Сорванные цветы в запутанных волосах

Незаметно пнув камешек носком гэта, я покрепче перехватила лакированный зонт и подняла его выше, стараясь укрыть госпожу от безжалостного солнца. Жара стояла неимоверная: пот стекал по вискам и шее, заставляя ткань кимоно неприятно липнуть к лопаткам. Благо, хлопок был темного цвета — на глубоком синем не так заметны пятна, которые наверняка уже расплылись по спине. — Давай переждем в какой-нибудь лапшичной, отобедаем. Поторапливайся, — приказным тоном кинула госпожа Тацука через плечо. Она едва прибавила шагу, но в ее голосе сквозило привычное властное нетерпение. Я лишь тихо вздохнула, лавируя в толпе горожан. Люди, сошедшие с нами с поезда, казались пришибленными этим раскаленным маревом. Куда они все направлялись в такую адскую жару? Смахнув бисеринки пота со лба, я едва не столкнулась с девушкой. Та испуганно мазнула по мне взглядом серых глаз — быстро и прытко, будто воробушек — и тут же отвернулась, когда высокий спутник увлек ее за собой, крепко сжав ее ладонь. Наверное, влюбленная парочка. Ближе к главной улице толпа поредела. Волоча чемодан госпожи в одной руке и удерживая зонт в другой, я молила всех богов о капле дождя. Но сезон сливовых дождей закончился пару дней назад, оставив после себя лишь пыль и раскаленный воздух, который дрожал над мостовой, забиваясь в нос. Мир вокруг казался застывшим в этом зное. Проскрипела мимо телега, запряженная поседевшим ослом; протяжно запели цикады в кронах деревьев — их стрекот казался предвестником чего-то неизбежного. По обе стороны дороги выстроились домики, блестящие чистотой. Свежеоклеенные бумагой сёдзи сияли белизной, а зелень в кадках под окнами выглядела на диво сочной. Соседи словно соревновались друг с другом, стараясь не ударить в грязь лицом и содержа свои владения в идеальном порядке. При этом сами дома явно повидали немало и выстояли под не одним шкволом непогоды. Построенные на старинный манер, с крышами из мелкой дранки, придавленной в нескольких местах камнями, они казались выходцами из тех времен, когда по этим дорогам еще шествовали феодалы со своей свитой. Эпоха была по-настоящему угрюмая и темная — время бесконечных кровавых междоусобиц. Госпожа Тацука свернула с главного проспекта в узкий переулок под защиту выступающих крыш. Я выдохнула с почти нескрываемым облегчением, сложив зонт и давая отдых затекшей руке. Заприметив вывеску, госпожа отодвинула синюю занавеску-норэн и нырнула в густой полумрак харчевни. Внутри пахло едой: кислым ароматом саке, сладковатым жареным бататом и терпкими чайными листьями. Достав из рукава кимоно складной веер, высокая и узловатая, как бамбуковый шест, но по-прежнему грациозная госпожа опустилась за столик. Она принялась ожесточенно обмахиваться, будто пытаясь прогнать накопленный за день жар. Но толку было мало: в тесном зале оказалось еще удушливее, чем на улице. Мое кимоно окончательно прилипло к спине. — Как вы только спасаетесь от такой жары? — почти беспомощно вопросила она у выскочившего из ниоткуда хозяина. — Можно хотя бы открыть окна для проветривания? — Исключено. Тогда тут будет гулять сквозняк и вонь конских отходов с другой стороны улицы, — отрезал плотный мужчина. Слова вылетали из его рта так быстро, будто он повторял эту реплику по десятку раз на дню каждому новоприбывшему. — Немыслимо. И что же прикажете? Помирать от духоты? — в раздражении бросила госпожа. Она недовольно сморщила нос и тряхнула полной высокой прически головой, прогоняя севшую на бровь муху. — Лучше уж так, чем трапезничать, вдыхая разлагающийся смрад, — и глазом не моргнув, отрапортовал хозяин. Он едва заметно склонил голову, скорее из