Сорванные цветы в запутанных волосах

Под ногами сминалась полевица, густо разросшаяся по краям тропы. Вокруг стоял старый лес, обступая нас непроходимой стеной. В просветах между ветвями еще виднелась деревушка, оставленная далеко позади. Ее многочисленные крыши сверкали темными обелисками в малиновой дымке заката. Приближался вечер, а за ним, наступая на пятки, следовал покров непроглядной ночи. Дыхание становилось более тяжелым, руки ныли от веса поклажи. Госпожа Тацука шла следом; крутой подъем давался ей нелегко в силу возраста. Она то и дело останавливалась, незаметно хватаясь за бок, и поднимала взгляд к темнеющему небу, словно безмолвно просила небеса поскорее закончить это изматывающее восхождение. — Рин, напомни… зачем мы туда идем? — взмолилась она, обращаясь в пустоту, хотя прекрасно знала ответ. — За бесплатным ночлегом, — ответила я, вырывая ответ у этой самой пустоты и надеясь придать госпоже сил двигаться дальше. Она не нашлась что сказать — да и нечего было. Отдышавшись и вытерев пот со лба, Тацука заприметила внизу что-то занимательное. Вечерняя прохлада никак не хотела опускаться. Ветерок играл в зеленой гуще, но кожи по-прежнему касался лишь раскаленный зной. Зато с востока наползало нагромождение бурых туч. После такой дневной жары наконец собирался пролиться дождь. Судя по черной окантовке — свирепый ливень. Билеты, купленные на станции, приятно оттягивали карман. Главное — не намочить их в грозу. — Оказывается, сегодня Бон, — остановившись на краю обрыва, Тацука высматривала слабые огоньки на дне низины. Отодвинув побег плюща, я последовала ее примеру и взглянула вниз. — Наверное, здесь его отмечают дольше, чем у нас, — предположила я, сдувая ползучего паука со своего носа. Тончайшая паутина задергалась, и крохотный охотник замер вместе со своей добычей, накопленной за день. В деревне внизу и вправду зажглись бамбуковые факелы, похожие на гигантские свечи посреди сгущающихся сумерек. То тут, то там вспыхивали новые знаки. Пламя мягко покачивалось, зазывая заблудшие души к родному порогу. Целых три дня люди будут чтить древний обычай. Я хорошо помнила, как в детстве дедушка сооружал такой факел, вплетая в пучок сосновый корень и стебли конопли. Мы дожидались вечера, когда соберется вся семья, и он поджигал священный огонь. Вокруг зажигались сотни таких же, и наша деревня тонула в этих огненных якорях. Пылающие шесты — послание мертвым о том, что их помнят. В наступившей тишине мерцание этих огней казалось чем-то личным и нежным. Затуманенные воспоминания всколыхнули в груди тянущую тоску, возвращая в дни давно минувшего прошлого. Вдали послышались первые раскаты грома. — Время не ждет, Рин! Успеть бы добраться до ливня. Долго нам еще плестись? — цокнула языком госпожа. Она зашагала бодрее, будто усталость вдруг бесследно исчезла. — Сегодня мы определенно заночуем в храме, и точка. Довольный голос госпожи удалялся, тонкая высокая фигура таяла среди бесконечных сосновых стволов. Подниматься налегке куда приятнее, чем тащить поклажу. Она уже предвкушала отдых. Окинув взглядом селение, я попыталась отыскать ту самую харчевню, узкую улочку, по которой шла с Орито, и дом, где он остановился. Кажется, на его дверях был вырезан орнамент глицинии. Небесное дерево, оберегающее от напастей и злых духов… А может, просто фамильный герб и ничего более. Странные мысли лезут в голову, стоит солнцу скрыться за хребтом. Ночи боятся все — от мала до велика. Страшные истории, которые шепотом пересказывали детям, чтобы те не гуляли допоздна — сколько раз мне приходилось их слушать, не счесть. Я