Это (не) было игрой

— Надеюсь, мы поладим, Уэнсдей. — Не навязывайтесь. Торнхилл кажется приторной. Уэнсдей проходится по ней придирчивыми зрачками. Карамель. Липкая и дешёвая. — Вы играете в маскарад, мисс Торнхилл. Уэнсдей подходит ближе. Принюхивается. Лаванда. Мята. Славная отдушка. *** — Не хочешь выпить со мной кофе? — Если он будет с ядом. Торнхилл смеётся звонко и мягко. Уэнсдей слушает: есть в этом чистеньком звуке нечто грязное, неправильное. Так не смеются милые, цветочные мордашки. Уэнсдей позволяет себе довольно вздохнуть. Кофе горчит несильно: в нём тростниковый сахар. — Решили подсладить? — Получилось слишком крепко, Уэнсдей. Их разделяет кругленький стол из красного дерева. Волосы Торнхилл переливаются огненным. Ненастоящий цвет. Уэнсдей наблюдает. И без удовольствия пьёт сладкую жижу. — Хотите мне понравиться? — Не совсем. Торнхилл ожидаемо улыбается. И это уже другая улыбка. С примесью чего-то остро-чёрного. Желчь медленно разъедает натянутую маску, и внутри Уэнсдей всё торжествует. Игра началась. *** — Составьте мне компанию, мисс Торнхилл. Я хочу прогуляться. Там как раз собирается дождь. Торнхилл следует за Уэнсдей, говорит много и ни о чём. Замечательный фон для нужных размышлений. В какой-то момент Уэнсдей останавливается, и мелкие прозрачные капли щиплют холодом её щёки. Торнхилл совсем рядом, согревает дыханием чужие волосы и теперь молчит, молчит. Уэнсдей ждёт. Руки пусты, а за спиной — медовая очкастая маска и, возможно, мясницкий нож. Но Торнхилл просто сжимает пальцами её локоть. Слабовато. — Я почти слышу, как Вы соображаете. — Мне хотелось бы больше знать о тебе. Уэнсдей поражается этой наглости. Впрочем, игра есть игра. *** — Ты превосходно фехтуешь. — Подлизываетесь? Уэнсдей опускает саблю, глядит на расплывающийся в закате горизонт и кончиком носа ловит багрово-оранжевое солнце. — Нет, ведь когда-то я фехтовала не хуже тебя. Уэнсдей вновь прислушивается, чувствует, как содрогается воздух после каждого слова. Сабли соприкасаются в безрассудном порыве. Уэнсдей атакует первой. Провоцирует. Отражает удар. И бьёт снова. Торнхилл кружит в полутораметровом радиусе. Не приближается. Не отступает. Движения точны и раскованны. И Уэнсдей думает, что видит хотя бы малый проблеск истины. Игра даёт свои сбои. По крайней мере, Уэнсдей на это надеется. Сабля о саблю. С лязгом. Уэнсдей уклоняется. Отпрыгивает. Возвращает удар. Подаётся резко вправо и вперёд. Торнхилл оказывается на полу. Уэнсдей давит на плечи. Опрокидывает на спину. Смотрит сверху вниз. Упирается ладонями по обе стороны от неестественно рыжих волос. Сдержанно ликует. — Впечатляет. — Бесчестный манёвр, Уэнсдей. Торнхилл улыбается, порывисто дышит и… без этих кошмарных очков. Уэнсдей хмыкает. И чувствует, как чужие пальцы ползут по плечам, как ложатся на затылок, как цепляются за беленький воротник и тянут, тянут, тянут. Уэнсдей опускает голову. Шесть сантиметров. Торнхилл сдаётся и закрывает глаза. Полураскрытые губы. Уэнсдей уступает. Целует спокойно, глубоко. Легко кусает нижнюю губу, языком проходится по верхней. Зубы в зубы. И сознание медленно застилают сизые образы. Проникают в расчётливый, холодный разум. Уэнсдей всё понимает сразу. И целует жёстче, сильнее. Шипит в податливый рот. — Я знаю, что ты видела. — Да, этот низкосортный маскарад не оправдал себя, Лорел. Уэнсдей поднимается, одёргивает себя, собирает мысли в угольно-аккуратную кипу. Руки в кулаки. И так, чтобы обязательно стало больно. *** — Сними пистолет с предохранителя, Лорел, и не позорься. Уэнсдей чувствует, как из очередной раны сочится кровь. Висок разбит, вывихнута ключица. Мир вокруг плывёт, переворачивается и бледнеет. Гейтс подходит к ней вплотную. И они вдвоём оседают на землю пылью, волной чего-то больно-потухшего. Уэнсдей приходит в сознание спустя ровно двадцать четыре часа. И долго, лёжа на неприятно белых больничных простынях, смотрит в потолок — пустой и невзрачный. Одна. *** — Лорел. — Уэнсдей. Зачем ты пришла? — Не знаю. Со мной впервые такое. Лорел подходит ближе — преодолевает расстояние между ними в четыре шага. Останавливается. Волосы, рыжие-рыжие, падают на глаза. Уэнсдей протягивает руку. Касается чужого предплечья, чужого запястья, чужих пальцев. — Ты не убила меня. — Я бы могла сказать причину. Но ты её и так знаешь. Пауза. Непреодолимая и холодная. И только дыхание заполняет в ней какие-то отдельные углы, трещины. Лорел прижимает Уэнсдей к своей бессердечной груди. Ведёт ладонью по лопаткам, позвоночнику, шее, затылку. А потом Уэнсдей уходит. И Лорел знает, что больше она не придёт.