворецкого порой достаточно сложен, но человек он педантичный и честный, и они все давно друг к другу притёрлись. Как работник Генрих великолепен, но он всё ещё простой человек:       — ...как и каждый из нас. Было бы глупым увольнять тебя лишь потому, что ты за столько лет один раз ошибся. Всё в порядке. Лишь сделай выводы из всей ситуации, чтобы впредь у нас не возникало таких разговоров.       Так он в тот вечер сказал — об этом дворецкий им сам рассказал, вытирая пот со лба белым платком, и в очередной раз начал тираду о том, какой граф Ким справедливый и честный мужчина. Чонгук согласен с этим высказыванием — и отдельно ему очень нравится то, что прислуга по-прежнему говорит при нём всё, что только захочется, не делая его «человеком начальства» или вроде того. Он очень боялся чего-то подобного, когда между ними лишь зарождалось: ровно настолько, что был даже период, когда все привилегии, которыми Тэхён его одарял в рабочей среде, считал незаслуженными.       Даже когда молодой господин даровал ему собственный участок земли с небольшим светлым домом неподалёку от особняка, Чонгук не знал, что с ним делать. Совершенно не ведал, ведь поначалу ему показалось, что таким красным жестом граф дал понять, что видеть его больше не хочет. А когда лицо Тэхёна на этот вопрос неожиданно вытянулось, а сам он сказал, что это подарок за тот колоссальнейший труд, что реализовал Чонгук на его территории, и что он может делать с ним, что угодно, то любовник графа и попросту впал в бессознательное.       Того самого толка, когда: «Я не заслужил, он делает это, потому что мы любим друг друга, что же тогда скажут все остальные?!» до «А как быть с домом-то? У меня никогда своего дома не было». С этими мыслями он, молодой человек двадцати двух от роду лет, а по службе — главный садовник имения, проходил всю неделю. И всю ту неделю у него всё валилось из рук: вплоть до того, что он в прямом смысле умудрился наступить на брошенные им же на земле грабли и ещё после этого долгое время страдал от синяка и от шишки. Тётушка Сюзи всё причитала: «Мой золотой, ну как же ты так умудрился?», а Тэхён каждый раз задавался вопросом, что происходит — ведь даже когда они занимались любовью, Чонгук, словно испуганный заяц, мыслями был совершенно не здесь.       (Это было ужасно. Ужасно— касаться Тэхёна, ласкать его тело, доводить друг друга до пика, и в момент очередного вдруг вспоминать: тук-тук, у тебя там недалеко дом стоит, и за это все будут тебя ненавидеть, а что с ним делать, ты не имеешь понятия).       Обсуждать такие вещи с Тэхёном ему не хотелось: в мире их господина просто не было места принятию факта, что Чонгука кто-нибудь может вдруг невзлюбить. И дабы не обострять ситуацию, он старался уложить мысли по полочкам, чтобы понять, как стоит вести себя и что теперь делать.       Тогда ему помог неожиданно Герман. Шальной конюх со своего рода наклонностями в один день вздохнул и сказал:       — Мне так завидно, что у тебя дом свой теперь есть, — и у Чонгука из рук лопата выпала тут же. — Ой, ты чего?!       — Пожалуйста... не говори мне об этом, — прикрыв глаза и едва не трясясь, попросил друга садовник. — Я не хотел его, ясно?       — И почему?       — Потому что всё выглядит так, будто Тэх... молодой господин выделяет меня средь остальных!       — Но ведь ты заслужил, — вдруг просто и честно говорит ему Герман. — Признаться честно, мне завидно. Но в лучшем из смыслов. Я понимаю, почему он не даровал дом нам с Джулией: та меня каждый день пилит за то, что я не шибко внимателен и допускаю много ошибок. Любой другой меня бы уже выгнал к чертям, потому что я то тут плошаю, то здесь. А молодой господин меня учит. И вновь учит. И снова. Где это видано, чтоб граф самолично занимался обучением конюха?! А у тебя нет ошибок: всё посажено в срок, всё всегда аккуратно, ни сучка, ни задоринки. Когда мы узнали об этом, то только порадовались — и к особняку графа близко, и домик красивый.       — Я не знаю, что делать с ним, — вздыхает Чонгук.       — Продай мне, — вдруг говорит ему Герман. — С тех пор, как Дюк стал сам зарабатывать, у меня появилась возможность копить. Жена забеременела. Если граф не обидится, я буду рад купить этот дом — а то мотаюсь отсюда к жене и назад. Так можно и шею свернуть.       Граф против не был. Прямо сказал, что доволен решением и что по-своему Чонгуком гордится: тот не оставил друга в плохом положении, а пошёл навстречу его ситуации. Домик садовник продал почти за бесценок (не хотелось требовать с Германа многого, ему и без того достаётся), закупив на всю выручку новую утварь для кухни и для, собственно, сада.       — Мог бы на себя потратить, ну Господи!.. — воскликнул граф Ким в сердцах тогда прямолинейно. А Чонгук, улыбнувшись, его в губы чмокнул с негромким:       — У меня лично всё есть.       И сейчас, в свои двадцать пять, глядя на любовь всей своей жизни, он ждёт ответа. Всё понять хочет: что сподвигло Тэхёна задуматься перед столь важным ответом.       И вдруг этот невозможный мужчина вновь ему улыбается — широко так, квадратом.       И произносит:       — Расходы считал. Нам ведь предстоит дать нашему чуду всё самое лучшее, разве не так?

***

      Жеребёнок пугливо прячется прямо за маму, стоит им лишь подойти к деннику. У него тонкие ножки, но весьма крупное тельце: ветеринар, стоя рядом, говорит о перспективах новорождённого вырасти крепким, добротным конём. Достаточно крупный — вырастет точно выше и шире, чем мама; и весьма любознательный: спустя пару минут любопытство ребёнка берёт верх над естественным страхом, и он осторожно подходит к решётке, чтобы потянуться носиком в сторону графа.       — Он адаптировался, — говорит тем временем Дюк, которому было поручено заменить старшего брата, пока тот обмывает рождение сына, — скоро поведу их в левады. К его рождению мы хорошо подготовились: не без помощи нашего главного во всех смыслах садовника удалось хорошо укатать землю и взрастить на ней много травы. Он будет активно гулять по ровной поверхности, что снизит риск споткнуться и случайно травмироваться. А кормить мы его будем отборно: нам завезли великолепный овёс.       — О матери помните, — напоминает Тэхён не без предостережения в голосе. Генриетт, стоило ему только лишь обронить первое слово, незамедлительно потянулась к решётке вслед за своим пока ещё безымянным ребёнком. Граф нежно гладит кобылу по носу, а затем, не сдержавшись, слегка наклоняется, чтобы чмокнуть в мясистый мягенький кончик. — Ты моя умница. Родила нам настоящего рыцаря!       — Как хочешь назвать? — интересуется Чонгук, впервые подав голос с момента, как они здесь оказались. Всё это время болтал только Дюк, изредка делая паузы, чтобы дать высказаться принимающему роды врачу. Но второй уже отчитался, а младший брат Германа очень не любит, когда вокруг тихо, так что стоило подать голос ещё до того, как тот поймёт, что закономерную паузу нужно чем-то занять. Собой, например.       — Я банален до ужаса, мой одуванчик, — с улыбкой признаётся Тэхён, повернувшись к нему. — Но мне бы хотелось, чтобы его звали Генри. В честь мамы. Что думаешь?       И золотые прожилки в тёмно-карих глазах невероятно сверкают — и дело вовсе не в солнце, что льётся сюда через окна конюшни. Причина кроется в том, как сильно граф Ким сейчас сдерживается, чтобы не взвизгнуть от счастья и, перепугав лошадей, не запрыгать на месте.       — Я думаю, что твоя идея прекрасна, — с улыбкой отвечает Чонгук. Его всё ещё немного смущает тот факт, что молодой господин перестал скрывать их отношения от всей светской публики: пару лет назад Чонгук даже изволил получить письмецо от графини Атталь, где та прямым текстом писала, что не знает, как именно ей реагировать на новость такой странной и неправильной связи именитого графа с безродным садовником.       