Это (не) было игрой

— Какое необычное имя. Уэнсдей. — Давайте без фамильярности. Между ними — огромный дубовый стол и что-то около полутора метров. Уимс неискренне улыбается. Уэнсдей тяжёлым взглядом проходится по чужому раздражающе белому лицу. Но не смотрит на губы. Застывшая артериальная кровь. Неинтересно. — Возьмите расписание факультативов. Расстояние сокращается. Уэнсдей не дышит. Водит глазами по мелким строкам. И уходит, не опускаясь до слов признательности. *** — Я бы хотела съездить с Вами в город, мисс Аддамс. — Восхитительная новость. Жаль, я буду занята. Уэнсдей пронзительно смотрит. Снизу вверх. И небрежно бросает отказ. Берёт стрелу. Тетиву натягивает — неспеша, с деловой театральностью. — Директор, подбросьте яблочко. — Не паясничайте. Уэнсдей глядит искоса, вызывающе. Самолюбивая. Отточенно-механически-славная. Стрела летит точно в центр, пронзает мишень с сокрушительной силой. Уэнсдей довольно моргает. Уимс прямо чувствует это превосходство, эту уверенность. И всё это лишь какой-то расчёт, какой-то нелепый квач. Где у каждого игрока по десять ножей за пазухой. *** — Я хочу увидеть Ваши слёзы. Когда-нибудь. Уэнсдей произносит это прохладно, слегка поджав губы. Но звук вылетает странной, непривычной мелодией, скользит в воздухе и оседает Уимс на волосы — белые-белые и блестящие. — Только после Вашей улыбки. Одна смеётся, другая хмурится. Но никто не хочет проигрывать. *** — Вы мне нравитесь, мисс Аддамс. Уэнсдей недоверчиво смотрит, и в повисшем молчании слышно её поверхностное дыхание. Уимс подходит ближе. Уэнсдей наблюдает. Сорок два сантиметра. Уимс касается плеча — недвижного и тонкого. Уэнсдей хватает её за запястье, с силой сжимает, больно царапает ногтями-пуговицами. — Любому другому я бы уже свернула шею, директор. Они стоят совсем близко. И Уэнсдей чувствует, как бьётся чужое сердце. *** — Шахматы? Занятная вещь. — Я хочу сыграть с Вами, мисс Аддамс. На желание. Уэнсдей опускается в кресло. Вздыхает. Перекидывает через плечи чёрные косы. Смотрит, немного прищурившись. — Ваш азарт заразителен. Начнём. Почти небрежно ведёт пальцами по фигурам. Приценивается будто. Ждёт. Уимс ходит первой. Уэнсдей следит, как белый конь плавно скользит по шахматному полю. Уэнсдей победы не хочет. — Ради чего Вы затеяли это? Она проигрывает. Подставляется. Уимс даже перестаёт точно целиться. — Шах и мат. Спасибо, мисс Аддамс, за самую нечестную игру в моей практике. — Маловата у Вас практика, директор. Уэнсдей поднимается. В её глазах беснуются надменно-мрачные искры. Уимс сжимает в руках чёрного короля. И пытается успокоить дыхание. — Я знаю о Вашем желании. Вам даже не придётся его озвучивать. Уэнсдей говорит уверенно, ровно. Снимает аккуратное платьице, снимает маленькие туфли, снимает чулки, снимает бельё. Распускает свои длинные косы. Снова смотрит, вбок склонив голову. Волосы укрывают плечи и спину. И на бледной коже отпечатываются блики каминного пламени. — Игра продолжается, директор. Уимс целует её. Уэнсдей позволяет. Уэнсдей делает одолжение. И вся она такая запретно неправильная, преступно манкая и внезапно горячая. Ведёт рукой вдоль белой шеи, тянет бегунок вниз по серебристой молнии и касается губами ключиц, живота и груди. Уимс стонет — глубоко, но сдержанно. Уэнсдей самодовольно тянет края губ чуть вверх. И коленями упирается в мягкий-мягкий ковёр. И Уимс цепенеет в мучительно-жадном предвкушении. — Сдаётесь, мисс Аддамс? — Отыгрываюсь. *** — Вы натравили на меня шерифа. Грязный ход, директор. Уэнсдей смахивает чёлку с ресниц. И рвёт-ненавидит-мечет одними глазами. — Только не говорите, что Вы обиделись. Уимс улыбается, и это отдаётся чем-то горьким на языке. Уэнсдей чувствует себя униженной. Злой. Преданной. — И Вы ещё хотите от меня искренности. — Откровенности. Уимс по-прежнему улыбается, и Уэнсдей тошнит от приторной двусмысленности. От ядовитой манерности. От собственной уязвимости. — Вы заигрались, директор. *** Уэнсдей думает, что слёзы — непозволительная роскошь: тратить впустую нельзя. И Уэнсдей не плачет. Моргает часто-часто, глядит в серую ночь и сортирует мысли по темам. Уимс подходит со спины. Уэнсдей уворачивается от ненужных прикосновений. — Во мне будто ударная доза белены. Уйдите. *** — Вы бы могли рассказать мне о Торнхилл, Уэнсдей. — Уже по имени? Между ними недоверие и натянуто-напряженная грусть. И страх. Странный, вязко-туманный страх однажды не увидеть друг друга. Уэнсдей об этом молчит. Подобные сентиментальности душат. Уимс не начинает. К чему бесполезные разговоры о фантомных привязанностях? — Негодный Вы игрок, директор. Жаль, я не поняла этого раньше. Уэнсдей на миг кривится: каждое движение отдаётся ржавым скрежетом во всём теле. Наверное, врала Гуди. Ножевое ранение так просто не вылечить. — И во что мы играли, мисс Аддамс? — В отношения, вероятно. Как думаете, у нас получилось? Уимс стоит у окна, и солнечные лучи опоясывают её силуэт золотым и сияющим. — Обыграть друг друга? — Выйти в ничью. Уимс качает головой. И передергивает плечами. И закуривает — с некоторым промедлением, но со свойственной лёгкостью. — Не знаю, Уэнсдей. Поворачивается, туша сигарету в пепельнице. Подходит. И Уэнсдей, приподнявшись на цыпочки, целует её с бесстрастной будничностью. — Давайте без фамильярности, директор.