сглотнула, во рту до сих пор стоял привкус наспех приготовленной еды. Горло отозвалось натужным спазмом. Во влажном воздухе разливалась тревога. Между лопатками просочился пот, и льняная ткань кимоно снова прилипла к спине. Весь день меня не отпускало предчувствие — настойчивое, требующее внимания. Но на что именно мне стоило смотреть? В преддверии грозы ветер раскачивал кроны старых деревьев, рассеивая следы застывшего времени. В траве надрывались цикады, а со стороны невидимого пруда донеслось громкое кваканье. Лягушки радовались дождю, идущему на смену удушливой жаре. Нечто неотвратимо кралось следом, насмешливо дыша в спину. Я беспомощно оглянулась, надеясь отыскать ответ и одновременно страшась встретиться с неким нечто лицом к лицу. Но тропа, по которой мы поднялись, пустовала, утопая в густых тенях. Никого. Я тряхнула головой, пытаясь избавиться от навязчивых странностей этого дня. От мыслей, что не давали покоя вот уже несколько лет. — Рин! — обеспокоенно позвала госпожа Тацука. Она была уже далеко впереди, почти у самого гребня холма. — Ты где?.. — Иду, — тихо передразнила я ее себе под нос. Единственными свидетелями этого дерзкого поступка стали ночные насекомые, копошившиеся в запутанной траве. Крутой склон, по которому мы карабкались добрую половину вечера, окрасился алым. Над головой пронеслась летучая мышь, оглашая лес звуками ночной охоты. А чуть выше, в кружеве сосновой листвы, неподвижно замер ворон. Внезапное появление птицы насторожило. Я наклонила голову вбок, и птица в точности повторила движение. Какая смышленая. — Следишь за мной? — сощурилась я, пытаясь допытаться до молчаливого истукана на ветке. Неужели ворон Орито последовал за мной? Глаза птицы снова всматривались во что-то с пугающим вниманием. Так филин высматривает добычу в густой траве. Он видел то, чего здесь не было. Перехватив поудобнее чемодан и футляр с сямисэном, я двинулась дальше, заставив себя больше не озираться. Птица с пронзительным криком вспорхнула в небо, где уже загорелась первая звезда. С новой силой зашумели кроны, притягивая тяжелые пласты туч с востока. Свист ветра взбаламутил и без того неспокойный лес. В этом звуке слышалось что-то в корне неправильное. Ветер принес с собой чужие запахи и многоголосие — неразборчивый шепот невидимых девушек. Я замерла. Пальцы так сильно сжали ремень чемодана, что кожа под ним болезненно натянулась, но руки все равно дрожали как ненормальные. — Сестрица!.. Ледяной порыв замогильного ветра волчком пронесся вокруг и прошил меня насквозь, едва не приподняв над землей. Пальцы сами собой разжались, вещи с грохотом посыпались на тропу. Подол кимоно неприлично задрался, кожу головы оттянули растрепавшиеся волосы. Прядка взлетела и застыла на щеке. Спотыкаясь на заплетающихся ногах, я плюхнулась на траву, раззявив рот. Бесплотная фигура, парившая в воздухе, разлетелась на крошечные клочки. Маленький смерч, возникший из ниоткуда, унесся в неизвестность, напоследок сорвав лепестки и запутав их в моих волосах. Вихрь растворился в лиловом полумраке, точно в тихих водах, оставив меня наедине с неподдельным ужасом. Потребовалось время, чтобы прийти в себя и подняться на одеревенелые ноги. Отряхнуться, собрать вещи, привести себя в надлежащий вид. Я знала, кому принадлежал этот голос, знала, как выглядела его обладательница. Но ей было не место и не время находиться здесь. — Прости! Прости, я не могу сейчас тебе помочь! Подожди еще немного! — слова искренней мольбы сорвались с губ вдогонку вихрю, но были ли они услышаны — не узнать. — Моя клятва в силе! Я сложила руки в молитвенном