Клятва

— Клянешься, что не расскажешь, что сохранишь это втайне?

— Клянусь.

— Сердцем?

— Сердцем клянусь.

      И руку к сердцу юный рыцарь Ордо Фавониус приложил, и взаправду клятву свою произносит, в спине резко выпрямляясь. Словно бы от этого его слова звучали убедительнее. Но Кэйа, честно — и без клятвы ему верил. Просто пытался успокоить себя лишний раз, и такой серьезный вид брата, что к каждому его шепоту вкрадчивому прислушивался, глаз своих от взгляда его не отводя, немного, малость самую, успокаивал. И улыбка у Кэйи неуверенная, напуганная даже, а пальцы холодные дрожат мелко. Они в темной комнате с темными секретами, между ними — свеча; время уже не детское, и юноши обязаны были быть в кровати, но не впервой им отцовские наставления нарушать: главное ведь не попасться, а остальное не так уж и важно. Дилюк ещё ближе, чем до этого. Кожей Кэйа его дыхание слабо ощущает, оно обжигает, и хотелось бы за руку с ним взяться, пальцы сплести, чтобы храбрость у старшего позаимствовать, но рвение это он не слушает, не сейчас, ведь… Ведь Кэйа боится, боится спугнуть и чужим для него сделаться, и, как глупо звучать может, — врагом, или ещё кем похуже. И из-за мыслей этих колких юноша отстраняется от него слабо, шумно и резко выдыхая, отчего свеча вздрагивает, вздрагивают их тени, и они сами. Кэйа начал сам, первым, но теперь в нерешительности мнется под взглядом алым, но Дилюк не торопит, не стал бы ни в коем случае, прекрасно понимая, как важен был этот момент. И сквозь смешок несмелый, младший произносит, и кажется, в шутку:       — А не боишься?       Только названный брат её нисколько не оценил, и что было вполне в манере его, хмурил и сводил вместе брови, взглядом прожигая в человеке напротив дыру. Кэйа сдается, руки приподнимая в жесте соответственном. А сердце щемило.       — Ладно-ладно, я понял, молчу. Только не смотри на меня так…       Дилюк за руку берет его прежде, чем тот успевает их спрятать. Приободрить пытается, что у него получается, думает Кэйа, когда пальцы теплом приятным и теперь уже — родным, — окутаны. В этом-то тепле да растаять велик был соблазн, которому, опять же, сбыться было не суждено. Щеки юношеские от мыслей лишних алеют знатно, да и дыхание пакостное сбивается, а сердце стучит о ребра с новою силой, одуматься что-ли, велит… Но он не слушает. «Последняя надежда». Но всё — наперекосяк и наоборот, всё из-за сердца юношеского совсем, что билось в груди с этим рвением юным нещадно при виде него, при касаниях все тех же, а они ведь — подростки совсем. Глупые до безумия, влюбленные, хотя и не должны, совсем не должны. В носу щиплет немного, совсем чуть-чуть, и то от чувств неясных.       Чужую ладонь выпускает. Пальцами, дрожь в которых униматься так и не спешила, своей повязки касается; руку заводя назад зажмурившись крепко-накрепко, стягивает с себя одним движением робким то, что секрет его маленький, по сравнению с другими, скрывало всё это время от всех людей вокруг, ставших ему далеко не чужими. Даже от человека самого близкого, самого родного. Однако, глаза открывать он не спешил, стараясь сомнения последние отбросить как можно дальше, и голову склонив, — уверенность в самом себе стремясь найти хоть какую-либо, — да только первым её Дилюк обнаруживает: на покрасневшей под его пальцами коже щёк; скулах, на подбородке, за который лицо опущенное он приподнимает, и Кэйа чувствует мурашки на спине своей, когда раздается над ухом тихое, понимающее, принимающее его всего и каким угодно:       — Ну же, взгляни на меня.       