формальности, чем из искреннего извинения. — Что будете заказывать? Поставив тяжелый чемодан на щербатый пол и водрузив рядом сямисэн в чехле, я сняла котомку с плеча и присела за стол. Огляделась с вялым интересом: кроме нас в полумраке не было ни души. Только белая кошка лениво умывалась в тени под прилавком. — А у вас негусто с посетителями, — с долей хитрости заметила Тацука. Она явно закидывала удочку, проверяя реакцию и слегка скосила глаза в мою сторону, ожидая, что я подхвачу подачу. Я промолчала. Госпожа досадно цокнула языком — в ее волосах заискрилась и звякнула подвесками брошь в виде орхидеи, усыпанная поддельными изумрудами. — Принесите гюдон и ячменный чай. Две порции. И не затягивайте. Хозяин выдержал паузу — тяжелую, точно мешок с песком. Затем осклабился, выставляя напоказ неровные зубы, и отправился на кухню. — Рин, ты как всегда безмолвна, точно каменная статуя. Когда-нибудь тебе придется начать мне подыгрывать, — отчитала она меня, поправляя длинный рукав. Ее пальцы, привыкшие держать веер на сцене, нервно забарабанили по коленям, выбивая рваный ритм. — С такой харизмой, как у дохлой рыбы, ты никогда не постигнешь искусство перевоплощения. Ракугока без языка — это просто человек на подушке, Рин. Ты уже купила билеты на поезд до столицы? Он уходит завтра. — Нет. Деньги у вас, госпожа. На что бы я их купила? — устало отозвалась я, глядя в пустоту перед собой. На кухне послышался рокот приглушенных голосов; дробно застучал нож — видать, шинковали зелень и мясо, — а чуть погодя раздалось шипение раскаленного масла. С улицы доносился монотонный шум городка: ленивый лай собак, фырканье невидимых лошадей за углом и пение цикад в кронах деревьев. Скрежет насекомых был негромким, будто стеснительным, но в нем чудился какой-то знак. Мир продолжал вращаться в заведенном порядке. Цикады выводили рулады, летние облака скользили по небу, а лицо госпожи Тацуки оставалось идеальным: ни капли пота, ни единого пятнышка на безупречном слое пудры. После изматывающего дня мои ноги гудели — так исходит волнами сама земля, когда по рельсам вдоль почтового тракта проносится тяжелый паровоз. — Еще нам нужно где-то заночевать. Снимем комнату в придорожной гостинице, — беззаботно продолжала Тацука, пропустив мой ответ про билеты мимо ушей. Она делилась мыслями вслух уже в десятый раз за день. — Думаю, много не сдерут, место не ахти какое востребованное. Видела паутину под потолком? Вот-вот… А завтра, глядишь, уже будем расхаживать по столице. — Можно спросить у хозяина, наверняка он что-то посоветует, — предложила я, смахивая со лба прилипшую прядь волос. — Он? Не смеши меня. Ему только дай повод — вмиг облапошит. Не разбираешься ты в людях, Рин, сколько ни учи, — она принялась поучать меня, аккуратно стирая скопившуюся краску в уголках губ. — Всё такая же доверчивая и при этом замкнутая девчонка. Но ты мне нравишься, почти как дочь. Именно поэтому я так хочу передать тебе всё мастерство нашего ремесла Я скосила на нее глаза и стиснула зубы, подавляя язвительную реплику. Надо же, не разбираюсь в людях… Но вовремя осеклась. Нельзя забывать о роли: сейчас мне полагается быть послушной и кроткой, принимая ее банальные нравоучения, замаскированные под витиеватую мудрость, как неоспоримую истину. Главное — добраться до столицы. С Тацукой этот путь будет самым коротким и, что немаловажно, безопасным. Она — мой билет в один конец, единственная, кто согласился взять меня в ученицы. Со стороны мы, должно быть, казались странным дуэтом: потрепанная временем гейша и ее нерадивая младшая сестрица. Одна из последних сил пытается передать тонкости ремесла, а другая учится спустя