жесте и на миг закрыла глаза. Некоторые беспокойные души никогда не спят. В этом больше нет необходимости — так всегда поговаривал дедушка, глядя на факел, испускающий в ночь снопы искр. Мириады крошечных частичек гасли в вышине, так и не обретя крыльев. Пляшущий свет накладывал на его лицо затейливые тени, прячась в глубоких морщинах и посаженных впадинах глаз. Строгий он был, дедушка. Всегда держал под рукой ивовую лозу — гибкую и хлесткую. Она рассекала воздух так быстро, что невозможно было уследить, точно падающая звезда. Обычно он загонял ею отбившихся от стада коз, но случалось, замахивался и на меня, когда я слишком баловалась. Я плакала и злилась. Кожа на спине до сих пор хранила отпечатки той старой боли. Иногда, особенно в непогоду, они давали о себе знать тянущим нытьем. Сегодня определенно был день воспоминаний. Тех самых, которым надлежало и дальше пребывать в забвении. Подавив тревогу и заталкивая видения прошлого в самый пыльный уголок души, я горько усмехнулась. А затем стремглав нагнала госпожу Тацуку, впервые за долгое время радуясь ее присутствию, разбавлявшему мое незавидное одиночество. Чащоба наконец расступилась. Миновав поросший мхом валун, мы очутились у подножия древней каменной лестницы. — Ну что, пойдем? — неуверенно начала Тацука. Она не спешила подниматься первой, охотно уступая эту участь мне. Лестница сандо убегала в высокую даль. Резные каменные фонари по бокам давно почернели и явно не использовались по назначению. Первые врата тории грозно взирали на нас сверху вниз. Звенел прозрачный колокольный перелив, похожий на удар в гонг, резонирующий еще долгое время после того, как по нему ударили. В кронах гигантских дзелькв снова прошелестел рокот девичьих голосов. Тихо-тихо. Мелодичная мистерия, скользящая по самым верхушкам. Казалось, мертвые девушки о чем-то упорно предупреждали. Или это было лишь эхо приближающейся грозы? — Вы слышите их? — спросила я и тут же прикусила язык. Не хватало еще косых взглядов госпожи — она и так могла счесть меня чересчур суеверной или не в меру впечатлительной. — Кого? — недоуменно отозвалась она, вздернув брови. Тацука переступала с ноги на ногу. Мое состояние оказалось заразительным, и ей явно было не по себе. — Не пугай меня, Рин. Когда ты так смотришь, мне до ужаса хочется обернуться. Как быстро она менялась, стоило призраку опасности коснуться ее мыслей о бесплатном ночлеге. Я отрицательно мотнула головой — мол, померещилось. С неба упали первые тяжелые капли, и все посторонние звуки исчезли, сменившись ритмичным барабанным гулом дождя. Отбросив сомнения, я начала подниматься, точно первопроходец, ведущий за собой трусливых последователей. Если верить хозяину харчевни, этот храм славился паломниками — так почему же от него так разило отчужденностью? Интуиция приказывала бросить все и бежать прочь без оглядки, но я заставила этот голос замолкнуть. — Рин, ты испачкала кимоно, — с тяжелым вздохом заметила женщина. — А... да. Споткнулась о корень и упала. Спасибо, — быстро ответила я, пытаясь свободной рукой оттереть подол от прилипшей листвы и грязи. — Ты упала? А вещи?! — Тацука мгновенно засуетилась, с пристрастием оглядывая чемодан и футляр. — Вроде целое. Как ты умудрилась-то? Дождь уже порядком намочил мои волосы, вода стекала на плечи холодными струйками. Дыхание Тацуки за спиной становилось более прерывистым, а шаги — тяжелыми. Скрип гэта по скользким крутым ступеням отдавался гулким эхом. Нам только и оставалось, что кувыркнуться вниз с этой верхотуры. Оставив вопрос без ответа, я ускорила шаг. В этот миг над самыми сводами