apples for henriette

      Чонгук ощущает себя до ужаса жалким.       — Ты всё делаешь правильно, мой одуванчик.       ...после таких ласковых слов — не до основания, но легче ему всё равно не становится.       За прошедшие пару недель он упал лицом в пыль уже целых два раза, не удержавшись, и оба раза были на глазах у Тэхёна. Граф не осудил и не высмеял, ну, разумеется, однако после крайнего раза Чонгука словно наковальней прибило: каждую их тренировку молодой господин стоит, элегантный и аккуратный до невозможного, в центре небольшой лужайки подальше от главного дома, придерживая уже знакомую Чонгуку толстую клячку за длинную верёвку, шириною в два пальца, которую назвал страшным словом «корда». И каждый раз выглядит самим совершенством, запуская лентяйку по кругу и мягко её направляя с земли, сам Чонгук пыхтит и потеет в усердных попытках учиться держаться в седле. И даже падает — и тогда ему подают элегантную руку в чёрных перчатках и помогают садиться назад.       Первое, что Чонгука шокировало в их занятиях — факт, что залезать нужно строго по левому боку: Тэхён объяснил это общепринятой нормой заездки коней. Вторым было то, что он велел одной рукой ухватиться за гриву чуть выше холки, чтобы подтянуться в седло.       — Ей больно будет! — восклицает Чонгук в их первый раз, когда граф заканчивает свои объяснения. Тот же на это широко улыбается и головой лишь качает:       — Не будет, мой одуванчик.       — Попробуй себя оттаскай! Взвизгнешь же, как какая девица!       — Ну так и ты человека не сравнивай с лошадью. Их болевой порог бескрайне высок, а также в этой зоне отсутствуют нервные окончания, так природой задумано — защита от хищников. Возможно, я тебя поражу, однако одним из способов ухода за гривой является метод продёргивания — это когда лошади вырывают лишние отросшие пряди.       — Они... как-то мешают? — кобылка по масти рыжая и, по словам Германа, где-то в роду у неё точно были тяжеловозы. Как сказал: «Слишком широкий костяк, большие копыта, по морде похожа и характер невозмутимый, хоть война начнись — наплевать. Им это свойственно». Зовут её красиво — Софи, ей десять лет стукнуло, а знакомство у них было крайне комичным: граф просто зашёл в конюшню и сказал Герману выдать им в пользование «безопасную живность».       Живность оказалась столь безопасной, что, кажется, ей даже лениво дышать. И даже с неё Чонгук умудрился дважды свалиться, не справившись с тряской во время рыси: хуже факта позора перед Тэхёном было впервые поднять глаза на кобылу и увидеть в них... удивление. Софи будто действительно сама изумилась, что с неё кто-то умудрился упасть.       — Порой бывают слишком пышными, путаются и сбиваются в колтуны. Залезай.       Ездить на лошади оказалось сложнее, чем Чонгук мог догадаться: как бы ласково и успокаивающе Тэхён ни советовал ему постараться расслабиться и довериться своей партнёрше по тренировкам, он зажимается от непривычки. А страшные фразы в духе «Попробуй найти нужный баланс», «Не хватайся коленями», «Немного подайся плечами назад — ты сильно валишься ей прямо на голову и смещаешь ей центр тяжести» и вовсе вгоняют его в настоящий человеческий ступор.       А ещё у него болит абсолютно всё тело от таких вот нагрузок. Никогда не подумал бы, что верховая езда может быть столь затруднительной — а Герман только смеётся на это, стоит как-то пожаловаться, и говорит, что Чонгук ещё толком и ездить не начал, чтобы познать всю суть этой адской работы.       — Лошадь, мой одуванчик, — Тэхён нашёл потрясающий способ расслаблять его тело после занятий, и теперь Чонгук уже совершенно не стесняется своей наготы, сидя в горячей воде в чужих сильных объятиях почти каждый день, как только стемнеет, — это не только лишь средство. Это большая ответственность — она же живая и ей нужен уход. Каждой из них.       — Это было первое, что я узнал про тебя, хотя мне этого никто не рассказывал, — замечает Чонгук, прижимаясь щекой к чужому плечу.       — Что же?       — Что ты очень ответственный. И безумно заботливый. У тебя лошади выглядят лучше меня! — и ужасно краснеет, когда граф негромко смеётся, чтобы поцеловать нежно в висок и тихо заметить:       — Ничто в этом мире не выглядит лучше тебя, мой человек. Ты — чудо света, конечная точка моего мироздания, на тебе все звёзды сошлись и разом потухли на фоне твоей ослепительности.       — Как же красиво ты говоришь, — юноша мучительно стонет, а потом, слегка отстранившись, смотрит в чужие глаза. — Я так сильно влюблён в это, Тэтэ.       Взгляд господина становится теплей в тысячу раз — улыбка нежная, мягкая, но с ноткой игривости трогает полные губы:       — Только лишь в это?       — Ещё я влюблён в твою эрудированность. Твой ум острее всех шпаг, что я видел, а у графа Атталь их была настоящая тьма. Он называл это коллекцией. А ещё ты очень смекалистый, — и пальцем ведёт по влажной груди, рисуя абстракцию, ему самому непонятную: просто Тэхёна хочется трогать. Если быть откровенным, порой с ним импульсивно хочется слиться, стать его частью, чтобы всегда быть с ним рядом и не отпускать ни за что.       В такие моменты Чонгук отчётливо чувствует, что готов перевести их отношения на уровень выше. Однако в другие — откровенно пасует, стоит только представить. Картинки в его голове, конечно, шикарные, поскольку в них фигурирует непосредственно граф, а тот роскошен сам по себе, однако то только фантазии — их полёт безграничен. Действительность бьёт ощущением робости — той, где Чонгук растворяется от каждой улыбки, задыхается от любого касания.       Однако когда Тэхён его хвалит, например, на тренировке, Чонгука откровенно ведёт — есть основания думать, что причиной второго падения с ленивой Софи стало именно это.       ...Совсем, как сейчас, когда Тэхён, кажется, решил его уничтожить, придя на тренировку в свободных штанах и рубахе и даже будто не расчесавшись: невозможно уютный, комфортный, руки голые — никаких сегодня перчаток, и Чонгук, сидя в седле и чувствуя, как страшно потеет, не может перестать смотреть на изящество с грацией, с которыми молодой господин перебирает корду в руках по мере движения.       — Попробуй галоп, — вдруг предлагает. И из Чонгука разом вылетают все мысли: галоп — это быстро. Галоп — это уже в полную силу, это со свистом ветра в ушах и с отсутствием навыка контролировать этот процесс.       — Я упаду, — предупреждает Чонгук осторожно.       — Не упадёшь, — начиная посмеиваться, отвечает Тэхён.       — Я упаду и умру, — всё же настаивает, остановившись аккурат перед ним.       — Чонгук, клянусь, ты останешься жив, — смеясь уже в голос, отвечают ему. — А потом я заставлю тебя делать подъёмы снова и снова.       — А если она понесётся? — дрожащим голосом блеет мальчишка, глядя на навострённые рыжие уши. — Смотри, как она к чему-то прислушивается!       — Скорее всего, где-то в конюшне Герман сейчас раздаёт им всем сено, и она просто лелеет мысль о еде в своей лошадиной душе. И вообще, мы говорим о Софи, — и треплет рыжую шею. Лошадь, воспользовавшись минуткой долгожданного отдыха (хотя нельзя сказать, что и до этого она напрягалась: даже Чонгук с его навыками оценил степень всей лени этой кобылы), незамедлительно старается залезть ему прямо в карман мордой слюнявой, но в угощении ей отказывают уверенным жестом. — Тебе не кажется, что у тебя здесь будут сложности вовсе не с тем, что она может тебя понести?       — А с чем тогда? — задаёт юноша новый вопрос.       — Зная её, тебе придётся хорошо попотеть, чтобы заставить её хоть немного подвигаться. Но ничего, тебе это будет полезно.       — У меня есть подозрение, что в ней всё-таки может проснуться скаковая кобыла, — неуверенно бормочет Чонгук, глядя на макушку с длинной рыженькой гривой.       На этом моменте Софи не выдерживает: повернувшись к нему, несильно и достаточно демонстративно прикусывает его за носок простого ботинка. Тэхён катится со смеху, Чонгук же, от удивления ойкнув, сильно дёргается: лошадь за ним искоса наблюдает крайне внимательно, и во взгляде умных глаз ему отчётливо видится что-то вроде укора.       Никто за всю жизнь Чонгука не осуждал столько раз, сколько его осудила эта кобыла за прошедшие дни.       — Она меня укусила! — жалобно тянет, глядя на то, как Тэхён смеётся до слёз: Боже, он настолько несостоятельный всадник, что даже Софи удалось его немного унизить.       — Она тебя не кусала, а намекнула, чтобы ты слезал, раз просто стоишь, — давясь от смеха, отвечает молодой господин. — Я обожаю эту кобылу, серьёзно, и так хорошо понимаю, почему она любимица Германа. Они действительно невероятно похожи.       — Она любимица Германа? — Софи монотонно продолжает тиранить ботинок, уже находя этот процесс весьма развлекательным, а сам же Чонгук делает хитрую вещь. Может быть, не самую верную, однако прямо сейчас он отвлекает Тэхёна разговором о Германе в робкой надежде, что у господина либо пропадёт настроение тренировать его дальше, либо он вспомнит о своей невероятнейшей занятости и эта пытка на сегодня закончится. О том, что она всенепременно продолжится завтра, он думать отказывается, предпочитая отныне, прямо с этой минуты, жить сегодняшним днём.       Но, кажется, он слишком наивен и глуп, потому что:       — Чонгук, — граф, вскинув бровь, мгновенно прекращает смеяться и дарит ему насмешку той категории, когда грозный взрослый находит попытки ребёнка его обмануть невероятно смешными.       — Я тебя внимательно слушаю... — блеет тот в свою очередь.       — Ты правда пытаешься меня заболтать, посчитав, что я забуду о том, что мы учимся делать подъёмы в галоп, или мне кажется?       — Попытаться ведь стоило, — вздыхает тот с безнадёгой. — Вдруг получилось бы?       — Не получилось бы, — отвечает Тэхён. — Итак, рассказываю, как это сделать.