Губы сжимаются плотнее, мнётся младший, а вопрос немой, но уже не шуточный, голову беспокоил. А не боится ли взаправду? Но, по всей видимости, сам Кэйа страшился куда больше него самого, но не себя, а реакции чужой, отношения, что измениться может в одночасье. В тишине чуткой, склоняется Люк до него и поцелуй ангельский в веко оставляет, там же остается на послевкусие дыхание жаркое. Сбивается вдох. До солоноватого привкуса на губах касается кончиком языка, и повязку из рук он никак не выпустит, будто она оберег какой, талисман или амулет, магическая реликвия. Всё о касаниях этих думая, о нежности до него снизошедшей, а ведь чем старше Дилюк становился, тем меньше её от него было, но тем дороже и трепетнее, ценнее она становилась. Как сейчас. Как и прошлыми ночами редкими, как и в представлениях его смущающих, от которых сердце удар пробирает.       — Хорошо, я… Сейчас.       Голос сиплый. Он вдыхает резко, всей грудью, а всем телом чувствует взгляд на нем сосредоточенный. Наконец — ресницы темные распахиваются, и с глаза правого волосы, скрывающие его раннее, назад заводятся рукою небрежно, и Дилюк замечает сначала и до этого в темноте невидимый нисколько — шрам. Дрогнула свеча, но не от дыхания или ещё чего, дрогнула вслед за ними, за Кэйей и Дилюком, за плечами юношескими, и тонкими. Шрам небольшой, тонкий, достаточно для того, чтобы и вовсе скрыть его повязкой, что Альберих и делал. Но взаправду ли шрам? Отчего-то сеялись семена сомнений. Это первое. Второе, что пробирало вдруг до дрожи, до окоченевших пальцев на кончиках своих внезапно замерзших, до нутра самого, что признавать и не хотелось вовсе, но, теперь, кажется, взгляд к нему был направлен не только Кэйи, не только названного брата, но и самой Бездны. Тысяча и одной звезды, угасающих и уже погасших, и зрачки — кладбище опавших и остывших звёзд, словно кто-то их просто-напросто рассыпал небрежно. Холод от этих бездыханных небесных тел обжигает сильнее огня, почти смертельно завораживая, привораживая к себе, зазывающая, и если зову послушаться и подчиниться, то очень сильно рискуешь оказаться средь них, присоединиться, добровольно обрушить на себя оковы вековые.       К горлу подкатил ком. Нервозный, встревоженный.       К глазам Кэйи — слёзы, свободно и беспрепятственно скатывающиеся по щекам, оставляя после себя поблескивающие дорожки в теплом отсвете их в очередной раз дрогнувшей свечи. И когда Дилюк отворачивается резко, когда ладони его непроизвольно сжимаются, ногтями в кожу впиваясь, Кэйа голову покорно опускает, ругая себя. Снова. Но мгновение это длится недолго, недолго и дорожки влажные на щеках селятся, недолго и на душе раны-лианы от тревог распускаются, ведь внезапно он в объятиях по прежнему теплых оказывается, сжимаемый крепко-крепко, и снова лицо его в руках поистине надежных, а взгляд решительный с его глазами встречается, и не мнется более, не отворачивается. Дилюк поистине уверен, уверенно звучал и его шепот, отвечающий на вопрос между ними все также актуально весящий:       — Мне незачем бояться тебя. Ты это всё ещё ты, всё ещё мой. Так?       Кэйа вынужденно кивнул, но самому ему уверенности слабо хватало, вернее, не доставало вовсе, чтобы что-либо утверждать. Но одно, правда, было ему известно лучше прочего… то, о чем вслух они не всегда предпочитали говорить. То, что и без слов можно было понять: по касанию, взгляду, трепету, сердец ударам сбитых, сильных, громких, чуть ли не в унисон.       — …Так.       За дверью слышны шаги. Всё как обычно, все как раньше. Тухнет свеча в сию же секунду, и оба — в кровать, под одеяло, смешки сдерживая, а после случившегося и неловкость заодно. Щеки жгло, причем — у обоих. Но и десяти минут не пройдет, как оба глаза сомкнут, прижмутся в конце концов друг к другу, усталые, клятвами обрамленные. Только у Кэйи клятва — негласная, немая, но обоим известная, и та — на сердце огнем высечена.