деревьев — а может, в моей голове, где вдруг стало совсем пусто, — небо разверзлось от грома и озарилось вспышкой молнии. Боги затеяли свою игру. — Какая-то напасть, — пробурчала Тацука, озвучив мои мысли. Издав неразборчивый писк кошки, попавшая под ледяную струю, госпожа прикрылась зонтиком и первой ворвалась через внушительные глинобитные врата во внутренний дворик. Она заспешила по вымощенным плитам к главному святилищу, не забывая на ходу кланяться и беззвучно шевелить губами, читая короткую сутру. Огороженный стеной двор выглядел одичавшим. Ни души вокруг, ни единого зверя. Рядом высилась звонница с молчаливым колоколом, по которому, верно, не били со времен последнего сёгуна. Зато дождь нещадно отбивал свой ритм, возмещая упущенное за годы тишины. Чуть поодаль, под сенью камфорного лавра, замерла внушительная статуя Будды в позе дзадзэн. Позеленевшая от влажности медь наполовину скрылась под плющом. Каменное лицо отражалось в пруду, чья поверхность сейчас дрожала от мелкой ряби. Гладкий овал лица и раскосые щели незрячих глаз всматривались в небытие — или внутрь себя, но определенно во что-то за пределами этой реальности. Прекрасные лотосы и кувшинки покачивались в тесном просторе воды. Казалось, и Будда, и цветы уже достигли высшего состояния. Они созерцали друг друга в обоюдной гармонии. Им было хорошо в этом обособленном мирке, в блаженной нирване, лишенной забот и пороков. На восточной стороне возвышался храм на столбах, будто парящий в невесомости. Это было изящное здание, напоминающее трехъярусную пагоду. Живописная резьба на коньках, декоративные детали и росписи — все было выполнено с поразительным совершенством. Зодчие постарались на славу. Именно эти остроконечные шпили и двускатную крышу я видела из окна харчевни. — Рин! — позвала Тацука, вырывая меня из оцепенения. Она нетерпеливо махнула рукой, зазывая под широкие свесы крыши на открытую галерею нижнего яруса. Рядом с ней стоял человек в рясе — служка храма. Они о чем-то вполголоса беседовали. Значит, храм не одичал, здесь кто-то жил. Шурша галькой, я торопливо бежала от вездесущего дождя под навес, промокшая и продрогшая до костей. Но чем ближе я подходила, тем выше казались своды, тем ничтожнее я чувствовала себя на их фоне. Храм словно вставал на дыбки, нависая надо мной огромной нерушимой стеной. Чутье крепло, нашептывая немаловажную истину. Мне не хотелось здесь находиться. Совсем. Напротив — некая сила отталкивала, отбрасывала меня прочь. Внутренний импульс был настолько мощным, что противиться ему казалось невозможным. Я не понимала, с чем это связано, но не могла сделать ни шагу вперед. Я замедлилась и замерла, подставляя лицо небесным слезам, а затем попятилась. Крупные капли с грохотом разбивались о камни. Под ногами уже вовсю чавкала грязь, растекались лужи. Тацука в замешательстве оглянулась, снова окликая меня. Служитель храма подозрительно прищурился, тоже обратив внимание на странное поведение гостьи, совсем не свойственное паломникам. Неожиданно все во мне и вокруг замерло. Я была уже не здесь — я снова провалилась в прошлое. Когда я была маленькой, я часто бегала к заброшенной часовенке на окраине леса. Она стояла там одна-одинешенька. Ставни и балки давно прогнили, стропила надломились, и крыша рухнула внутрь. Пропитанная влагой древесина проросла пучками мха — маленькими зелеными островками в сером море тлена. Это тоскливое место славилось пением одинокой кукушки. Говорили, что это заблудшая душа, не нашедшая покоя. Когда-то за храмом ухаживали, но время превратило его в руины. Окна почернели, и я заглядывала в них