рукава, лишь бы соблюсти приличия. Пока наш скромный заказ готовился, в харчевню вошли двое. Синяя занавеска норэн на миг отлетела в сторону, впустив внутрь столб ослепительного света, в котором закружились мириады пылинок, и тут же захлопнулась, возвращая полумрак. Кошка у порога приветственно повела ухом. Парни в причудливой форме расположились за столиком поодаль и принялись негромко переговариваться, поминая какое-то женское имя. Одного из них я узнала — мы сошли с одного поезда. Тогда с ним была сероглазая девушка, но сейчас ее рядом не оказалось. Зато я отчетливо приметила рукоять катаны, вызывающе торчащую из-под полы хаори. Я слегка склонила голову, пытаясь рассмотреть вышитый мон на его спине. Эпоха самураев давно канула в небытие, так кто же они такие? Быть может, наемники на службе у какого-нибудь высокопоставленного чиновника, раз им позволено расхаживать с оружием средь бела дня? Очередная загадка. — Рин, ты снова витаешь в облаках! — голос Тацуки, резкий и требовательный, вырвал меня из наблюдений. Она недовольно скривилась, возвращая мое внимание к себе. — Ты не забыла записи выступлений? А запасной веер? В прошлый раз мне пришлось импровизировать с тем, что под руку попалось. Больше такая халтура не пройдет. — Ничего я не забыла. Все в чемодане, Тацука-сан, не беспокойтесь. Но билеты нужно купить сегодня, пока касса на станции не закрылась, — спокойно ответила я, кожей чувствуя, что внимание парней за соседним столиком теперь приковано к нам. — Знаю, знаю. Вот, возьми, должно хватить. Сбегаешь, как пообедаем, — госпожа извлекла из-за пазухи припрятанный мешочек и, отсчитав монеты, веером рассыпала их по столу. Я едва заметно улыбнулась, забирая деньги. Приятная тяжесть в ладони отозвалась в сердце предвкушением. Эти медяки — не просто плата за проезд, это ключ, который откроет нужную дверь. Все ради обещания, данного давным-давно. Самого важного обещания в моей жизни. Я шла к этому слишком долго, чтобы позволить какой-то случайной преграде сбить меня с пути. Осталось совсем немного: купить билет и завтра оказаться в столице. — Ваш гюдон, — круглолицый хозяин со стуком обрушил на стол подставки с дымящимися мисками. — Весьма щедро с вашей стороны, — колко бросила Тацука, подхватывая бамбуковые палочки и придвигая порцию к себе. Она с наслаждением вдохнула ароматный пар, поднимающийся над жареной говядиной. — Щедрость — добродетель похвальная, но в наших краях ценится иное, — с туманным намеком отозвался мужчина. — Рин, заплати, — велела госпожа, уже вовсю поглощая рис. Сдержав вздох и едва не закатив глаза, я потянулась к монетам, которые только что предназначались для билетов. Неискоренимая привычка Тацуки: строить из себя знатную даму, посетившую крестьян, и брезгливо ждать, пока слуги оплатят ее счета. Хозяин замер в ожидании, прижимисто улыбаясь. Его фигура напоминала перекошенный мешок: левое плечо из-за вечной носки тяжестей задрано выше правого, походка — враскачку, точно у перекатывающегося колоба. Но при всей своей неуклюжести он казался опасно пронырливым. Смахивал на гадливую лису, готовую в любой миг утащить добычу с фермерского двора. Одутловатое лицо лоснилось от жирного блеска, будто его натерли маслом для полировки мебели. Подгнившие зубы и прищуренные под нависшими веками глаза завершали образ существа скользкого и крайне неприятного. — Рин, не переплачивай! — предупредила Тацука, следя за моими руками, точно бдительный сокол. Она бросила это так бесцеремонно, словно мы были в зале одни, и лицо хозяина лавки перекосило от вспышки недовольства. — Кстати, любезный, вы не подскажете, где здесь можно остановиться на ночь? — Как же, как