***

      Он обнимает. Греет теплом, прижимает к себе, со спины целует в макушку и спускается несколько вниз — по позвонкам, чтобы губами нежно сжать кожу у основания шеи и выпустить, не оставляя следов. Чонгук на такое, конечно же, вздрагивает — бесконечно чувствительный, вынужден шумно сглотнуть и сказать:       — Ты отвлекаешь.       — Я не могу удержаться, — урчат ему на ухо.       — Ты сам предложил! И сам меня попросил! Так чего теперь слушать отказываешься?!       За окном — поздний вечер прохладного лета; ровно такой, когда мир вокруг начинает готовиться к отдыху, небо чернеет, насыщая тьмой синеву и демонстрируя бесконечный звёздный рисунок. В спальне Тэхёна невероятно уютно: голубые и золотые оттенки немного потухли и потемнели из-за времени суток, но также окрасились рыжим с игривой пляской теней — то от свечей и огня в изящном камине, подле которого они и сидят. На полу и в обнимку в невозможной расслабленности: Чонгук, держа книгу на уставших от тренировок бёдрах — между ног своего господина, граф — облокотившись спиной на резную кроватную раму.       Они оба немного пьяны — самую малость, поскольку успели выпить не так много вина, но Чонгук очень устал за день: сначала работа в саду, потом — тренировки, после — очередная совместная ванна, чтоб выйти обратно в покои и увидеть на столе две бутылки вина, а также фрукты и сыр, слугами мелко нарезанные. И вот тогда Тэхён, сделав глоток из бокала, предложил почитать, а он согласился.       — Останешься на ночь со мной? — спросил, налив и ему, чтоб подойти к книжным полкам и крепко задуматься в выборе. И сердце на этом моменте трепещет невероятно отчаянно, пусть юноша точно уверен: если он не захочет, то Тэхён его ни за что не коснётся.       На самом деле, ощущение это... приятно, пусть непривычно. Чонгук за всю свою жизнь не был уверен в ком-либо настолько, насколько сейчас уверен в Тэхёне — в прямом смысле до абсолюта. Невероятное чувство, и вместе с тем — согревающее. Потрясающе тёплое. И меньше всего Чонгуку хотелось бы, чтоб человек, к которому он столь нараспашку, подумал, что предложение такого характера вдруг станет проблемой.       — Ты отвернулся, чтобы дать мне возможность? — сделав глоток, уточнил всё-таки юноша. Ему столь комфортно с Тэхёном, что он даже сам для себя раскрывается с новых сторон. Более чутким, отзывчивым, зрелым — настолько, что понимает: терзать себя из-за их разных социальных слоёв смысла нет, как нет смысла мучиться из-за разницы в том, какие подарки они дарят друг другу.       Фактически всё, что может предложить Тэхёну Чонгук — это только себя, пока Тэхён, в свою очередь, может бросить к его ногам половину страны, если он только попросит. И это нормально: у них разные положения в обществе, и он, как и тот, с кем судьбой было уготовано связать свою жизнь, это хорошо понимает.       Ирония, правда лишь, в том, что Чонгуку не нужна эта половина страны, и целый мир ему тоже не нужен. Ему просто нужен тот самый граф, которого все вокруг знают как честного и слегка нелюдимого. Молодой господин, которого можно коснуться. Ким Тэхён, с которым можно вести самые интересные беседы на свете. Тэтэ, которому можно дарить всю свою нежность.       — Какую же? — повернувшись к нему с хитрой улыбкой, ответил граф на его вопрос новым своим.       — Дать мне возможность не попытаться держать лицо после твоего предложения, а отреагировать так, как мне хочется, — ответил Чонгук, но второй глоток всё-таки сделал. На всякий.       — Заешь фруктами, — мягко напомнили ему между делом. А после Тэхён, головой покачав, со вздохом продолжил: — Ты успел отлично меня изучить. Я восхищён.       — Я готов изучать тебя с новых сторон так долго, как ты позволишь. Как и ты хочешь меня изучать. Но, возвращаясь к тому, с чего мы сейчас начали, то хочу, чтоб ты знал: я хорошо понимаю, что, вообще-то это предложение подразумевает не только сон в обнимку, всё верно, — погрузив шпажку поглубже в кусок твёрдого сыра, Чонгук с уверенностью суёт тот себе в рот. — Но! Пока ты не начал всё отрицать, я хочу, чтобы ты также знал то, что я понимаю, что если начну сомневаться, то ты остановишься и дальше заходить мы не будем.       Плечи в простой белой рубашке, которую молодой господин даже не застегнул, заметно расслабились.       — Я рад, что ты понимаешь эти нюансы и у нас нет проблем с этим.       Не совсем так, на самом-то деле.       Проблема в том, что он хочет — ему почти двадцать лет, в конце концов, кровь с молоком! Проблема иная же кроется в том, что ему очевидно трусливо, потому что это всё же впервые. В теории-то он чертовски готов, однако совсем не уверен, как всё должно выглядеть и чего ему ожидать. И это — причина, по которой он перевёл взгляд на полки перед новым глотком из бокала и протянул:       — У тебя... так много книг. И в кабинете, и здесь.       — Чужие миры хорошо позволяют ускользнуть из действительности, когда ты от неё устаёшь, — пожав плечами, ответил молодой господин, покачав в пальцах бокал.       — Хочешь почитать о?.. — Чонгук, уже стоя с ним рядом с бокалом в руке, задумчиво склонил к плечу голову. И незамедлительно получил поцелуй в висок — сладкий, заставляющий так по-глупому заулыбаться и откровенно растаять, что даже на страхи былые уже всё равно стало.       — Что-нибудь о приключениях? — предложил Тэхён. — Может быть, о пиратах?       Всё ещё не о любви. И, кажется, у Чонгука в это мгновение появилась новая цель.       ...— Вообще-то, я тебя слушаю, — здесь и сейчас бубнят ему на ухо немного обиженно, однако с негромким смешком.       — Вообще-то, ты меня зацеловываешь, — храбро и назидательно отвечает Чонгук.       — И от этого у меня уши заложены?       — Я так стараюсь, а ты не уделяешь моим стараниям сил и внимания! Совсем, как с тем кустом розы, который я попросил тебя выбрать на прошлой неделе и о котором ты напрочь забыл, хотя даже себе записал!       — Ты будешь напоминать мне об этом до старости? — и с этим вопросом Тэхён несильно кусает его в основание шеи.       Приятно. Ровно настолько, чтобы Чонгук склонил голову, давая больше простора, и шепнул, глядя на языки пламени за каминной решёткой:       — А ты хочешь, чтобы было до старости?       — И после неё, — шёпотом отвечает Тэхён.       Выстрелом в сердце. Так, чтоб обернуться и встретить взгляд чужих карих глаз и оценить, как прохладный ветерок из распахнутых окон слегка треплет тёмную чёлку, заставляя пламя свечей на многочисленных тумбах и столиках танцевать тенями по стенам.       — Это так здорово, — он пьян, а это значит, что крайне болтлив. Чонгук с алкоголем не дружит — почти не употребляет его, и с непривычки даже веки кажутся невозможно тяжёлыми.       — Поконкретней, пожалуйста, — шепчет Тэхён, запуская руки ему под рубаху.       — Что наши желания... — выдох на касание к рёбрам, — ...так поразительно сходятся.       Он снова прикусывает прямо за шею на выдохе: кожу щекочет дыханием и мягкостью гладковыбритых щёк — так нельзя поступать, делать такие сладкие вещи попросту запрещено на всех уровнях. Особенно, когда тебе всего девятнадцать, ты всё ещё девственен и влюблён до колики в сердце, а твой мужчина в нужных местах тебя больше не трогает. С того дня, там, в кабинете — не было ни единого раза, чтобы Тэхён как-то себя проявил в этом смысле. Только забота, нежность, внимание и, конечно, подарки — не знай Чонгук, на что граф бывает способен, если сказать ему, что очень соскучился, подумал бы, что у того беды с потенцией. Тогда почему он его... не касается?       Или он ждёт, что это Чонгук коснётся его?       Отстранившись, он кладёт руки Тэхёну на плечи и заставляет взглянуть на себя. Молодой господин остаётся самым красивым на свете мужчиной, а сейчас — по-особенному, когда его тёмные волосы немного всклокочены, на щеках играет румянец от количества выпитого, а глаза в полумраке сверкают особенно.       Чонгук абсолютно ничего не умеет и ему до ужаса страшно. Но прямо сейчас он, пользуясь тем, что молодой господин так и не соизволил застегнуть рубашку после купания, касается ладонью голой горячей груди.       И ощущает. Сердцебиение Тэхёна враз спотыкается, чтобы ускориться незамедлительно — от столь простого касания, пусть то и преисполнено лаской, добром и теплом. Внешне-то он всё такой же: внимательно за ним наблюдающий с полуулыбкой и назидательным блеском в глазах.       А сердце вот-вот грудину проломит.

«— Я чувствую то же, что и ты перечислил, Чонгук.

— Ты не краснеешь, как какой-то дурак, каждые пару мгновений!  

— Если бы ты чаще смотрел на меня, ты бы увидел, что я делаю это столь же часто, как ты».