украдкой, поднявшись на цыпочки. Смотрела на извороченную тушку погибшего животного — не хватало только длинной палки, чтобы потыкать в вывалившиеся, скользкие кишки. Внутри хибары царила темень и повсюду белели горки птичьего помета. Но более всего меня притягивала тотемная фигура на пьедестале — то ли маленькое божество, то ли священный ками. Вокруг глиняного истукана застыло месиво из расплавленного воска. Он стоял там, в плену холода и снега, подвластный стихиям. Такой же живой — или такой же мертвый, как и все вокруг. Но страшнее всего были дыры вместо глаз. Они провалились вглубь черепа, точно два бездонных колодца, в которые можно только упасть, но откуда нет возврата. Обычная статуя, но ее взгляд неотрывно смотрел в самую душу, проникая под кожу, до белых костей, до последней капли крови. Истукан следил за мной, недвижимый и молчаливый. Хотелось встряхнуться, сбросить это омерзительное прикосновение, но иная сила — манящая и необъяснимая — затягивала все глубже. Она шептала где-то на кромке сознания. Не отрывай глаз... смотри и увидишь. Поймешь. Чужое внушение не поддавалось детской воле. И я послушно смотрела, а меня рассматривали в ответ. Позже я сожгла тот храм. С темным наслаждением я наблюдала, как дерево трещит и разлагается в пожирающем пламени. Искры взметались ввысь, все выше и выше, пачкая копотью небесную синь, но тут же гасли. Уничтожающая сила тысяч огненных мотыльков. Жар опалял мои щеки, но я упорно стояла и истязала себя этим зноем. Сжигала в нем вину. Впитывала ее в себя, переплавляя в силу отмщения. Высекала в памяти и на теле новые шрамы. Во мне всегда пряталась тяга к разрушению. Видение было настолько ярким и настоящим, что казалось — протяни руку и коснешься углей. Несмотря на дождь, на лбу выступила испарина, а из груди рвался крик. Голова закружилась, мир резко утратил краски, словно кто-то смазал рукой невысохший холст. Я хотела спрятаться. Исчезнуть. Забыть навсегда. Хотелось домой, в самое безопасное место. Но и домой не могла вернуться, потому что путь туда приведет назад, к прошлому, а я наоборот — убегала от него. Что сожженная часовня из детства, что этот буддийский храм — оба вызывали одинаковое отторжение, необъяснимое неприятие. Они поднимали на поверхность то самое воспоминание — страшное событие, преследующее меня годами. От него не было спасения. Говорят, боль приносит благо, а мука — освобождение. Ложь. После них не остается ничего, кроме выжженной пустоты и бессилия, когда понимаешь, что над твоей душой надругались. Но я запятнала себя сама, без чужой помощи. Поможет только искупление. Искупить вину как можно скорее... Мне нужно... — Рин, что с тобой? — голос Тацуки доносился словно из-под толщи льда и воды. — Идем скорее, не стой под дождем, заболеешь! Да у тебя жар! Ты вся горишь. Я встретилась взглядом с госпожой и могла поклясться, что увидела в ее зрачках собственное отражение. Бледное подобие лица, застывшее, как маска из театра Но. Прохладные пальцы коснулись моего лба, отбрасывая мокрые пряди. Тацука заботливо прижала меня к себе, увлекая в храм, к которому я не хотела приближаться — но приближалась. Я не помнила, как поднялась и очутилась внутри. Не помнила, как миновала первый церемониальный зал, где на алтаре лежали лепестки лотосов, трепетавшие в отблесках многочисленных свечей. Не помнила, как прошла мимо чаши для омовения и курильниц, из которых томными кольцами вился ладан. Я не слышала ни тонкого голоса Тацуки, без умолку щебетавшей о причиненных неудобствах, ни кроткого голоса служителя. Тот шел впереди, заверяя нас, что не стоит переживать