же! Знаю такое место, — отозвался он. Стоило монетам коснуться его мясистой ладони с пальцами, похожими на обрубленную морковь, как он подозрительно приободрился. — Комнату можно получить в нашем храме. Вы ведь не здешние? — Он окинул нас слезящимся взглядом, моментально заприметив и тяжелый чемодан, и припавшую дорожной пылью одежду. — Это не проблема. В эту пору у нас много приезжих. Все стекаются поглядеть на местную знаменитость… А переночевать вы сможете при храме. Там приютят бесплатно. Весьма добрые и отзывчивые люди. — В каком именно храме? — Тацука сразу ухватилась за предложение. Я почти видела, как в ее уме звякнули монеты, которые теперь останутся при ней. — Да вот же, — мужчина наклонился к нам, обдав запахом пота и застарелого жира. Он указал пальцем в узкое оконце под самой крышей. Там, на отшибе, на вершине холма, виднелся неприметный храм, утопающий в буйной зелени. — Там очень приятные служители. Главное — почтить их божество, а они в ответ на вашу благочестивость предоставят кров. В этот миг облака, плывшие по лазури неба, заслонили солнце, бросив тяжелые, колоссальные тени на возвышающееся вдали строение. Я сглотнула недоваренный рис, и он камнем упал на дно желудка. Подниматься на такую кручу не хотелось совершенно. Но кто станет меня спрашивать? Глаза госпожи при упоминании бесплатного ночлега заблестели так ярко, что участь наша была решена. Обмакнув ломтик говядины в имбирный соус, я отправила его в рот, медленно разжевывая жесткое мясо. Цикады снаружи все не унимались, а мухи внутри облепили столешницу с забившейся грязью в зазорах. Сколько ни выколупывай — все равно не вычистишь. От этой грязи, как и от решений Тацуки, невозможно было избавиться, в этом и заключалось несовершенство мира. Оставалось только принять этот фатализм и следовать дальше. — Только передайте им, что вы от меня. Могут оказать еще большее гостеприимство, — почти счастливо протянул хозяин, вытирая руки о засаленный передник. Низко откланявшись, он перешел к столику с парнями. — Что ты об этом думаешь? — стоило ему отойти, полушепотом спохватилась Тацука. — Ничего. Вы уже все решили без меня, — сразу ответила я, даже не поведши бровью. Продолжала закидывать рис в рот и наспех запивать его чаем, но вкуса не чувствовала. Рот словно забился перьевой ватой, не дававшей языку разобрать пищу. Жара ли так действовала или вкус потерялся напрочь? Будем мы спать в гостинице или в храме — не имело значения. Побыстрее бы прилечь на чистые простыни, если такие найдутся, а нет — так и самые обычные сгодятся. Лишь бы остаться в неприступном одиночестве и как следует выспаться. Последние дни выдались совсем без продыху. За соседним столиком разразился смех. Один из парней хохотал, а другой буравил его красноречивым взглядом: мол, заканчивай со своими шутками и досаждающим поведением. Удивительно похожие, точно выкроенные по одному идеальному лекалу. Но прежде чем снова уткнуться в миску, я пересеклась взглядом с тем, чьи волосы были небрежно собраны в хвост. Он доброжелательно кивнул, безмолвно извиняясь за шумного товарища. Мне оставалось только кивнуть в ответ, принимая жест. Простой обмен любезностями между незнакомцами, которых случай столкнул в одном месте. — Я всегда стараюсь поступить как можно лучше, выгадать пользу. Так что сегодня поднимемся на холм, разузнаем про ночлег, — Тацука замолчала, и на ее лице отразилось внезапное смятение. — Как думаешь, какое у них вероисповедание? Надеюсь, моя карма не пострадает, если я отдам почести чужому богу. Белесые капли пота скопились над ее верхней губой, как катышки на шерстяной подкладке кимоно. Боязливая в отношении гнева