      — Чувствуешь? — у него губы сухие, а шёпот горячий. Румянец на скулах становится несколько ярче: Чонгук, протянув вторую свободную руку, нежно касается чужой щеки большим пальцем. — Это именно то, о чём я тебе говорил. У меня к тебе всё точно так же.       — Я чувствую, — также шёпотом говорит ему юноша, глядя своей огромной любви прямо в глаза. — Как же я отчётливо чувствую.       Чонгук всё ещё ничего не умеет. Но ему уже чуть менее страшно — он тает от понимания, что все его ощущения абсолютно взаимны, и сейчас твёрдо решил быть тем, кто сделает шаг. А потому, наклонившись, мягко своего господина в губы целует и просит:       — Давай закончим на сегодня с чтением об этих пиратах и ляжем в постель?       — Как пожелаешь, мой одуванчик, — мягко отвечает Тэхён, потянувшись за новой порцией ласки, которую получает незамедлительно. А после — осторожно встаёт и, протянув руку Чонгуку, помогает подняться.       — Я хочу раздеть тебя, — говорит юноша просто, но всё ещё очень негромко. Граф удивлён — это отчётливо видно, и по этой причине он считает необходимым продолжить: — Могу ли я это сделать?       — Запомни одно простейшее правило, счастье моё, — вплотную к нему подходя, мягко просит Тэхён, целуя в лоб, щёки и — наконец-таки — в губы.       — Какое же?       — Тебе всегда можно всё, — опаляет горячим дыханием.       Чонгук принимает данную реплику к сведению, а потому тянется — ровно настолько, чтобы, прикрыв глаза и громко сердцем стуча, позволить утянуть себя в очередной поцелуй.       Но да вот только он пикантнее всех предыдущих: под аккомпанемент треска камина и лёгкого волнения тяжёлых портьер он впервые позволяет себе касаться Тэхёна именно так, как давным-давно хочется. Это когда движения слегка неуверенные, мельком — подрагивающие, однако вместе с тем всё равно довольно напористые и широкие, охватывающие большое пространство чужого обнажённого тела под распахнутой рубашкой из шёлка.       Той самой, которую Чонгук с Тэхёна снимает, чувствуя себя опьянённым то ли перспективой их близости, то ли вином. Как опьянён и Тэхён, когда прикусив его за губу, шепчет негромко:       — Зачем ты вообще одевался?.. — и за полы простой рубахи дёргает с лёгкой капризностью.       — Я и не думал, что тебя захочу, — признаётся Чонгук в совершенной неловкости.       Тэхён замирает на долю секунды — Чонгук ему вторит сначала в неловкой растерянности, а затем — с осознанием, как его реплика сейчас прозвучала. А потому со стыдом: граф, отстранившись, начинает очень громко и от самого сердца смеяться прямо пропорционально росту желания юноши сейчас провалиться куда-нибудь под пол.       — Вот это сюрприз получился, как я погляжу! Кто бы мог ожидать, что ты захочешь меня! — сквозь смех давит из себя господин. Чонгук, не сдержавшись, хлопает его по предплечью:       — Ты же понял, что я хотел сказать, верно?!       — Разумеется, мой одуванчик, — не в силах перестать хохотать, отвечают ему, пытаясь утереть выступившие слёзы со щёк.       — Опять издеваешься!       — Ты сам дал мне повод!       — И тебе ни капли не стыдно?!       — А разве это я сказал сейчас то, что сказал?       — Ты!.. — задохнувшись от возмущения, Чонгук вдруг расслабляется и сам начинает негромко хихикать: Тэхён смеётся так заразительно, а подшучивает настолько беззлобно, что даже грех обижаться. В конце концов, они не первый день знакомы и в статусе пары находятся далеко не неделю: стоило думать, что любое неосторожное слово, которое вырвется из чонгукова рта, будет обязательно использовано против него.       Тэхён же с широкой улыбкой, не медля, поднимает его рубашку, что снимается — увы — лишь через голову, и незамедлительно сдёргивает, бросая на пол по соседству со своей дорогущей. А затем подаётся вперёд, прижимаясь животом к животу и позволяя Чонгуку почувствовать, что он всё-таки бесконечно в этой спальне желанный, и шепчет:       — Сделаешь сегодня со мной что-нибудь, мой одуванчик? — то, как он из задорного, искристого, нежного становится вдруг обжигающим, сводит Чонгука с ума.       То, что его губы так близко, но он не целует — враз разбивает. Но алкоголь в венах добавляет уверенности, и ощущая, что Тэхён здесь, рядом и доверяет ему, Чонгук и сам расслабляется.       — А что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал? — спрашивает абсолютно, спокойно и доверительно. В их отношениях есть место романтике, ну, разумеется, и в нём присутствуют что игры, что флирт, однако в них нет кровоточащей пошлости и порока того гротескного сорта, когда от дерзости слов собеседника начинает мутить. Тэхён очень опытен, а ещё — мудро сдержан во многих вещах, однако держит данный баланс лучше, чем Чонгук его за изящную талию прямо сейчас.       Тэхён очень опытен, и Чонгук ощущает, что это именно те отношения, где интерес едва ли когда-либо угаснет, поскольку они оба тянутся к новому в том числе и друг в друге. Познают вместе, узнают вместе новые грани — для юноши его господин безоговорочный авторитет, что очевидно, однако и сам Тэхён уже признавался, что столь чистые, светлые чувства для него тоже в новинку.       — Всё, что ты только захочешь, — мягко граф отвечает, а Чонгук слегка задыхается. Но не от страха, отнюдь: тот отошёл далеко-далеко, уступив место безоговорочной нежности и желанию, наконец, позаботиться.       — Тогда я хочу сделать ми... — неловкое слово царапает связки. Страх-то ушёл, но смущение никуда не девается, и юноша тонет в откровенной неловкости, пусть и знает наверняка, что это уже отнюдь не та стезя, где Тэхён стал бы смеяться над ним. — Хотел бы попробовать доставить тебе удовольствие, — и вздыхает тяжело-тяжело.       Тэхён смотрит на него бесконечно внимательно. А затем, кивнув, уточняет:       — Ты хочешь сегодня только лишь этого?       — Да, — попробовать большее он пока не готов, как бы ни старался храбриться перед собой в том числе. — Будем делать всё постепенно. Идёт?       — Как скажешь, мой одуванчик, — кивает молодой господин, а после, зацепившись пальцами за грубоватую ткань простых рабочих штанов, на слепую делает несколько шагов назад, утягивая его за собой: ровно до тех пор, пока ногами не упирается во всё ту же кроватную раму.       У Чонгука есть ровно мгновение, чтобы подумать — и он этим пользуется, беззастенчиво толкая на покрывало своего господина, но делает это всё-таки весьма осторожно.       А ещё — всё ещё не совсем понимает, как ему... подступиться. И по этой причине позволяет себе вольность в сейчас таких скачущих мыслях: да, скорее всего, это всё будет совсем непривычно (и неприлично, конечно же), однако же в том, что он планирует сделать, он не видит неправильного.       Он так отчаянно сильно в Тэхёна влюблён, и ему так важно сделать ему хорошо в это мгновение. И именно это — причина, из-за которой Чонгук заставляет себя сесть на постель рядом с ним и, коротко выдохнув, потянуть за шнуровку чужих домашних штанов.       Граф приподнимается, позволяя стянуть их и увидеть то, что Чонгук уже много раз видел — в конце концов, они неоднократно принимали ванну вместе. Однако сейчас всё немного иначе, поскольку он собирается приложить все усилия, чтобы Тэхёну понравилось.       — Делай так, как тебе хочется, только постарайся не цепляться зубами, — шумно сглотнув, произносит молодой господин, а после, откинувшись на покрывало затылком, подставляя себя уязвимого, словно мысли читает: — Но я в любом случае буду в восторге.       — Даже если у меня не получится?.. — Чонгук слегка дрожащей рукой позволяет себе побыть наглым сегодня — обхватывает пальцами налитый ствол и осторожно ведёт вниз по нему, мягко двигая кожу и ощущая тепло чужого детородного органа.       Наградой за это является стон. Он гортанный и низкий, негромкий, едва-едва слышимый, на самом-то деле — тело Тэхёна отзывается на такую простейшую ласку порывисто, чутко.       Чонгук делает движение резче. Новый стон звучит громче.

      Лучшая музыка.

      — Даже если у тебя не получится, — несколько нервно смеётся Тэхён, шумно дыша.       — Тогда от чего быть в восторге? — пока он ему отвечает, всё ощущается легче: по крайней мере, Чонгук позволяет себе наклониться над тёмной головкой и на пробу мазнуть по ней языком.       Тэхёна там, под ним, дёргает, как от удара.       — Потому что ты попытался. Решился и... — ахает громко, когда юноша всё-таки смыкает губы на его естестве в неловком движении, — ...пошёл на такой шаг... для меня.       Чонгук понимает и отчётливо верит в эти слова — граф всё ещё не дал ни единого повода, чтобы усомниться в себе, и именно это — причина, по которой ему больше не страшно. Напротив: реакции тела, столь невероятно чувствительного, его поражают, дурманят и раззадоривают. Когда Тэхёну от его таких простых действий так хорошо, Чонгук хочет быть лучше. И больше стараться — не только сейчас, но и в общем.       Он своего господина хочет радовать до невозможного.       Хочет показывать, что Тэхён ему настолько же важен и нужен, как он сам важен и нужен Тэхёну.       Жаждет учиться приносить ему удовольствие любого характера — от духовного до простейшего плотского.       Чонгук старается, правда. Очень старается, крепко зажмурившись и жалко цепляясь пальцами за ткань чужих приспущенных брюк: брать глубоко он даже не пробует, совсем не пытается, поскольку уверен, что это всё сделает хуже. Поэтому старается делать всё так, как могло бы понравиться ему самому — в конце концов, в том, что сейчас происходит, нет ничего сверхъестественного.       Хотеть доставлять удовольствие тому, к кому так открыто, пылко и доверительно — это нормально. А слушать множество звуков, которые молодой господин сейчас дарит, запустив пальцы в тёмные вихры, и вовсе кажутся невероятнейшей музыкой. Тэхён мягко, нежно, однако уверенно его направляет: при лёгком нажатии на голову Чонгук, подчиняясь, старается брать его естество чуть поглубже в ответ на очередной лёгкий, невесомый толчок снизу вверх. А когда пальцы слегка расслабляются, то позволяет себе двинуться по стволу вверх, стараясь создавать большое количество трения что языком, что губами.       — Ты такой молодец... — хрипло посмеиваясь, шепчет Тэхён, задыхаясь и не стесняясь быть несколько шумным: последние гласные тонут в низком, совсем не задушенном и откровеннейшем стоне, который срывается с наверняка истерзанных губ. Чонгуку не видно — он в данный момент сосредоточен совсем на другом, но почему-то уверен: граф, стараясь спокойно лежать, терзает зубами свой рот в попытках сдержаться.       От таких откровений приятно тяжелеет внизу живота: юноша добавляет слюны, чтобы скольжение губ было мягче и легче. На вкус Тэхён необычен и непривычен, однако вовсе не неприятен: солоноватость и вязкость столь желанного тела не причиняют никаких неудобств...       — Я... в восхищении... — Тэхён задыхается. И ускоряет толчки, выдохнув вымученно.       ...что не скажешь о том дискомфорте, что дарит ему его собственное: в паху сильно режет давлением ткани, и сам Чонгук только и может, что простонать что-то несвязанное, вбирая ртом возбуждение своего господина, и даже несколько давится, когда хватка в его волосах резко усиливается.       — Мой одуванчик, я сейчас... — раздаётся там, несколько выше. — Пожалуйста, остано...       Однако Чонгук мычит отрицательно и сжимает губы плотнее — осторожно, так, чтобы не причинить боли случайно. И ускоряется.       Когда между ними был тот момент в кабинете, граф был сосредоточен на том, чтобы сделать первый серьёзный шаг вверх по лестнице их отношений. Оттого, сосредоточенный на заботе о своём одуванчике, не позволял себе вольности в том, чтобы быть достаточно шумным — не то, что сейчас, когда Чонгук решил стать куда посмелее.       Стоны Тэхёна в пик удовольствия слаще любого десерта из тех, что Чонгуку когда-либо доводилось вкушать за всю свою жизнь. Они гортанные, низкие, чувственные, идущие от самого сердца, но вместе с тем — ломкие, хрупкие в своём остром коротком мгновении и ощущаются до невыносимого жарко, потому что такое юноша от своего господина слышит впервые.       А вкус его семени — несколько вязкий, солоноватый и с лёгкой горчинкой — ложится ему на язык не просто без тени брезгливости, а с позорнейшим выдохом. Такого напора эмоций один одуванчик, крайне неопытный и смущённый до ужаса, эмоционально не смог удержать, а потому, всхлипнув, изливается сам — себе же в штаны, трясясь крупно бёдрами и наверняка выглядя до ужаса жалко.       Подумать об этом не успевает: Тэхён садится в постели достаточно быстро. Губы, как и предсказывалось, чертовски измучены — вспухшим алым пятном на красивом лице выделяются. А выражение... острое, чувственное, пронзённое невероятнейшей нежностью: брови надломлены, глаза блестят лаской, и касание, которое Чонгук ощущает на своём подбородке мгновением после, едва-едва ощутимо.       — Мой одуванчик... — негромко звучит в тишине, нарушаемой треском поленьев в камине. В двух словах — столько эмоций от облегчения до безграничной любви, что Чонгук враз задыхается. Однако стойко глаз от чужих не отводит — всё для того, очевидно, чтобы увидеть улыбку нежнейшую, с которой молодой господин подтаскивает его к себе по постели одним сильным движением.       Так, чтоб к себе прижать, сжав в крепких объятиях.       Так, чтоб во вспухшие губы впиться своими истерзанными.       Так, чтобы на вкус самого себя ощутить, сплетясь языками, прикоснуться к струнам души одного мальчишки-садовника умелыми пальцами.       И сказать в поцелуй тихое-тихое:       — Чонгук.       — Да?..       — Я так сильно люблю тебя.       И сердце удар пропускает.       — Я тебя тоже... Тэтэ.