по пустякам. Храмы для того и созданы, чтобы давать кров заблудшим — так он доверительно шептал. И как было не поверить?.. Он слегка поворачивал голову и кивал в такт своим словам, ведя нас через веранды и смежные комнаты. Сморщенная половинка его лица — глуповатого, крестьянского, похожего на сухую хурму — внезапно уступала место безмятежному спокойствию буддийского мудреца. И наоборот. Этот переход был мгновенным и почти незаметным. Кто знал, сколько тайн хранила обритая голова этого щуплого человечка? Мой прояснившийся взор зацепился за подол его серой рясы, которая волочилась по полу лишней мешковиной, точно крысиный хвост. Ряса была абсолютно чистой. И в коридоре, несмотря на поскрипывающие половицы, и в комнатах на втором ярусе, куда мы поднялись, царил безупречный порядок. Ни ворсинки, ни пятнышка — все вымыто так, что комар носа не подточит. Здесь властвовала чистота. И мертвая тишина, которую нарушал лишь дождь, набиравший силу и хлеставший по крыше сплошным водопадом. — Давай его сюда, вот так, — Тацука забрала из моих судорожно сжатых рук чемодан с сямисэном и поставила его у свернутых футонов. Нам выделили крошечную комнатку в пять татами. — Если вы голодны — у нас есть еда, если хотите согреться и очиститься — есть горячая вода, — чисто выбритая голова служителя поблескивала, подавая сигналы, точно прибрежный маяк. Его лицу не хватало жизни. Лишь безгубый рот едва заметно приоткрывался при разговоре, напоминая норку полевой мыши. — Наш милостивый основатель сейчас в отъезде, посещает другие святыни, и не сможет почтить нас своим присутствием сегодня. Встреча с ним — подарок свыше. Если вы останетесь подольше — а мы всегда рады гостям, — то получите несравненно больше божественного благословения. Он подобострастно улыбнулся, но лицо осталось неподвижным. Никаких эмоций. То ли чувств в нем не осталось вовсе, то ли они никак не отражались на этой маске. На стене за правым плечом служителя замер коричневатый тритон, похожий на прилипшую к белому рису водоросль. На ящерицу смотреть было куда легче, чем на человека. — Звучит замечательно! И вода, и еда — именно в таком порядке, — отозвалась Тацука. Она поблагодарила монаха глубоким поклоном, и я последовала ее примеру. — Основатель?.. — наобум переспросила я, нахмурившись. В глубине крохотных глаз монаха засиял необычайно яркий свет. Бескровные губы снова приоткрылись, готовясь к ответу, но Тацука меня опередила. — Рин, ты пропустила разговор мимо ушей, пока напрасно мокла под дождем. Этот храм — одна из обителей Культа Вечного Рая. Здесь синтоизм переплетается с буддизмом, начало в одном — продолжение в другом, — поучительно растолковала она, складывая лакированный зонт и стряхивая капли. — Нас радушно приняли, не задавай глупых вопросов, — совсем тихо шикнула она, но так, чтобы услышали все, включая тритона, который тут же юркнул под комод. — Храм примет в свою обитель любого. Здесь нет предвзятых суждений, — проговорил служитель. — Только спасение и освобождение от тленной формы. Человек с лицом засушенной хурмы усмехнулся. Это была лисья усмешка старого монаха, который якобы повидал на своем веку слишком много и теперь потешался над неизбежностью конца. Казалось, он настолько укоренился в этом царстве тишины, что обрел дар вещателя. Ему было известно нечто большее, чем обычному люду. Он пользовался своей привилегией неприкосновенности. — Мы не станем долго вас утруждать. На завтра запланирована поездка, а за сегодняшний приют мы бесконечно благодарны, — продолжала рассыпаться в любезностях Тацука где-то на самом отшибе моего сознания.