Нельзя сказать, что Чонгуку было не всё равно на мнение женщины, которая выставила его за порог сразу же, как почил её муж. Он всё ещё не держит на неё ни капли зла и понимает мотивы такого поступка, однако, покинув имение, которое было ему фактически домом, не ожидал весточек прошлого. Теперь у него новый дом — любящий, очень счастливый и солнечный. И семья тоже новая — без тени ревности или же зависти. Поэтому письмо это он показал любви всей своей жизни с честным и искренним:       — Я не знаю, как реагировать.       — А как бы хотелось? — задал Тэхён точный вопрос, из-за которого Чонгук крепко задумался, пытаясь понять всю палитру своих ощущений. По большей части в этот момент там преобладал серый цвет равнодушия с лёгким налётом непонимания: зачем ей понадобилось писать ему письмо спустя столько лет, да ещё и в такой форме, будто он для неё что-то значит? Он всегда был для неё бельмом на глазу, и никогда не принимала она «игрушку любимого мужа» в семью. Так почему сейчас повела себя как наставница?       — Не знаю, — покачав головой, ответил молодой человек. — Просто странно. Я всегда уважал её выбор, и весьма благодарен за то, что она помогла мне пристроиться к тебе садовником. Однако я совсем не понимаю, зачем нужно было напоминать о себе и выражать своё мнение.       — Иногда людям зачем-то кажется важным выразить мнение, о котором их никто не просил, — просто ответил Тэхён, пожав плечами и обнимая его за покатые плечи. — Просто сотри это из памяти и сожги письмо, если хочешь.       — Думаешь, я не должен написать ей ответ?       — Ты теперь богаче неё и явно счастливее, потому что счастливые люди не наблюдают за жизнью других, — хохотнув, ответил граф Ким. — Пусть думает, что ей угодно. Но если хочешь быть добрым и вежливым мальчиком, то можешь ответить.       Чонгук и ответил. Коротко, ёмко и честно — ровно настолько, чтоб графиня не беспокоила его уже годы.

«А вы, графиня Атталь, и не должны реагировать вовсе на личную жизнь посторонних вам взрослых людей»

      ...После того, как Генри идёт с мамой гулять, Тэхён велит поседлать Тео и Дарлинга. Чонгук совершенно не знает, куда весь его мир собрался верхом, но задавать вопросов не хочет: в конце концов, молодой господин никогда не повёз бы его в плохие места, так что он решает довериться. Конная прогулка выходит приятной, немой и недолгой — фактически сразу Чонгук понимает маршрут: граф Ким везёт его в город, однако с какой целью — пока непонятно.       Люди вокруг с ними здороваются, все как один рады видеть своего господина и его отныне партнёра: проезжая деревню, Чонгук видит множество лиц, что спешат выйти из дома и поздороваться лично. И вновь, как и шесть лет назад, удивляется: как же искренне любят Тэхёна все те, кто живёт в этом графстве. Если уж начистоту: графа Атталь любили не так — и когда-то давно покойный приёмный отец заложил в юношу истину, что считал непреложной. Она звучала как: «Тот, кто хорошо управляет людьми, не может всем нравиться» — однако прямо сейчас (да и в принципе) Чонгук становится немым свидетелем абсолютно обратного. Люди тянутся, свистят и машут руками, на лицах — улыбки, словно встречают героя. А Тэхён управленец отличный: за эти шесть лет он приумножил свой капитал, и оброс большим количеством связей, поскольку стал ездить на светские рауты.       Несколько нехотя. Может быть, тётушка Сюзи его за порог выставляет буквально пинками. Нельзя исключать, что сам Чонгук в такие моменты где-нибудь действительно прячется, чтобы граф Ким не захватил его тоже — с него станется притащить «безродного мальчика» на такое вот сборище.       — Ладно, я долго молчал, — роняет Чонгук, когда они едут по вымощенной крупным камнем улице города: Тео и Дарлинг с шумом цокают каждой подковой, а людей тут целая тьма — как бы не переехать кого. — Куда мы направляемся?       — За подарком для тётушки Сюзи на свадьбу. И за подарком для младшего сына нашего Германа, — просто отвечает Тэхён.       — А чего сразу мне не сказал?       — Я думал, это весьма очевидно, мой одуванчик. Совсем скоро тётушка Сюзи из простой яростной женщины превратится в яростную почти-жену, и нам нужно быть готовыми к этому. Стоит поездить по городу и прикинуть цены на её грядущую свадьбу, иначе в какой-то момент мы рискуем остаться с дыркой в кармане.       Резонно. Тётушка Сюзи идею, что граф оплатит ей свадьбу, восприняла в две эмоциональных волны: сначала тихо расплакалась с кротким растроганным: «Душенька...», а затем, впрочем, взяла себя в руки и побила того веерочком с разгневанным: «Ишь, нахал, деньгами швыряется!». Правда, чонгуково: «Тётушка Сюзи, это вам наш подарок за то, что вы для нас сделали» вновь вернуло её в первую эмоциональную стадию — и экономка начала грустно плакать куда-то в живот громиле Дюку, поскольку больше никуда не дотягивалась, а он стоял рядом.       — И что думаешь взять?       — Цветы. Много цветов, — признаётся Тэхён. — Хочу сделать ей арку, красиво украшенную. Для этого тебя с собой и взял: сезон позволяет тебе разгуляться на твоём рабочем поприще.       — Что правда, то правда, — хмыкает главный садовник имения Ким, после чего начинает крутить головой. В городе действительно много прилавков разного рода — легко потеряться. Однако один из них привлекает внимание: расположенный на самой окраине улицы возле старой церквушки, он явно страдает из-за того, что покупатели до него не доходят. Значит, там ассортимент будет больше — и, пришпорив Дарлинга на бодрую рысь, Чонгук едет туда.       — Граф Ким! — владелица предсказуемо ахает, видя главную личность подле себя. — Чем могу быть обязана?       — Мы за цветами, — улыбается же ей Тэхён, не слезая с седла. — Однако на меня не обращайте внимания. Ваш покупатель — вот он, — и подбородком на Чонгука указывает, который уже успел слезть с коня и внимательно рассматривает каждый цветочек пиона.       — Давно их срезали? — интересуется весьма деловито.       — Сегодня с утра, — говорит продавщица. — Однако сегодня вам их не продам.       — Отчего же? — задаёт молодой человек новый вопрос, однако ответить она не успевает — из-за открытой двери, ведущей внутрь хозяйского дома, раздаётся плач детский, и женщина, вздохнув тяжело, объясняет:       — У меня с неделю назад дочь померла от горячки. Схоронили недавно, хочу её могилу украсить. Не нужно сочувствовать: падшей она была женщиной, а дитё, которое вы сейчас слышите — это её нагулянный сын. Ему ещё года нет даже, любить она его очень любила, совсем, как бутылку. Даже имя дала: Даниэль, и теперь я совсем не знаю, что мне с ним делать.       — В каком это смысле? — Чонгук поражён этой историей, но куда больше он поражён равнодушием женщины по отношению к родному малышу-внуку. Ребёнок не виноват в том, что его мать была... крайне проблемной. А слова «даже имя дала» так и вовсе заставили его передёрнуться: будто назвать человека — это что-то почётное; что-то такое, что дано совершенно не каждому.       — Я его не прокормлю, — вздыхает же женщина. — Любви к нему не испытываю: напоминает мне дочь, а я с ней намучилась. Знаю, что его вины ни в чём нет, однако не могу от мысли отделаться: ну вот смотрю на него — и вижу в нём Эльзу. Думаю отдать его в церковь: пастор решит, что с ним делать.       — Не нужно отдавать его в церковь, — вдруг произносит Тэхён, стоя уже рядом с Чонгуком и глядя невероятно серьёзно. Вздрогнув, молодой человек оборачивается: совсем не заметил, когда любовь всей его жизни успел тоже спешиться. — Если вам так не нужен этот ребёнок, то мы его заберём.       