***

      — Почему одуванчик? — бурчит Чонгук ещё две недели спустя, игнорируя недовольство Софи, которой теперь приходится исправно бегать галопом: в седле он себя уже ощущает невероятно уверенно, и по этой причине Тэхён, хитро ему улыбаясь, сообщает о том, что их тренировка сегодня будет короче обычного.       Он вообще сегодня какой-то... другой. Не в плохом смысле, конечно, а будто что-то задумал — из категории, когда чертовски уверен, что Чонгуку это понравится, но распространяться о сюрпризе не хочет.       Вот и сейчас, привалившись к стволу широкого дуба, граф ухмыляется, внимательно изучая собственную ногтевую пластину. Чертовски красивый в своём одеянии для прогулок верхом, вот только тёмно-синий жакет сменился на новый — тёмно-бордовый.       — Почему я так тебя называю? — уточняет этот хитрец с широкой улыбкой. Чонгук, наворачивая круги вокруг дерева, чтобы хорошо его слышать, посылает вперёд лентяйку Софи — кобыла слегка запыхалась от бега и сейчас нормализует дыхание шагом.       — Именно.       — Потому что ты очарователен в своей простоте и гармонии, — хитрость на нежность меняется: лицо господина сильно смягчается. — Хрупок внешне и мягок, как одуванчик: кажется, что дунь — ты исчезнешь. Но ты упорный и стойкий. Сильнее, чем многие. Сильнее, чем я, — отмечает, а после, достав из нагрудного кармана часы, переводит взгляд юноше куда-то за спину. — Как по минутам.       — О чём ты?.. — начинает было Чонгук, оборачиваясь, но сам себя обрывает, увидя, как в их сторону направляется Герман, ведя под уздцы Генриетт.       Кобыла выглядит бодро настроенной: бойко водит ушами, идёт достаточно быстро, едва не наступая конюху на ноги, и, заметив Тэхёна, радостно гукает — граф, широко улыбаясь, идёт ей навстречу, чтобы потрепать по блестящей коричневой шерсти на шее.       — Слезай, чё сидим! — уперев руки в бока, командует Герман Чонгуку. — Тебе привели другой транспорт!       — М-мне?.. — растерявшись, тянет Чонгук, глядя на лошадь Тэхёна с опаской. Софи, на которой он ездил все прошедшие дни и на которую так долго ворчал, враз стала казаться чем-то родным и до невыносимого добрым: по крайней мере, она не переминается с ноги на ногу в нетерпении и невозможном желании начать уже, наконец-таки, двигаться, как это прямо сейчас творит Генриетт.       — Тебе, мой одуванчик, — вместо друга отвечает Тэхён. — С Софи ты уже совладал, теперь время покорять другие высоты.       — Может быть, всё-таки Тео?.. — юноша слишком хорошо успел узнать нрав Генриетт, а потому сейчас мямлит. Даже огромный вороной жеребец Теодор, что при заездке покалечил берейтора, под седлом оказался на редкость покладистым: Герман сам говорил, что граф порой велит конюхам подвигать своего верного друга, и тот, невзирая на внешний вид, «в работе ну валенок; тютя, что ни на есть, словно игрушечный» — то прямая цитата.       — Тео сегодня побегал уже, — говорит ему Герман, ни на мгновение не проникаясь к Чонгуку, что подходит к кобыле на ватных ногах, хотя бы каплей сочувствия. — И граф сказал седлать тебе Генриетт. Я всё ещё считаю это не очень хорошей идеей, поскольку молодой господин — превосходнейший всадник, а лошади имеют свойство портиться в неумелых руках, так что...       — Герман, не думается ли тебе, мой дорогой, — мягко перебивает Тэхён болтливого юношу, однако в низком голосе Чонгук очень явственно вдруг слышит угрозу. Слышит и конюх: враз осознав, что слишком расслабился и наговорил много лишнего, тот застывает, но перебить молодого господина не в силах, — что ты говоришь слишком много, а я, в свою очередь, обладаю достаточным количеством денег и опыта, чтобы позволять ездить на своих лошадях любому, кому захочу?       — Простите, молодой господин, я виноват! — взрывается Герман, сложив руки так, будто молится. — Перегнул! Сболтнул глупость! Если хотите — порите меня, я заслужил!       Чонгук, передавая Софи в надёжные руки, почти начинает смеяться в момент, когда Тэхён со вздохом начинает тереть переносицу. Даже Софи косит глазом на конюха, будто не в силах поверить, что её сейчас под уздцы действительно ведёт такой остолоп.       — Герман... — осторожно начинает молодой господин.       — Я слушаю вас... — блеет тот в явной неловкости из-за повисшей вдруг паузы.       — Я без шуток боюсь тебя, — отвечает граф Ким, всё ещё терзая свой нос двумя пальцами. — Я не буду тебя пороть, успокойся!       — Никогда?.. — робко уточняет юноша.       — Никогда! — отрезает Тэхён. — Попроси Джулию, когда поедешь к ней в следующий раз, уверен, что она удовлетворит тебя лучше меня!       Чонгук не выдерживает и начинает смеяться — Генриетт, не понимая причины веселья, тянется к нему большой умной мордой. Герман же, ойкнув пристыжено, начинает лопотать извинения — молодой господин от него только отмахивается с негромким: «Иди уже, прекрати терзать седлом бедную лошадь».       И вот, когда они остаются втроём, становится уже совсем не смешно.       Потому что Тэхён, кивнув на кобылу, говорит лишь:       — Вперёд.       — Ты точно уверен? — тянет Чонгук. — Это же твоя любимая лошадь...       — Я уверен, Чонгук.       — Герман говорит, она порой буйная.       — Для Германа мыши в кормовой слишком буйные. Лезь давай.       — Ты точно уверен, что я её не испорчу?.. — этот порыв, к слову искренний: слова друга заседают в голове достаточно прочно, чтоб Чонгук не начал вдруг сомневаться в себе — невзирая на то, что последние несколько дней их с Софи тренировки были одна успешней другой, до Тэхёна ему ещё далеко.       Но молодой господин на это вновь морщится:       — Забудь тот бред, который услышал — за одну тренировку ты её не испортишь. Даже за две. И за двадцать две — тоже. Я слишком хорош, чтобы после тебя сесть и вернуть всё, как было. В конце концов, я не спортсмен, а просто...       — Богатый ас, верно? — скрестив на груди руки, фыркает юноша.       Тэхён на это негромко смеётся, а после, подарив ему быстрый поцелуй прямо в губы, роняет:       — Именно он. Не бойся её. Моя девочка ещё никого не роняла и не собирается, верно ведь? — последнее он адресует кобыле, потрепав ту по морде. Генриетт ластится, словно собака, и жмурится.       И тогда Чонгук, выдохнув, делает то, что ему говорят: любимая лошадь любви всей его жизни куда выше и уже Софи, но ноги у них с Тэхёном по длине одинаковы — даже стремена менять не пришлось. Молодой господин же снизу подпругу подтягивает, а после, одобрительно хлопнув лошадь по крупу, делает два шага назад.       Чонгук, подобрав поводья, садится удобнее и прижимает ноги к тёмным бокам. И кобыла, словно от силы мысли, начинает движение. Размах шагов у неё куда шире, чем у Софи, которая порой любит посеменить, и при этом всадником отчётливо чувствуется, что даже при простом незатейливом шаге Генриетт, подобравшись и расслабленно округлив свою шею, работает всей спиной сразу.       Приятно. Комфортно. Легко!       — Она чуткая на ногу и я хорошо её выездил, поэтому после клячки Софи она кажется золотом, — довольно хмыкают снизу. — Просто доверься ей, получай удовольствие и всё будет в порядке. Только не суетись сильно руками, а то она растеряется: просто согни их в локтях, прижми повод большим пальцем к кулаку и расслабь руку от кисти до локтя. Да, всё верно. Возьми его покороче, чтобы чувствовать рот. А теперь, сохраняя темп шага, усиль давление левой ноги, слегка поиграй пальцами справа, чтобы она немного повернулась к тебе. Но при этом держи левый повод, не теряй с ней контакт.       Чонгук делает то, что ему говорят, и происходит что-то достаточно странное: кобыла, не дёргаясь и не разгибая мускулистой коричневой шеи, сама собой не спеша проворачивается прямо на месте и начинает идти в обратную сторону.       — Что я сделал сейчас?.. — захлопав глазами, интересуется юноша.       — Полупируэт на шагу, — негромко смеётся Тэхён. — Поднимай её в рысь.       Генриетт оказалась не такой уж и страшной, знаете ли. Чертовски послушной и невероятно удобной: совсем не ленивой, как та же Софи, и Чонгук действительно получил удовольствие от подобного опыта — ровно настолько, что не пожалел о решении со временем приобрести свою лошадь.       Но больше всего его, конечно, порадовал взгляд, которым его мужчина сопровождал их тандем.       Потому что кроме любви к ним обоим в нём отчётливо виделась гордость.