богов, госпожа страшилась небесной кары. В этом мы были разительно непохожи — две крайности одного целого. Для меня все было просто: чти память предков и старайся не множить зло. А какому богу молиться — выбирай на свое усмотрение, все равно дьявол будет ходить по земле как ни в чем не бывало. Боги же виделись мне всесильными, но бесполезными существами. Сварливые себялюбцы, которые даже между собой не ладят. Вспыхнет ссора — и мир погрузится в еще больший хаос. Если богам не под силу сдвинуть этот жестокий мир с мертвой точки, то кто тогда сможет? Наверное, на моем отрешенном лице отразились какие-то чувства, потому что госпожа вдруг глянула на меня так, будто видела впервые. Она пристально изучала каждую черту, пытаясь разгадать, что за ними скрыто. Но сколько ни рассматривай, суть не углядишь. В этом я преуспела — прятать истинные эмоции под маской невозмутимости. И все же, какой бы прочной ни была эта маска, выстроенная точно стены осадного замка, что-то нет-нет да и просачивалось наружу. — Тацука-сан, боги не станут гневаться на вас за то, что вы ищете укромное место для сна, — проговорила я, прерывая ее пристальное изучение. Я принялась убирать пустые тарелки, кладя палочки поверх. — Правду говоришь, — после недолгой паузы согласилась она, точно прощупывая почву после оползня. — Ложь я предпочитаю лишь в редких, исключительных случаях. — Ложь во благо? — подхватила Тацука. Она усмехнулась так своеобразно, что в этот миг стала похожа на облезлую вешалку для нарядного кимоно. — Знакомо, знакомо. — Вроде того. От лжи не зарекайся — когда придет нужда, воспользуешься. Ложь перевоплощения — птица редкой масти, — поделилась я, не желая откровенничать больше положенного. Склонила голову: — Спасибо за еду, Тацука-сан. Солнце, словно переспелый персик, коснулось верхушек деревьев. Золотистые лучи, проникая сквозь жалюзи, заставили глаза зарябить. В траве пробуждались насекомые, и первые трели сверчков ознаменовали приход вечера. Сумеречная прохлада была уже близко. Храм на отшибе осветился таинственным заревом позолоты, но не стал от этого краше. Напротив, он хищно скалился выбеленными стенами под грузной, насупленной крышей. Свет, стелящийся по нему длинными отблесками, словно поглощался замогильной мрачностью извне. Храм не преломлял лучи — он отбрасывал их прочь за ненадобностью. Мое сердце екнуло и тут же вернулось к привычному ритму. — Злоупотреблять ложью точно не стоит, — поддакнула Тацука. — И мне приходилось обманывать, чего таить. Не хотелось, не планировалось, но уловка спасала. Ты сожалеешь о самой большой лжи в своей жизни? Предвечерние блики обрисовали профиль госпожи, безжалостно выделив обвисшую кожу, опущенный уголок рта и рыжеватые ресницы. В корнях ее аккуратно зачесанных волос отчетливо серебрилась проседь. Снова она лезла не в свое дело, по крупицам выведывая то немногое, чем я была готова делиться. Вертлявая натура — то ли от скуки, то ли от праздного любопытства. — Да. — Расскажешь наставнице? — она подбадривающе подмигнула, смакуя холодный чай. — Полезно делиться, так ты освобождаешься от бремени. — Пока делиться нечем, — не моргнув глазом, призналась я. Я впилась ногтями в край стола так, что костяшки побелели. Заметив недоумение на лице Тацуки, я поспешила добавить: — Ложь еще не свершилась. Ей только предстоит случиться. — Ты снова что-то задумала, Рин? Мне уже стоит бить в колокола? — Совсем нет. Ложная тревога, пожара не будет, — я располагающе улыбнулась, якобы отшучиваясь. — А вот на поезд мы опоздаем, если не купим билеты вовремя. После еды навалилась сонливость, веки потяжелели. Как только я представила, что сейчас нужно ползти на станцию, а