***

       Братья обнажили мечи.       «Вот и наказание за жизнь во лжи» — думал Кэйа, грудью огонь принять уже готовый.       Руку к сердцу бывший рыцарь Ордо Фавониус приложил, одежды ткань до треска сжимая, чувствуя отчетливо, как под ребрами с каждым ударом о них, разбивалось оно, осколками под кожу уходя и боль нестерпимую причиняя. И по воле судьбы лезвия с лязгом скрестились, но самым страшным здесь было то, что даже после признания в предательстве, он все ещё…       …В эту комнату не пробирается свет. Плотно занавешены шторы, по полу разбросаны вещи, откинуты с гневом, страстью, злостью, или же всем сразу. Дверь закрыта, никто из горничных или кого-либо ещё не войдет. Одеяло, как и вся одежда, на полу, смято, брошено в ноги, оказавшись совсем ненужным этой ночью. Подушка на двоих — одна, но и та не досталась никому, чуть вовсе с кровати не сваливаясь, находясь на самом краю. Они здесь — одни, и они здесь — одно, и гармонию эту за закрытыми окнами и дверьми никто не нарушит. Ни прошлое, ни будущее, ни даже настоящее, словно ничего вокруг них и не было вовсе, кроме ночи прошедшей и воспоминаний обрывистых, пьяных, дурманом окутанных, в голове перемешанных. Дилюк просыпается первым. Со вздохом резким и судорожным, дрожью во всем теле сопровождаемым. Пальцы его холодны, как и пота капли по лбу стекающие. В комнате сумрак; на тумбе свеча стоящая ещё ночью иссякла. Могло показаться, что снаружи глубокая ночь, но чувствовалось ему — скоро рассвет придет и в Мондштадт. В темноте, не глядя, он руку находит чужую и пальцы крепко вместе сплетает, успокоение пытаясь в этом жесте найти. Не находит. Тогда в сопение знакомое над ухом вслушивается, — словно вновь юноши они, сбегающие по ночам друг к другу, — и дыхание, кошмаром сбитое, в порядок приводит. Пульс стучит в висках, как молотом по наковальне. Руку его в ответ Кэйа крепче сжимает, кажется, просыпаясь. Ладони уже не отнять, и оставалось только вздохнуть сокрушенно, поражение свое принимая. За нежность излишнюю пойман с поличным…       — Извини, я…       — Тише-тише, не уж-то снова кошмар?       Интересуется Кэйа обеспокоенно, но все ещё с легкостью в голосе привычной, самую малость успокаивающей, да только Люк все равно ответа избегает, как и взгляда пристального с виною и смущением внезапными. Нетрудно во мраке заметить свечение синеватое, словно ветви серебряные и темно-синие, утопающие в темноте бельма и зрачка подобного лунному серебру. Если дотронуться до кожи рядом - повеет холодом. И ведь он сам в ночи, в опьянении чувственном, взглянуть на него просил; сам стянул с него этот, тогда явно лишний элемент. И к себе склоняя, за шею приобнял, чтоб губами коснуться до щек и век, до линии подбородка и на шее дорожку из поцелуев оставить, чтоб по ней же и вернуться, чтоб над ухом шепотом сиплым слова, себе несвойственные, произнести.       — Изумителен.       И затянули его в поцелуй после, да губы сминая с жадностью явной, что до сих пор послевкусие слов этих оба могли ощутить, стоило по губам языком провести. Только для одного оно было сладким, для другого — горьким. Горьким не оттого, что не считал так, не оттого, что жалел о сказанном, или не любил, нет. Отнюдь. Просто… Над ним нависают упрямо, в алое зарево глаз заглядывая с прищуром хитрым. По телу пробегает огонек, как электричества разряд. Неловкую тишину смешок такой же неловкий и неуверенный прерывает.       — Я не кусаюсь, не царапаюсь, в отличие от некоторых, а ты сжимаешься весь. Боишься?       Просто самым глупым здесь было то, что он действительно боялся, но нет, не его, не его тайн и секретов, не взгляда его, до дрожи пробирающего, ни в коем случае. А страшился мыслей собственных. Мыслей, что прошлое мертвое воротили, мыслей, будущего, их будущего, не допускающих. Мыслей о том, что он, о, Архонты, мог ему навредить. Вырвать сердце из груди ребенка самой Бездны, героический долг исполнить, а не позволять себе просыпаться в одной постели с предателем после того, как стонал под ним всю ночь. Его тошнит от себя самого. Он не мог быть ни хорошим братом, ни спасителем и уж тем более не партнером. Из омута мыслей его вытягивают резко.       — Дилюк, — голос непривычно серьезен, взгляд — острее, впивается в него, к себе внимание привлекая. — Ну же. Взглянешь на меня?       