Чонгук застывает, не в силах что-либо сказать. Идея отцовства весьма привлекает его уже какое-то время — ровно настолько, что он только-только успел ей поделиться с любимым. Однако даже не думал, что оно нагрянет... внезапно, пока они будут выбирать цветы для свадебной арки тётушки Сюзи. Словно сила неведомая подтолкнула его именно к этому домику с большими пионами. Будто сама судьба говорит: шесть лет спустя им пора переходить на новый уровень чистой любви и научиться давать её кому-нибудь третьему.       — Но у нас будет условие, — граф берёт на себя обязательство говорить от лица их обоих, и Чонгук продолжает молчать, ведь в своём мужчине уверен. — Вы никогда не потревожите ни нас, ни его. Сколько бы ему ни было лет и как бы вы ни нуждались, — его голос звучит достаточно жёстко: слышатся нотки стальные. Тэхён возмущён — при всём своём понимании. — Вы сейчас выбираете. И либо оставляете этого мальчика и впоследствии вы вдвоём становитесь цельной семьёй, либо вы остаётесь одна, а я ращу его, как мог бы растить родного ребёнка. Ваш вердикт?       — С вами ему будет лучше, — говорит тихо женщина. — Как бы мне ни хотелось его полюбить, я никогда не дам ему должного. А так у него хотя бы есть шанс прожить счастливо какое-то время.       — Тогда будьте добры, — вздыхает Тэхён, — запеленайте его, чтобы мы могли его увезти.       Кивнув, женщина скрывается в доме. А Чонгук стоит, потрясённый всем тем, что услышал, и не может и двух слов даже связать: лишь смотрит на пионы дурацкие, не в силах даже взгляд от них оторвать. Трясёт всего: от понимания, что они только что спасли человека. От осознания: у любви всей его жизни сердце из золота, и в нём есть место эмпатии такого масштаба, что он без раздумий решился забрать этого мальчика. Сомнений в том, что они вдруг не справятся, у него точно нет: в их доме всегда найдутся добрые люди, что подскажут, как вырастить мальчика рыцарем. У него будет невероятный пример: умный, рассудительный и человеколюбивый отец, а также... добрый, наивный и вечно растроганный папа, который всегда сядет вместе поплакать над разбитой коленкой и поддержит в любом начинании. Нет, это вовсе не значит, что Тэхён не будет делать всё это. Тут дело непосредственно в том, что граф — это не только лишь титул, но и большая ответственность. Это много работы, постоянные встречи, часы сидячей работы и синяки под глазами, сколько бы лет тебе ни было. Чонгук понимает, что этот ребёнок в большинстве времени будет его личной отдушиной и его главной ценностью. Сразу после того, кто без стеснения прямо сейчас его за подбородок берёт — нежнейше-нежнейше — и заставляет посмотреть на себя.       — У тебя глаза влажные, мой одуванчик, — сообщает негромко молодой господин. — Почему ты едва что не плачешь?       — Просто... я... — и, вздохнув прерывисто, Чонгук только и может, что покачать головой. — Я счастлив тому, что ты мой. Вот и всё. Ты спас этого мальчика от моей собственной участи. Ты дал ему шанс на нормальную жизнь. Поверь мне, когда он подрастёт, он это оценит. Всенепременно.       — Не я дал, а мы, — поправляет Тэхён. — Ты теперь тоже своего рода граф, если подумать.       — Граф Огородный. Повелитель кустовых роз. Предводитель садовых гномиков.       — Не ёрничай, прелесть, — и, мягко ему улыбнувшись, Тэхён прижимается губами к тем самым, которые чужими уже за столько лет стало сложно назвать. Свои ведь, родные — и теперь к их тандему, в любви утопающему, прибавится третий. Внезапно, но разве это так важно?       — Ничего не купите, да? — интересуется тем временем женщина, вынося на улицу большую корзину плетёную и передавая её в руки Чонгука. Заглянув туда, он замирает: тяжёленький пухлощёкий малыш, явно бегло накормленный, смотрит на него голубыми глазами в обрамлении чёрных пушистых ресниц. Чувство незабываемое: наклонившись поближе, он изучает надутые детские губки, отмечает в чужих зрачках интерес, но отнюдь не испуг.       — Привет, Даниэль, — шепчет негромко с улыбкой. И мальчик, словно почувствовав ту любовь и добро, что он готов ему дать, начинает широко улыбаться. А Тэхён, приобняв молодого человека за плечи, делает то, что ранит того в самое сердце — в самом лучшем из смыслов.       — Здравствуй, сынок. Приятно с тобой познакомиться, — произносит граф Ким, глядя на малыша, и Чонгук, честное слово, разреветься готов от той концентрации нежности, которую он слышит в этом низком бархатном голосе. Ну нельзя, вы понимаете? Нельзя быть настолько прекрасным мужчиной, что без тени сомнения готов принять на себя обязательства такого уровня сложности, как воспитание сына, и не моргнув даже глазом при этом. Такое запрещено— ваш партнёр может не выдержать того прилива любви, который грядёт за такими поступками. — Нет, от покупки воздержимся. Примите, пожалуйста, это, ни в чём не нуждайтесь и будьте здоровы.       На этих словах он кладёт перед женщиной мешочек с деньгами. А затем, взяв корзину, позволяет Чонгуку забраться на лошадь, передаёт ему в руки ребёнка, проверяет, надёжно ли молодой человек держит их сына перед собой, и только потом садится на Тео верхом, чтоб не спеша отправиться обратно в поместье.

***

      — Он такой крошечный!       Конечно же, тётушке Сюзи оказалось плевать на приготовления к собственной свадьбе: в свете новых событий и сквозь призму невыносимо печальной истории она почти что готова перенести её на неизвестное «позже». Тэхён, правда, не разрешает сдвигать личные планы из-за того, что у них теперь... есть ребёнок. Дюк экстренно посылается за всем необходимым, Арман вовсю начинает учиться готовить еду для младенцев, Генрих назначен ответственным за оформление детской, а тётушка Сюзи теперь не лишь экономка, а полноценная няня. Такую карьерную лестницу она определила сама для себя с громким и не терпящим возражения возгласом:       — Я не могу доверить вашу кровиночку кому-нибудь с улицы! — и вступила в яростный спор со своим господином.       У Чонгука голова кругом идёт от подобных событий: слишком уж быстро у них всё закрутилось. Теперь у него есть ребёнок. Их с Тэхёном ребёнок, которого послала Вселенная в тот самый день, стоило лишь заикнуться о перспективе усыновления оного. Он видит, что его мужчина на нервах: Тэхён по натуре стратег, и ему было важно ко всему подойти с особенной тщательностью, однако порой жизнь смеётся над каждым и посылает внезапности там, где их ожидаешь меньше всего. Однако не может мысленно не застонать: как бы много он отдал за то, чтобы запечатлеть на века ту картину, которой стал закономерным свидетелем.       Его великолепный партнёр скинул чопорный фрак, оставшись в просторной белой рубашке навыпуск, однако ещё не успел переодеться: так и стоит у окна в бриджах и сапогах для прогулок верхом, прижимая к груди Даниэля и мягко придерживая его маленькую черноволосую голову. И в закатных тёплых лучах, что ласкают тёмные пряди его господина и заставляют те отдавать рыжиной, этот вид кажется одному глупцу совершенным. Чонгук и без того последние годы невыносимо страдал от того, что с каждым днём любил этого графа сильнее, чем в день предыдущий; а сейчас, прямо сейчас, когда во взглядах и жестах Тэхёна проскальзывает та самая нежность, какая может быть лишь у отца и ребёнка, молодой человек ощущает: теперь он начинает любить его... по-особенному. Новые чувства не заменяют старых эмоций, отнюдь — словно бы гармонично их дополняют, заставляя все механизмы внутри прийти в движение и сложиться в большую мозаику, которая наконец стала ясной и цельной.       