***

      То, что случается уже через три дня после того, как он впервые ездит на Генриетт, повергает Чонгука в состояние невероятного шока.       Он бы мог, конечно, ожидать чего-то подобного, однако совсем не был уверен, что Тэхёну действительно хватит сил или же времени, чтобы претворить в жизнь такую задумку. Однако его великолепный мужчина действительно был послан кем-то свыше, потому что иных причин, по которым Чонгук, переступив порог конюшни солнечным утром субботнего дня и застыв сразу на месте, совершенно не видит.       — Граф посылал за ним аж на Юг, — с гордостью говорит ему Герман, а потом, глаза опустив, тыкает пальцем: — За ними обоими, на самом-то деле.       — Знаешь, мой золотой, — начинает тётушка Сюзи, оглядывая проход с невероятным восторгом. — Когда он несколько недель назад завёл со мной разговор, не знаю ли я о твоих каких-то мечтах, я даже не могла и представить, что он так обстоятельно займётся этим вопросом!       — И что ты сказала ему?.. — не веря в то, что предстаёт взгляду, шепчет Чонгук едва-едва слышно. Однако долго стоять, прикрыв рот рукой, ему не дают: часть подарка, заливисто, но тонко — совсем по-щенячьи — повизгивая к нему подбегает, маша рыжим хвостом, и совершенно бесстыдно ставит лапки на ткань чистых штанов.       — Что как-то раз ты поделился со мной, что тебе бы хотелось научиться ездить на лошади и ещё — о ком-то заботиться. А то, что ты о собаке мечтаешь, он, видать, сам подглядел, когда шёл к Генриетт и заметил тебя среди своей своры, — с умильным лицом говорит экономка.       Опустив голову, юноша в совершенной прострации поднимает щенка: тот, ничего не стесняясь, лижет его прямо в нос, а затем дёргает мордочкой, позволяя длинным рыжим ушам забавно шлёпать по морде.       — Порода-то! — восклицает тем временем Герман даже с нотками зависти. — Ирландский, мать его, сеттер! Скоро сезон открывается, они наверняка стоят, как дом, а этот отвечаю, что с родословной! Как назовёшь?       — Кого... из?.. — растерявшись, шепчет Чонгук, крепко держа вертлявого сеттера — тому не больше двух месяцев — и переводя взгляд на...       Коня.       Тэхён действительно купил ему жеребца. Большого, рыжего — соврёт, если скажет, что не золотого — и невероятно ухоженного. Именно сейчас его Герман и чистит перед тем, как повести знакомиться с местностью.       — Ну, у коня уже имя, к сожалению, есть, — раздаётся негромкое из-за спины и Чонгук, вздрогнув от неожиданности, всем телом к нему разворачивается.       И незамедлительно получает крепкий, но неглубокий поцелуй в губы — у всех на глазах. Тётушка Сюзи картинно вздыхает, Герман, хмыкнув, возвращается к чистке коня, Тэхён, широко улыбаясь, треплет щенка по маленькой мордочке: тот начинает жевать ему палец, играя.       — Ему девять лет и его зовут Дарлинг. На самом-то деле, я очень намучился, пока тебе его подбирал: чтобы ты ничего не заметил, мне пришлось оставаться в имении, так что, получив рекомендации, я послал мистера Грея. Ему я верю в выборе лошади, как себе самому.       — Ветеринара?.. — Чонгук отличнейше знает, насколько Тэхён печётся о своих лошадях и собаках. И именно факт, что молодой господин отослал одну из важнейших персон аж на Юг, чтобы выбрать подарок, его лишает рассудка. А если бы с Генриетт или Тео что-то случилось? Или с лентяйкой Софи?!       — Именно так, — кивает тем временем граф. — Тебе была нужна спокойная, несложная в управлении лошадь, которая может выручить тебя под седлом. Дарлинг показался мистеру Грею отличным вариантом, пусть он и с яйцами, — тётушка Сюзи опять возмущается, но Тэхён только отмахивается: — Брось, душенька, все мы знаем, что из себя порой представляет любой жеребец. Однако этот совсем как мой Тео и в женщинах не заинтересован от слова совсем.       — Прям как вы двое, — не удерживается экономка от комментария с коварным смешком.       — Нет, других мужиков Тео и Дарлинг не стремятся покрыть, что не скажешь о нас, и в этом наше различие, — совсем не смущается молодой господин, возвращая той бесстыдный укол. Она, ахнув, к Тэхёну было подскакивает, но он, в свою очередь, с лёгкостью уворачивается от веерочка.       Щенок, которого Чонгук прижал к груди неосознанно, начинает заливисто лаять. А граф, потрепав Дарлинга за нос, к нему поворачивается:       — Как назовёшь пса-то?       И Чонгук, глаза опустив, вдруг находит ответ:       — Алмаз.       — Алмаз? — недоуменно нахмурившись, тянет Тэхён. — Почему?       — Потому что так тебя звала твоя мама, — просто отвечает Чонгук. — Мой алмазик. Когда-нибудь этот щенок вырастет в большого красивого пса, и, стоит надеяться, станет своего рода звездой в твоей стае, потому что я буду тщательно им заниматься. Станет алмазом во время наших с тобой прогулок верхом.       По мере того, как он говорит, лицо Тэхёна светлеет и принимает выражение... спорное. Ровно настолько, что Чонгук почти сомневается в выборе клички — однако любовь всей его жизни быстро берёт себя в руки и, улыбнувшись, кивает под всхлипы тётушки Сюзи:       — Запомнил! Мой бог, он запомнил! Если ты, Ким Тэхён, хоть раз тронешь этого мальчика!..       — Я его уже трогал, — бесстыдно сообщает ей молодой господин. — Недовольным он не остался.       — Паршивец! Да как не стыдно — при мне говорить всякие гадости!       — А ты не напрашивайся, — хмыкает граф, вскинув бровь.       — Я отблагодарю тебя как следует позже, — произносит Чонгук в жалкой надежде, что эти слова будут восприняты всеми здесь без толики пошлости. — Сейчас мне нужно пойти поработать, — и, поставив пока что Алмазика на пол, смотрит на собравшихся здесь с невозможной неловкостью.       — Закройте окна и двери, — но забывает, что когда речь идёт об уязвлённой тётушке Сюзи, то лучше ни на что не надеяться.       — Оставим их настежь, чтобы ты видела и слышала всё, — незамедлительно отвечает Тэхён.       Герман начинает очень громко смеяться.       Чонгук, конечно, краснеет в лучших традициях, но улыбки скрыть тоже не в силах. Особенно в тот самый момент, когда молодой господин, никого не стесняясь, подходит вплотную и, переплетя их пальцы на обоих руках, шепчет негромко:       — Не хочешь отправиться со мной на прогулку верхом?       — Мне же работать... — бормочет было Чонгук, однако Тэхён, глаза закатив, отвечает:       — Мой одуванчик, ты главный садовник в этом имении, что означает, что твоё присутствие в саду постоянно не требуется. Или же ты не доверяешь ребятам, которых нанимал сам?       — Я им доверяю! — возмущается юноша, сильно нахмурившись. — Однако я не могу просто бездельничать, пока остальные работают!       — Милый, ты зачастую даже перерабатываешь, — комментирует тётушка Сюзи. — Нам твой помощник на тебя жаловался!       — Джон? На меня? — и Чонгук только и может, что захлопать глазами. — Но почему?..       — Сказал, что ты работаешь столько, что и его работы лишаешь, а он, в свою очередь, себя ощущает паршиво из-за того, что получает деньги за то, что бездельничает!       Тэхён на это брови выразительно вскидывает: мол, видишь, как дела обстоят? И Чонгуку крыть нечем — вздохнув тяжело, он кивает и поднимает руки в сдающемся жесте:       — Хорошо, отдых так отдых.       — Герман, заведи пока Дарлинга, — незамедлительно сообщает Тэхён, всем своим видом демонстрируя глубокое удовлетворение от ответа, которого, наконец-то дождался. — И поседлай мне Теодора. Чонгук поедет на Генриетт. Душенька, — это граф уже сообщает тётушке Сюзи. — Передай, пожалуйста, Генриху, что к моему возвращению я захочу бутылку вина, блюдо нарезанных фруктов и тёплую ванну.       — А как же хорошенький юноша как собеседник? — интересуется та.       — Хорошенький юноша пойдёт проверять, как в саду дела обстоят, — хмурится юноша. — И только потом будет согласен быть собеседником.       — Как скажешь, мой одуванчик, — негромко смеётся Тэхён, наклоняясь и оставляя на его лбу поцелуй.       ...И всё-таки, верховые прогулки с Тэхёном — это то, что было своего рода необходимостью: Чонгук, уже целиком доверяя прекраснейшей леди, что изволит везти его на себе, отдыхает душой, пока они неспешно идут шагом по лесу. Собаки, которых они взяли с собой, бегают рядом: все десять штук, исключая Алмазика, потому что тот ещё пока слишком мал. Ведут себя достаточно тихо: нет громкого лая, который мог бы лишь раздражать, только звуки игривой возни.       Лес на территории графства весьма густой для того, чтобы без сопровождающего в нём можно было бы потеряться, однако там, где сейчас они оба находятся, шанс встретить даже лисицу сводится к минимуму — хоть бы и из-за собак.       — Ты не боишься ехать так близко ко мне? — интересуется юноша: граф едет почти что вплотную, и так как Тео значительно крупнее и выше Генриетт, то удостаивает его удивлённым и заинтересованным взглядом непосредственно сверху:       — А почему я должен бояться?       — У тебя жеребец, а я на кобыле, — поясняет Чонгук. — Не боишься... эксцессов?       — Я уже говорил: Теодору никто не сказал, что он жеребец, — кривит губы молодой господин. — Он абсолютно нормально контактирует с другими кобылами. Про таких жеребцов говорят «не проснулся».       — Но, получается, что он может «проснуться» и стать очень опасным? — уточняет юноша, глядя на Тео. Тот действительно шагает так, будто его ничто не волнует, Тэхён даже выпустил повод, позволяя коню потянуть могучую шею: только чёрные уши торчком демонстрируют, что тот, несмотря на расслабленность, всё вокруг внимательно слушает.       — Теоретически, да, но ему уже одиннадцать лет, так что шанс крайне мал, — похлопав коня, отвечает молодой господин. — Было время, когда я думал отдать его в разведение, потому что у него прекрасная кровь, отличные внешние данные и он ни на что ни разу по здоровью не жаловался. Даже в езде невероятно послушный и исполнительный — проблемы были только лишь при заездке, но я понимаю его возмущение: представь, как на тебя лезет огромный мужик. Тебе бы такое не очень понравилось.       — Думаю, против конкретного, может быть, этим же вечером, я возражать совершенно не буду, — неожиданно произносит Чонгук.       Тэхён аж останавливается, глядя на него во все глаза.       — Уточни?.. — тянет, выглядя крайне сосредоточенным.       — Так почему ты не отдал его в разведение? — Генриетт, повинуясь стадному чувству, постаралась было остановиться, однако всё ещё остаётся бескрайне чуткой на воздействие ног, и посему Чонгуку не стоило огромных трудов демонстративно продолжить прогулку по широкой тропе, делая вид, что он ничего не сказал.       — Потому что он буквально оказался не заинтересованным даже тогда, когда его, как осла, поставили напротив кобылы, которая была совершенно не против, — это граф говорит, послав Тео в рысь, чтобы нагнать своего одуванчика. Всё ещё абсолютно расслабленно и держась пальцами за самый край повода: огромный могучий вороной жеребец, ни на что не отвлекаясь и даже головы в интересе не вскинув, спокойно и широко движется ровно до тех пор, пока не равняется с миниатюрной на фоне него Генриетт. Тогда Тэхён, до этой поры облегчающийся, глубоко садится в седло и конь, повинуясь этой команде, сразу меняет аллюр обратно на шаг.       Теперь Чонгук понимает, почему Герман назвал эту лошадь игрушечной: он и правда оказался огромным плюшевым мишкой, совсем безобидным и ничего не боящимся.       Безобидным настолько, что буквально не понял, что ему нужно делать детей.       — Что ж, теперь я хорошо понимаю, почему ты настолько расслаблен, — юноша кивает в задумчивости. Генриетт, в свою очередь, топает по дороге достаточно бодро, всем по-детски интересуясь — однако, сидя верхом, юноша хорошо ощущает, что то действительно пытливость молодого ума, а вовсе не напряжение: лошадь расслаблена и между попытками урвать листья с кустов наблюдает за весельем собак. Поэтому опасаться ему совершеннейше нечего.       — Нет, конкретно сейчас я слегка напряжён, потому что ты только что сказал мне о том, что хотел бы заняться любовью, — прямо замечает Тэхён. — И с учётом того, что ты относишься к процессу достаточно трепетно, и он у тебя будет первым, мне бы хотелось прояснить этот момент.       Чёрт. Но, впрочем, резонно, как бы его ни смущали разговоры подобного рода, ведь:       — Ну, предположим, мне бы правда хотелось попробовать, но, если быть откровенным, я не совсем представляю, что от меня будет требоваться. Коитус с мужчиной — это ведь не коитус с женщиной, верно? По ряду причин.       — Ты прав абсолютно, — кивает Тэхён, слегка пунцовея щеками, и от внимательных глаз одного пылко влюблённого юноши этот факт не ускользает ни разу. — Но тебе... не нужно задумываться над чем-то подобным. Имею в виду, нет, я не могу запретить тебе думать о сексе со мной, потому что я и сам хочу тебя до безумия, как ты можешь догадываться, но я сейчас говорю об ином. Тебе не нужно задумываться о подготовке к процессу или... о чём-то таком.       Последнее он говорит крайне сконфуженно и неожиданно вдруг глаза отводя. Куда угодно глядит: на уши коня, на собак, на деревья, на чистый от облаков небосклон, но почему-то не на Чонгука.       — Что? Почему? — откуда в его мужчине столько внезапной неловкости? Обычно уверенном, местами даже порой очаровательно наглом, и вдруг робость внезапная? Что послужило причиной?       — Потому что в твой первый раз я хочу принимать, — неожиданно произносит граф прямо, к нему повернувшись и глядя своему одуванчику прямо в лицо. — Да, в процессе я буду тебя всему обучать, да, я буду вести, понятное дело, потому что герои-любовники, которые родились с нужными знаниями и невероятным талантом сделать другому приятно, существуют только в балладах да сказках, однако... — и неожиданно дарит своему робкому мальчику улыбку широкую: — Однако я хочу, чтобы сегодня ты был во мне, мой одуванчик. И я буду готов для тебя, так что не думай об этом. Как бы сказать-то... — задумывается с ноткой веселья. — Возьму всю ответственность.       У Чонгука в горле сохнет мгновенно: только и может, что смотреть на Тэхёна в ответ, рот приоткрыв. Если Генриетт его сейчас понесёт в дальние дали, то он не заметит, честное слово.       А потом вдруг ощущает... укол. Тот самый, который нежно щипает все чувства в груди, провоцируя в глазах определённую резь, а лицо — немного скривиться в момент, когда по щекам срываются первые слёзы.       — Чонгук? — мгновенно встревожившись, Тэхён тянет к нему было руку, но когда вы оба верхом, сделать это весьма тяжело. И это тот самый момент, когда Чонгук даже рад подобным раскладам — обними граф его, прижми к себе, прояви он хоть капелькой больше заботы, юноша бы всенепременно расплакался так, что имел бы все риски стать безутешным.       Потому что он не дурак. Слеп до ужасного в одних вещах, неловок в других, но всё ещё не дурак и хорошо понимает, почему Тэхён решил впервые заняться любовью с ним именно в этой позиции, а не как-то иначе.       — Дело же не совсем в твоих предпочтениях, верно? — шепчет с улыбкой сквозь слёзы. — То есть... то есть, конечно, и в них, но при этом всём ты понимаешь, как для меня пока тяжело принимать отношения подобного рода. Я ведь прав, Тэтэ?       Кивнув, Тэхён расслабляется. А после — садится ровно в седле и посылает Тео вперёд:       — Именно так, мой одуванчик. Я вовсе не сомневаюсь в силе и искренности всех тех эмоций, которые ты можешь испытывать, никогда не волнуйся об этом. Однако было бы глупым с моей стороны даже подумать, что ты, росший при Церкви, а после — дорощенный в доме консервативного Отто Атталь, лишён разного рода стереотипов о том, что есть отношения. Для многих мужеложество — грех из категории смертных, а кто-то относится к этому совершенно нейтрально. Однако всех мужчин, заинтересованных лишь только в женщинах, объединяет одно — и детей они растят в тех же отвратительных рамках.       — Это каких?..       — Что в отношениях между мужчиной с мужчиной или же между женщиной с женщиной кто-то обязательно является женщиной, а кто-то — мужчиной, — спокойно объясняет Тэхён. — Такие люди постоянно говорят всем о том, как мужчина обязан жить или чувствовать, а также не понимают одной простой истины. Знаешь, какой?       — Какой же, Тэтэ?.. — вот сейчас Чонгук себя чувствует глупым. Потому что Тэхён прав до абсолютного: невзирая на всю искренность чувств, на всю ту любовь, которую он к графу испытывает, невзирая на то, как тому радостно видеть его, Чонгука, эмоции, он себя постоянно одёргивает. Даже сейчас, плача у него на глазах, ощущает себя отвратительно: голос пастора, уже полузабытый, но не менее чёткий, звучит в его голове пресловутым «Мужчина не должен».       Мужчина не должен быть слабым.       Мужчина плакать не должен.       Чтобы мужчина ноги раздвинул перед другим мужиком? Так он не мужик получается, а самая настоящая баба!       Мужчина, который кому-то показывает, что ему плохо и больно, тоже таковым впредь называться не может.       И Чонгук в моменте так благодарен Тэхёну за то, что молодой господин понимает все эти вещи и ему вовсе не сложно сделать навстречу пару шагов, но лишь для того, чтобы мягко взять за руку и повести впоследствии в свой удивительный мир, полный доверия, чувств и открытости. В мир, где ты плачешь, когда тебе плохо или же, наоборот, хорошо; в мир, где быть открыто к кому-то привязанным не возбраняется; в мир, где другому важно знать, что ты думаешь и что именно чувствуешь; в мир, где никто не осудит, а примет любым. Просто тобой.       Чонгуку до этого прекрасного мира ещё шагать и шагать: слишком уж сильно впились чужие устои в его глупую голову. Но сейчас, понимая, что из-за Тэхёна и его прекраснейших чувств он готов хоть с обрыва шаг сделать, Чонгук готов к путешествию такого характера, сколько бы времени у него это ни отняло.       Чонгук хочет прийти, наконец-то, к тому, чтобы, Тэхёном каждый день невозможно гордясь, перестать стесняться себя же. И даже не сколько ради одного только Тэхёна он к этому хочет прийти, а ради себя и ради того, чтобы им было уютно состариться вместе.       — В отношениях между мужчинами не может быть женщин, а в отношениях женщины с женщиной нет места мужчине, — просто отвечает Тэхён, задумчиво глядя вперёд на лесную дорогу. — А в отношениях, где люди уважают друг друга и действительно любят без каких-то проблем или же предрассудков, нет места тому, чтобы кто-то над кем-нибудь доминировал — морально, имею в виду, и решал за двоих, ни о чём совершенно не спрашивая. В юности я знавал отношения, где двоих поженили против их воли. Женщину насиловал муж каждую ночь — она никогда не хотела, а он и не спрашивал. Она ужаснейше мучилась, однако терпела — ведь она женщина, она априори слабее мужчины. А кто сказал, что слабее-то? Когда я задал ей этот вопрос, она не смогла дать мне ответа. Но знаешь, в чём была ирония тех отношений?       — Как в насилии можно найти хоть какую-либо иронию? — шепчет Чонгук, забыв напрочь про слёзы и сильно нахмурившись.       — Как потом выяснилось, он приходил к ней каждую ночь по той же причине, но немного обратной. Мол, он же мужчина, он обязан хотеть ту, с кем его поженили, пусть её не хотел и вообще был взаимно влюблён в простую городскую портниху. И просто представь: двое людей столько лет друг друга мучили из-за того, что общество им навязало, как нужно мыслить и что нужно чувствовать.       — И чем же всё кончилось? — мягко интересуется юноша.       — Они развелись, благо, к тому моменту их родители уже отошли в мир иной, — пожимает плечами молодой господин, взглянув на него. — Он уехал в город к той, кого любит, а она осталась и теперь они не муж и жена, а друзья. Вы с ней, к слову, знакомы. Она разрешила мне рассказать тебе эту историю.       — Тётушка Сюзи?! Так вот, почему она так строго допросила Германа, когда тот только-только рассказал нам о Джулии!       — Именно так, — кивает Тэхён. — Сюзанна невероятно сильная женщина, и я очень рад, что сейчас она научилась жить так, как хочется именно ей, а не кому-то ещё. Научилась быть той, кто живёт для себя, в своё удовольствие и только лишь так, как хочется ей, а не тенью себя, потому что таковы правила, мой одуванчик. Вот и с тобой этому тоже будем учиться. День за днём тебе буду рассказывать, что твои эмоции ценны, а ты безупречен. И что ни одно правило нашего социума не стоит того, чтобы ты себя хоронил в предрассудках. Договорились?       Чонгук вот-вот заплачет опять, честное слово. А потому, глядя на ушки всё ещё пылкой ко всему вокруг Генриетт, шепчет негромко:       — Спасибо тебе.       — За что же, сердце моё?       — За то, что пришёл в мою жизнь, господин Ким Тэхён, справедливый, одинокий и честный душой человек.       — Хочу внести коррективы в столь популярную формулировку, — раздаётся с насмешкой.       — Это какие же?       — С твоим появлением справедливый и честный душой человек больше не чувствует себя одиноким.       И, подобрав повод, посылает Теодора в галоп, с собаками по обе стороны от жеребца вперёд уносясь с лихим: «Догоняй!».