потом подниматься к храму с багажом в руках, внутри поднялся стон скрипучей досады. Получив от Тацуки недостающие монеты, я оставила ее дожидаться в харчевне. Отряхнулась, расправила складки кимоно и кивнула на прощание. — Скоро буду. Госпожа ответила чопорным взмахом руки, и я вышла на белый свет. Сухопарый старик, переходивший улицу, вскрикнул и отпрянул, когда черная тень стремительно пронеслась над его головой. Огромный иссиня-черный ворон осел на руке мужчины, вышедшего вслед за мной. Птица расправила и снова сложила крылья; ее широкие перья казались выгоревшими под палящим солнцем. Ворон довольно каркнул и поудобнее перехватил руку Охотника тонкими лапами с острыми когтями. Такими когтями только добычу хватать да орехи расковыривать, чтобы клювом вырвать нутро наружу. — Мешаешься, старый! — высокомерно гаркнул ворон. За это он тут же был наказан щипком за перо. — Ай, больно! — Не распускай клюв, — пригрозил мужчина. Он выразительно приподнял брови и раскрыл ладонь с кусочком сырой рыбы. Птица проглотила лакомство в два счета. — Иначе в следующий раз ничего не получишь. — Не забудь захватить его, Орито! — крикнул его товарищ из глубины харчевни, сделав особое ударение на имени. Названный Орито поднял на меня глаза и ослепительно улыбнулся. Его улыбка была такой заразительной, что мои губы сами дрогнули в ответ, пытаясь изобразить нечто похожее. Но это была лишь слабая, крошечная попытка. — Мы вас испугали, — вежливо заметил он, деликатно одергивая полы хаори, чтобы скрыть рукоять катаны. — Вас? — уточнила я, не сразу поняв, кого он имеет в виду. Монеты в зажатом кулаке уже стали влажными от пота. Мужчина слегка повел подбородком, указывая на перепуганного старика, который расторопно скрывался за углом, напоследок беспощадно затоптав кусты азалии под забором. — Направляетесь на станцию за билетами? — продолжил Орито, поглаживая ворона по грудке. Птица блаженно прикрыла перламутровые глаза-бусинки. — Откуда узнал? Я слышал вас. Не весь разговор, конечно… У меня хороший слух. — Он пару раз коснулся пальцем мочки уха, отвечая на мой немой вопрос. — Я тоже иду в ту сторону. Позволите вас сопроводить? Я пригляделась к нему так, как бедный крестьянин рассматривает свой единственный выстраданный урожай. Черные волосы собраны в хвост, красиво изогнутые брови, правильные черты лица и глубокий взгляд. На безумца он не походил. Одет прилично, если не считать странной формы и оружия. Настоящий самурай из прошлых эпох, явившийся по долгу службы. Возможно, наемник, возможно — кто-то еще. Спрашивать напрямую было бы бестактно. — Если нам по пути, я с благодарностью приму ваше предложение, — ответила я, для вида немного смутившись под его пристальным взором. То, как я изучала его, он проделывал со мной — вместе со своим вороном. Цепко, щепетильно, утаивая нескромный интерес за маской доброжелательности. Я назвала ему свое имя, он представился в ответ. Солнце клонилось к закату. Кружевные облака сбивались на горизонте в плотную горсть, и небесная синева становилась все глубже. Бесчисленные цикады в кронах сосен скрежетали из последних сил — будто выжимали из отведенного им короткого срока самое важное. Меня снова одолело предчувствие дурного знамения, которое невозможно было ни истолковать, ни избежать. Оно просто возникло внутри и не желало исчезать. — Не примите за наглость мое любопытство, но я не могу не заметить… — Орито развеял тишину, бесшумно ступая рядом. — Обычно мой друг выкладывает все как на духу, не стесняясь в выражениях. Я же стараюсь так не делать без крайней нужды. — Не приму, поверьте, — заверила я, бросая на него украдкой заинтересованный взгляд. Ползучие