Чонгук и Тэхён. Чонгук, Тэхён и Даниэль. Теперь они не просто друг другу возлюбленные, или партнёры, или любовники. Отныне и навсегда они — двое родителей этого чуда. До конца своих дней они трое образуют семью — настоящую, крепкую, какой у Чонгука никогда толком и не было. Его приняли в шебутное семейство поместья, а теперь в его рамках он основал нечто своё — и от таких ощущений он преисполняется гордостью и столь сильным Чувством, что впору заплакать от счастья.       — Джулия родила троих! — восклицает тем временем тётушка Сюзи, отнюдь не мешая Чонгуку тихо сходить с ума в одиночестве. — Куда ей четвертый!       — Герман будет рыдать, если я дам им дом на территории, а тот, который он купил у Чонгука, он может продать! — отрицает же граф. — Здесь он будет жить и работать, семья будет рядом, а у Даниэля с самого детства будут друзья! Джулия тоже сможет приносить свой вклад в их семью, если станет работать здесь няней! Почему вы не понимаете, душенька?!       — Я всё понимаю, просто боюсь, как бы она с ума не сошла от количества вопящих вокруг неё сорванцов!       — Так здесь вы реализуете своё желание: будете ей помогать. План же отличный! — и на этом Тэхён ставит точку, после чего подходит к Чонгуку и, без смущения чмокнув в губы любовь всей своей жизни, передаёт ему в руки ребёнка. — Я не хочу им писать с предложением. Доеду самостоятельно. Вернусь, надеюсь, уже с целой толпой племянников Дюка.       — Надеюсь, они смогут задобрить барана, — ворчит тётушка Сюзи, покачав головой. — Хотя это отродье ничто не возьмёт. Будем надеяться, что он просто их не убьёт, потому что Дюк не даст его заколоть. А стоило бы! Все ворота помял! А платить за починку кто будет?! Кусты все поел! А моему золотому их снова сажать!       — Нет в вас жалости к ближним своим, — улыбается на это Чонгук. Даниэль в его крепких объятиях мило сопит, а потом начинает причмокивать: опустив к сыну голову, он сталкивается с глазками-бусинками, которые очень внимательно его изучают.       — Скоро вернусь, — обещает Тэхён и быстрым шагом устремляется к выходу. Однако, остановившись в проёме, вдруг оборачивается через плечо, и смотрит в упор. Чонгук не сразу распознаёт это внимание — играет с ребёнком в гляделки, однако, почувствовав на себе чужой взгляд, оборачивается. Чтобы заметить, как изменяется нежностью родное лицо. Словно Тэхён тоже в эту минуту начинает любить его по-особенному, нутром распознавая их теперь как семью, а не только как пару.       — Люблю тебя, — не стесняется выразить молодой человек своих чувств даже при тётушке Сюзи.       — И я люблю вас, — с улыбкой кивнув, граф Ким всё же выходит в пустой коридор, оставляя их в комнате. Какое-то время Чонгук ещё слышит звук мягких шагов и всё же не может перестать улыбаться, однако отвлечься приходится: тётушка Сюзи предсказуемо всхлипывает.       — Мои же вы золотые!.. — и, достав из передника белый платочек, промахивает набрякшие веки. — Господи, сколько лет уже кануло, а я каждый раз, как на вас обоих смотрю, не могу перестать радоваться! Ты уж прости дуру старую, мой золотой, но ты даже представить не можешь, как же я счастлива, что вы решились на малыша!       — Мы обсуждали это с Тэхёном, но малыш сам нашёл нас, — улыбнувшись ребёнку, сообщает Чонгук. — И я буду очень признателен, тётушка Сюзи, если вы поможете Джулии следить за всей этой толпой шумных детей. Но только если это не обременит вас, договорились?       — Ой, вымахать — вымахал, а мозгов, как у мальчишки, который только-только приехал сюда! Конечно же, я буду рада помочь! И вам, и Джулии нашей, и даже Дюку обуздать его рогатое несносное чучело! Все кусты поел, сволочь...       И Чонгук громко смеётся.       Нужно будет всенепременно почитать сегодня с Тэхёном ещё книг о любви. И о семье — обязательно.       Сразу после того, как они уложат спать сына.