***

      — Ты можешь расслабиться, — это то, что Чонгуку сообщают уже на закате, когда он приходит в покои своего господина и застаёт того с бокалом вина у окна.       Тэхён действительно выглядит потрясающе — как и всегда. Однако золотые лучи закатного солнца, что мягко ложатся ему на лицо, невольно возвращают Чонгука к воспоминаниям, сроком годности в несколько месяцев.       В тот самый день, когда они впервые столкнулись в рассветных лучах: Тэхён тогда вышел подышать свежим воздухом, а Чонгук сильно нервничал перед их первой встречей наедине, пусть та и носила официальный характер. В то утро молодой господин показался юноше самым уютным человеком на свете — невыносимо прекрасным и невозможно чарующим. Тот Чонгук, который совершенно не знал, чем по итогу всё обернётся, только и мог, что думать о простом букете из одуванчиков, который граф оставил ему на постели — и только сейчас узнал об истинном смысле своего милого прозвища.

«Потому что ты очарователен в своей простоте и гармонии. Хрупок внешне и мягок, как одуванчик: кажется, что дунь — ты исчезнешь. Но ты упорный и стойкий. Сильнее, чем многие. Сильнее, чем я»

      Он сказал: «Сильнее, чем я». А прямо сейчас Чонгук, глядя на то, как любовь всей его жизни элегантно стоит возле распахнутого настежь окна, позволяя ветру трепать свои тёмные волосы, почему-то стойко уверен в обратном. Кажется, будто Тэхён — источник всех его жизненных сил, и дело вовсе не в месте работы или же тех потрясающих чувствах, что он ему дарит, отнюдь.       Дело в ощущении принадлежности к правильному, которое рядом с ним Чонгук ощущает. Так что молодой господин, открытый, доблестный, честный, совершенно не прав только в одном — Чонгук вовсе не сильный.       А может быть, это он готов идти за Тэхёном в мир новый настолько, что уже позволяет себе стать слабым с ним рядом.       Ах, нет, не слабым, минуточку.       Просто собой.       — Я и не напрягался, — отвечает тем временем честно, продолжая внимательно впитывать чужую эстетику. Тэхён вновь в рубашке, опять же — в расстёгнутой. Совершенно босой, в простых хлопковых брюках, которые снять с него в нужный момент не составит труда. Смотрит на сад из окна, невозможно прекрасный, и что-то явно прикидывает — чуть позже идеей непременно поделится, как происходит всегда, когда он хочет видеть у дома что-нибудь новое. Что-то такое, что Чонгук всегда рад исполнить, конечно же.       Но пока что молчит — а Чонгук, бокал с налитым красным вином взвесив на пальцах на пробу, подходит к нему и кладёт подбородок на плечо своему господину. Сохраняя молчание — той категории, когда говорить, в общем-то, нечего, уютно и без того. То, что граф без стеснения, даже не глядя и совершенно хозяйски обнимает за талию свободной рукой, прижимая к себе, добавляет комфорта. Чонгук нежится в чувствах какое-то время, а после, сделав крупный глоток, прижимается губами к шее чужой.       Без подтекста. Просто поделиться с ним нежностью.       — Спасибо за Дарлинга. И за Алмаза.       — Я правда слегка удивился, узнав, что ты знаешь о моём детском прозвище.       — Тётушка Сюзи рассказала о нём. Ещё в день нашей встречи, когда говорила мне о твоём прошлом.       — Тогда я удивлён, что ты это запомнил, — повернувшись к нему, замечает Тэхён и тоже подносит к губам свой бокал.       — А почему я не должен был? Мне важно всё, что с тобой связано, — честно отвечает Чонгук. — Если ты когда-то захочешь рассказать мне о маме или же... — запинается коротко, — ...или же об отце, я обязательно выслушаю.       — Мне жаль их обоих, — признаётся внезапно Тэхён. — Было время, когда я винил себя в их разладе: мол, если бы мне нравились женщины, если бы я не вступил в связь с графом Ришар, то всё могло бы быть по-другому.       — А потом?       — А потом я повзрослел. И осознал истину: я тот, кто я есть, и меня не изменить. А винить себя за поступки двух взрослых людей — это и вовсе абсурд. Дети, как правило, не могут быть виноваты в ошибках родителей. Я не просил отца отправлять меня к Церкви, как не просил мать его не прощать до самой смерти. Но и их я понимаю — они всё ещё жили именно так, как им диктовала общественность. Особенно папа, — вздохнув, Тэхён только и может, что головой покачать. — В его мире мужчина не смеет прощать того сына, который занимался любовью с его некогда другом. В его мире мужеложцев вообще не прощают. Однако я рад, что перед смертью он заглянул уже в мой мир и кое-что, видимо, понял, — и пожимает плечами. — Или же нет. Этого мне никогда не узнать. Всё, что сейчас в моих силах — это не дать себе и тебе закончить жизнь так, как они оба закончили.       — Мы — не они, — отвечает Чонгук, убирая прядь ему за ухо. — Хотя бы по одной простейшей причине. Хочешь узнать её, Тэтэ?       — Хочу.       — Мы двое мужчин. Природа нашей любви в рамках консервативного общества уже отличается от природы любви твоих мамы и папы. Мы с самых первых друг к другу шагов вышли за эти пределы — хоть потому, что в ином раскладе банально бы не дошли друг до друга. Понимаешь, о чём я?       — Кажется, да, — лицом просияв, отвечает Тэхён, нежно его скулу оглаживая. Улыбнувшись, Чонгук пьёт ещё. — Ты хочешь сказать, что у нас иной путь, потому что у нас другая природа любви?       — И да и нет. Как мне кажется, истоки любой любви всегда одинаковы, но всё зависит от общества. Твои родители закончили так, как закончили, потому что боялись выйти за установки. А мы с тобой изначально были вне их. Так что тебе не стоит бояться подобных раскладов: в конце концов, во-первых, у нас есть их печальный пример, а, во-вторых, потому что, как ты уже и сказал, у нас другой мир. Тебе в нём комфортно?       — Будет комфортнее, если ты будешь в нём держать меня за руку до самой старости, мой одуванчик.       — Я буду, — почему-то Чонгук в этом не сомневается. — Я в скором времени дойду до него обязательно, я тебе обещаю. И я обязательно буду, Тэтэ. Не сомневайся во мне никогда. Договорились?       И видит, как улыбка нежнейшая трогает чужие полные губы перед тем, как Тэхён тихо шепчет:       — Договорились, — и целует пронзительно, нежно. Так, что сердце навылет, так, что ощущения враз схлёстываются в невиданном доселе танце, столь чутком, столь опьяняющем, что лишает рассудка.       Чонгук знает, что этот поцелуй, он особенный. Он — это начало своего рода прелюдии перед главным событием этого вечера, где Тэхён, не разомкнув поцелуя, отставляет на подоконник бокал и ставит рядом чонгуков.       Всё для того, чтобы незамедлительно начать раздевать.       Чонгук хаотичен, у него сердце в груди бьётся неистовой птицей, когда он снимает рубашку с Тэхёна и чувствует, как сдаются все пуговицы его собственной под натиском чужих длинных пальцев. Целует жадно и пылко — так, как никогда не решался до этого, переходит на шею дорожкой лёгких укусов. И, да, слушает выдохи, ловит каждый негромкий стон, что вырывается из самого сердца его прекрасного графа.       Тэхён потрясающий. Весь потрясающий до абсолюта — Чонгук бы его обнимал до конца своей жизни, и, к своему невероятному счастью, осведомлён, что ему позволительно. Совсем, как сейчас позволительно графу сминать пальцами его естество в поцелуе, касаться пальцами всюду и быть несколько дерзким в тех поцелуях, что принуждают к укусу.       Юноша, может быть, громкий, но ему всё равно: касания его господина невероятно приятны, а сегодня же обжигают особенно. Перед внутренним взором — разноцветные искры, и он так подставляется под столь невероятную ласку, что чувствует себя подтаявшим воском свечи.       Тэхён делает шаг — он за ним следует, слегка задыхаясь. Тэхён его прижимает к себе — он поддаётся, позволяет подобное.       Сегодня молодой господин волен делать с ним всё, что угодно, чтобы в дальнейшем мог повторять каждый день вариациями.       — Научи меня... — шепчет Чонгук в поцелуй, когда ощущает голенью кроватную раму.       — Чему, милый?       — Любить тебя не только духовно, но и физически, — просит.       И в этот момент на постели оказывается. Обнажённый уже через мгновение: молодой господин, уперевшись коленями в свою же перину, смотрит на него, совершенно разнеженного, с пару долгих секунд.       А потом произносит с восхищением в голосе:       — Никогда не увижу что-то прекрасней, чем то, что мне позволительно видеть сейчас.       — Я тебя удивлю, — негромко смеётся Чонгук, дыша тяжело. — Но для того, чтобы опровергнуть эти слова, тебе будет достаточно взглянуть на своё отражение.       — Ты не понимаешь... — это Тэхён говорит, склонившись над ним и жарко целуя; прижимаясь всем телом — юноша отчётливо чувствует, как к его бедру прижимается чужая плоть, что налилась кровью. Всё же решается протянуть руку, чтобы сжать её через ткань осторожно и получить награду в виде громкого стона и просьбы: — Мой одуванчик, пожалуйста...       — Что?       — Сделай со мной так ещё раз... — дыша быстро и тяжело просит молодой господин, прижавшись лбом к его лбу и прикрыв свои глаза невозможные. — Пожалуйста...       Чонгук, пальцы расслабив, снова сжимает — Тэхён тихо вскрикивает, а затем снова целует, но так, чтобы спуститься на шею, оттуда — на грудь и широким движением своего языка коснуться соска.       Так остро, влажно, ново и трепетно — юноша вздрагивает, сам тихо всхлипывает, позволяя другому вдоволь играть с собственным телом.       — Невероятно чувствительный, — это молодой господин произносит над головкой его вставшего члена с негромким смешком: Чонгук ощущает касание тёплого воздуха и оно его будоражит. — Я в полном восторге, мой одуванчик.       И накрывает головку губами.       Возможность манёвра у языка куда выше, чем у пальцев или же тела: Чонгук от концентрации неизведанных чувств и жара чужой узкой гортани вскрикивает, кажется, оглушительно громко. В пояснице прогибается сразу же, пальцами хватаясь за простыни — и от такого внимания к конкретным участкам, задушенно ахнув, изливается в чужой умелый рот до позорного быстро.       — Очень чувствительный, — с восторгом шепчет молодой господин, оказываясь прямо над ним и целуя до невероятного долго и глубоко. Чонгук ощущает свой вкус — он мало чем отличается от вкуса Тэхёна.       И ему совсем не брезгливо.       — Просто... я должен признаться, — краснея, он отворачивается, игнорируя немой вопрос на чужом красивом лице.       — Я слушаю?..       — Я... не трогаю себя без тебя, — бормочет юноша едва-едва слышно.       И наградой ему служит долгая пауза. С последующим тихим:       — Совсем?..       — Абсолютно.       — Мой бог, я хочу тебя съесть, я не шучу, — стонет Тэхён, снова касаясь его там, внизу — ещё такого чувствительного, но при этом всё ещё молодого и долго воздерживающегося. Ему нужно не так много времени — и, ощутив, что в паху опять тяжелеет, Чонгук подаётся толчком в чужую ладонь. А после, когда становится достаточно твёрдым, стонет разочарованно, потому что касание враз исчезает.       А молодой господин, позволяя лицезреть себя обнажённым, встаёт с кровати, подходя к небольшому комоду неподалёку от ложа.       — Когда ты раздеться успел?       — Пока ласкал тебя ртом. Если бы ты не жмурился настолько отчаянно, то непременно заметил бы.       — Это укор?       — Это восторг, — сообщает Тэхён, к нему повернувшись с бутылочкой масла в руке. — Его абсолют.       И, вернувшись обратно, щедро льёт его Чонгуку на пах.       — А... подготовка?.. — блеет молодой человек, понимая, что сейчас будет.       — Я же сказал, чтобы ты не думал об этом, разве не так?       — Но...       — Я же сказал, что буду готов, когда ты придёшь ко мне, — широко улыбаясь, отвечают ему. А потом смотрят в глаза: — Я, что, похож на лжеца?       — Ты похож на самого прекрасного мужчину на свете.       — А вот ты лжец, потому что с самым прекрасным мужчиной я сейчас занимаюсь любовью.       Хитрец. Но насколько красивый, когда его бёдра седлает, что все ремарки вылетают у Чонгука из головы за мгновение: обнажённый Тэхён, который, тщательно смазав средний и указательный пальцы, заводит их себе за спину, а после прикрывает глаза с тихим выдохом — это то ли кощунство, то ли искусство. Запретный ход или небесная кара — Чонгук ещё пока не решил. Всё внимание забирают на себя сомкнутые прекрасные веки и губа, слабо закушенная, пока молодой господин себя смазывает.       Для того, чтобы принять его внутрь себя.       Это безумие?       Определённо.       Но не большее, чем ощущение после, когда молодой господин, коротко выдохнув, насаживается на его естество мягко и медленно, давая себе перерывы и позволяя Чонгуку привыкнуть к новым ощущениям так же, как и себе — к полузабытым.       В нём жарко и тесно. А ещё — невозможно приятно, до лёгких покалываний в кончиках пальцев. А когда господин садится на него до конца, то Чонгук не удерживается: слегка приподнявшись, касается пальцами голой груди, что сейчас вздымается быстро и тяжело, и чувствует быстрый ритм сердца.       — Я люблю тебя, — произносит негромко. — Больше, чем всё.       — Больше, чем всё, мой одуванчик, ты должен любить только себя, — с неловким смешком сообщает молодой господин, а после движет тазом на пробу — и, вскрикнув, юноша падает обратно на простыни, всеми силами заставляя себя не толкаться пока что в узость чужую. — Но это не значит, что я не люблю тебя больше, чем всё, — хрипло добавляет Тэхён.       А ответить ему не даёт: начинает движение быстрое и хаотичное — из категории тех, когда пальцами вцепляется в бёдра и позволяет себе громко стонать, слегка откинув назад темноволосую голову и крепко зажмурившись с пронзительно тихим:       — Господи Боже...       Греховно, возможно. Но пикантно не менее — и, коротко вскрикнув, Чонгук навстречу толкается.       Тэхёна не хватает надолго: уже спустя несколько тягучих минут он сжимается вокруг возбуждения юноши особенно сильно, чтобы шумно и бурно излиться себе на живот и, дыша мелко и тяжело, позволить Чонгуку дойти до финала следом за ним — такое выдержать сложно.       Особенно если впервые.       Особенно когда ты не просто влюблён, но и любишь.       ...— Так вот, у меня есть идея, — это Чонгук слышит тогда, когда, будучи абсолютно чистым и невероятно счастливым, лежит на чужой сильной груди и наслаждается мягким касанием пальцев к своей шевелюре. — По поводу сада.       — Какая же? — интересуется, перевернувшись на спину и глядя снизу вверх на чужое лицо. С ноткой хитринки — такой, что становится ясно: она ему не понравится.       — Поле из одуванчиков. Прямо под этими окнами.       Чонгук цепенеет. Проверяет чужую реакцию: уж не шутит ли часом? Но, кажется, действительно нет — абсолютно серьёзен, пусть улыбается.       И потому задаёт встречный аккуратный вопрос:       — Мне с тобой сейчас говорить как с партнёром или как со своим господином?       — А сам-то как думаешь? — хмурится граф, даже перестав его гладить.       — Тогда скажу честно, что если когда-нибудь под этими окнами будет поле из одуванчиков, то у тебя будет мёртвый главный садовник, — и резко садится, разом откинув все нежности. — Ты хоть понимаешь, что представляют собой одуванчики?! Они сорняки! Боже, стой, до меня только дошло, что ты называешь меня сорняком... — добавляет со стоном и жалко под негромкий смех господина. — Так и было задумано? Ты знал, что одуванчик — это сорняк?       — Нет, не знал, — продолжает негромко смеяться Тэхён. — Как по мне, они невероятно очаровательны.       — Это тебе кажется как обывателю. А мне как садовнику необходимо заметить, что когда дует ветер, то их семена заполоняют собой всё абсолютно, — это Чонгук говорит, экспрессивно разводя руки в стороны. — Всё, ты понимаешь?!       — Ты такой красивый, когда говоришь о работе, — замечает Тэхён, протянув руку и пригубив немного вина из бокала, которые перенёс на тумбочку рядом с кроватью. Потом, впрочем, бровь вскинув, заканчивает: — Красивый и буйный. Настоящий фанатик.       — Говорит мне тот человек, который вечно торчит в своём кабинете! — обиженно отвечает Чонгук, ткнув его в голую грудь указательным пальцем.       — Неправда!       — Правда, Тэтэ!       — Неправда!       — Стал бы я врать?!       — Ладно, может быть, — сдаётся молодой господин, покачав головой и всё ещё улыбаясь. — Но я стараюсь быть чаще с тобой.       — Я ценю это, — посерьёзнев мгновенно, говорит ему юноша.       — Верю. И сейчас эта ночь всё ещё наша. Как хочешь её провести?       — Может быть... — задумчиво тянет Чонгук, — ...почитаем?       — Идея отличная, — кивает Тэхён.       — Опять о пиратах?       — Нет, не хочу о пиратах, — отмахивается. — Мне кажется, я прочитал всё о них.       — А о чём тогда хочешь? — мягко интересуется юноша, слегка растерявшись.       И в ответ получает улыбку куда шире, нежнее всех предыдущих:       — Впредь хочу о любви, мой одуванчик. Пускай теперь мне будут завидовать герои любого романа, ведь у них нет тебя.