тени крыш затапливали улицу, под навесами сгущался мрак. Некоторые несущие столбы покосились и прогнили у основания. Мы шли вдвоем по узкому переулку, и казалось, будто мы без разрешения заглядываем в самую глубь чужих домов, посягая на что-то личное — на сумеречное уныние, веками погребенное под зноем и дряхлостью. Из двориков доносилась вечерняя суматоха, где-то глухо бряцала цепь колодца. — Вы не испугались ворона. Даже не вздрогнули, когда он пролетел у самого лица, — уважительно начал мужчина. — Нечасто встретишь таких… подготовленных людей. — Разве? Реакция у каждого своя, и я не исключение. Птица не нападет, если не разорять ее гнездо, да и такая агрессия присуща иным видам. Ворон ведь очень умный, правда? Я остановилась и протянула руку, осторожно поглаживая то самое место на грудке, которого недавно касался Орито. Из ярко освещенного закатом особняка неподалеку донесся девичий смех. Ворон довольно заклокотал от ласки, вытягивая шею, и два этих звука — птичий клекот и девичий смех — слились воедино. Орито неотрывно наблюдал за мной. Он расправил плечи, становясь словно шире и больше — так павлин распускает хвост, желая привлечь внимание. — Ворон — удивительная птица, — поддакнул он. — И его совершенно незачем бояться, — добавила я, улыбнувшись краем губ. — Незачем, незачем! — несуразно прокаркал ворон, распугивая редких прохожих, которые подозрительно покосились на нас. — Бояться нужно только демонов! Моя рука замерла в воздухе. Легкие сковал спазм, не давая выдохнуть. Глаз ворона скрылся за тонким черным веком и снова заблестел зеркальной точкой посреди переливающегося оперения — завораживающая игра черного. Птица определенно на что-то смотрела. На то, чего здесь не было. Бесстрастный, загадочный взгляд, каким животное всматривается в человека. Что он видел? Миры людей и зверей разнились, как небо и земля; их глаза способны различать то, что скрыто от нас. Между нами повисло молчание. Жизнерадостно щебетали птицы, полоумные цикады галдели вовсю, а внезапно окрепший ветер зашумел в кронах, вторя этому гвалту. Свободный ветер невозврата. — Давай, лети! — Подкинув руку вверх, Орито согнал птицу под недовольное карканье. Выдержав увесистую паузу, пронизанную неловкостью, он заговорил — с виноватым выражением и морщинкой меж бровей. Она совсем не портила его лицо, а напротив, добавляла ему мужественности. — Он бывает чрезмерно болтлив. Вечно пытается всех распугать или надоумить. Стараюсь не появляться с ним на людях, но сегодня... Мы пришли. Вам нужно купить билет, а мне — проводить вас. Завтра мы отправимся на одном поезде. Вы уже нашли, где переночевать? — Да, мы остановимся в том храме, — я указала на возвышающийся холм, окрашенный закатом. Солнце садилось, тени удлинялись, и храм словно увеличивался в размерах, зазывая паломников в свою тихую обитель. — Но сначала нужно до него добраться. Так высоко он обосновался... Наверное, чем выше к небу, тем ближе к богам. — Тем дальше от бренной земли, — подсказал он. Орито замер у ворот с орнаментом глицинии, не спеша заходить внутрь. Удивительно ровное, выдержанное дыхание мужчины коснулось моей щеки, когда я нечаянно встала чуть ближе, почти касаясь плечом его рукава. От него пахло закаленной сталью и свежим водопадом. Почему рядом с ним рождались такие странные сравнения? — И подальше от демонов? — ляпнула я, припомнив слова ворона, и тут же пожалела о своей легкомысленности. Приветливое лицо Орито мигом ожесточилось, став непроницаемым и серьезным. Я сказала то, чего не следовало. — До встречи... как-нибудь и где-нибудь, — бросила я, обрывая разговор и направляясь за долгожданным билетом в один конец.