Да только вопрос этот был ни к чему: Кэйа все в руки свои снова берёт, в том числе и лицо его — робко, за подбородок, взглядом к себе обращая, и пальцем по нижней губе проводя, сухость её отмечая.       — Ну так, расскажешь, что снилось?       Линию нежную от губы, по подбородку и по шее, до ключиц зацелованных проводит, ладони чужие вспотеть заставляя и из легких вдох резкий выбивая. Кэйа знает все его слабые места, и Дилюк заранее проиграл этой хитрой улыбке и взгляду лисьему. Без шансов.       — Кошмар, — и если это и без того было известно, то следующее Дилюк произнес почти что шепотом, глаза прикрывая. — С тобой. Опять.       В ответ Кэйа руку его находит и поцелуй на тыльной стороне оставляет, не говоря ни слова. Дилюк совести угрызения ощутить успевает, прежде чем услышит над ухом тихое:       — Не хочешь об этом поговорить?       — Не имею ни малейшего желания.       Быстрый кивок; выдох протяжный. Из его личного пространства он ретируется, но рядом все равно остается, но уже неуверенно.       — Могу оставить тебя, если хочешь. А могу остаться подольше, коль не прогонишь.       Глупо было предполагать, что Кэйе тоже не снятся кошмары. Или, быть может, что он не боится, не думает об этом, не молит о прощении ночами, с каждым касанием нежным… Если руку крепче сжать, будет больно. Вместо этого и вместо ответа, молча, не отпуская, Дилюк потянул брата на себя.       — Без тебя Ордо Фавониус станут еще бесполезнее, так что избавь меня от ответственности за это, — помолчав несколько секунд, продолжил совсем тихо, — Останься рядом до рассвета.       Альберих смеется, и от смеха его несколько легче становится. Щекой к плечу припадает, да в объятия цепкие сам заключает, словно успев по теплу истосковаться.       — Ох, неужели мастер Дилюк признал мою полезность?       — Тебе показалось.       Рангвиндр лишь ближе прильнул, все время руку чужую поглаживая нежно.       Совсем скоро первые солнечные лучи предпримут попытки сквозь шторы в помещение проникнуть, и к тому времени Люк уже дремлет чутко, в волосы темно-синие носом зарывшись. И только капитан кавалерии глаз не сомкнул, не сумев дурных мыслей избежать, сердце терзающих подобно проклятию. Впрочем, оно у него и не единственное, но легче, правда, не становилось. Ведь касалось оно их обоих после слов, что высекли они на сердцах когда-то.       Объятия разнимать больно, как и руку отпускать. Губу прикусив, — не простит себе ведь, если потревожит, — на ногах чуть ли не на ватных, с кровати поднимается, подле неё тут же вещи некоторые находя. Последствия опьянения вчерашнего во всей красе ощущается, когда комната перед глазами закружилась… и когда на рубашке одетой наспех и кое-как, он пятно винное замечает, застывая. Он почти ничего не помнил о вчерашнем вечере. Лишь то, что начался он в таверне с бокалом вина под взгляд знакомый и осуждающий явно, а завершился когда стягивал он со старшего одежду верхнюю, под себя на кровати подминая. Удивительно, как Дилюк изначально его, перебравшего самую малость, не выставил за порог Доли ангелов.       Рассвет за окном, тем временем, расцвел, как бутон пылающего цветка. Его ждал город, ждали обязанностей целое множество и ещё больше масок для притворства, и лишь иногда взгляды нежные, в таверне брошенные, и слухи о Полуночном Герое, улыбка от которых сама собой на лице обосновывалась. Как и сейчас, когда смотрел он на лицо спящее и тревогой не обеспокоенное, нежное; на пожар в лучах рассветных на волосах играющий. И перед уходом, приведя себя в наиболее возможный порядок на данный момент, склонился над партнёром напоследок, на макушке губ касание оставляя вместо прощания.

«Люблю.»

      За ним тихо закрывается на дверь. Без скрипа, и из следов пребывания его здесь был лишь беспорядок некоторый, от которого и не останется ничего время спустя. Только бутоны туманных цветов, которые обнаружит Дилюк накануне, напомнят ему самому о тех касаниях при свече, о пальцах, что холод обжег; о взгляде из мрака к нему обращенном. О кошмаре и воспоминании.       «Поклянись, что сердце мое, если, ха, конечно, придется ему быть вне моей грудной клетки, будет только в твоих руках. Хорошо?»       Тогда его изрядно отчитали одним лишь взглядом за шутки и смех не к месту, но Кэйа только так и мог о чем-то… подобном вести хоть какой-то диалог. Помогало приуменьшить проблему в собственных глазах, в чем он непременно нуждался, особенно и тем более — если проблема эта относилась к нему в первую очередь.