Сорванные цветы в запутанных волосах

Ножницы вошли в плоть, как в размякший сыр тофу. Неужели все так легко? Никто не учит убивать; совершить спонтанное убийство — единственный способ научиться отнимать жизнь. Но убивать монстра, притворяющегося набожным человеком, оказалось поистине просто. Проще, чем забивать коз, чему меня учили с детства. Доума не оставил мне выбора. Он загнал меня в угол, как дикую зверушку, потешался, лицемерил, изводил... Мне не оставалось ничего, кроме как выпустить когти. Я была не в себе, словно внутри кошмарного сна. Тело перестало слушаться разума, оно двигалось само, ведомое лишь стремлением уничтожить монстра. Ножницы, зажатые в моей руке, погрузились в его шею до самого основания, с остервением выжимая из него жизнь. Лицо Тацуки на его груди безмолвно взвыло; беззубый рот исказился, когда я надавила сильнее. Кожа демона натянулась, готовая лопнуть, как переспелый фрукт. Но меня это не отвращало. Это было фантастическое чувство — будто границы между мной и миром исчезли. Мертвые голоса девушек вернулись из небытия; они наперебой уверяли меня, что я поступаю правильно. Они воспевали гимн справедливости, буйно хохоча над Доумой. Отнимать жизнь — легко. Убивать монстра — приятно до одури. Риск стал лучшей специей для моего страха. Я улетала прочь от действительности, и только ножницы в плоти демона удерживали меня на месте, не давая окончательно сойти с ума. Обхватив его затылок и погрузив пальцы в густые серебристые волосы, я приблизила свое лицо к его маске, пытаясь выудить из его глаз хоть крохи страха. Он должен страдать так же, как страдала госпожа Тацука! Я хотела упиваться своим превосходством, видеть, как вязко течет из раны кровь, похожая на соус для сасими, слышать треск ломаемой влажной плоти. Его смерть раскрасить все живое. Но прилив триумфа внезапно схлынул, сменившись ледяной стужей. Я осознала: он не мертв и не жив. Нелюдь! Его лицо излучало примитивное наслаждение. Глаза закатились, веки подрагивали, отражая блики свечей, а на губах застыла глумливая, совершенно неуместная улыбка. — Рин-тян, я в тебе не сомневался! — выдохнул он. Доума вывалил непомерно длинный язык и слизал собственную кровь с губ и подбородка. Алый, как лепесток пиона, он очистил кожу дочиста; жемчужно-белые зубы в провале рта казались длиннее прежнего. А затем Доума разразился смехом прямо в моих руках, с пугающей нежностью прижимаясь лицом к моим ладоням. Его голова откинулась, позволяя заглянуть в самую глотку — увидеть гортань, напоминающую пульсирующего моллюска. В этот огромный рот с клыками, казалось, могла целиком поместиться черепаха. Я выпустила из рук голову демона, осела на пол, попутно отряхивая пальцы от крови. Да я с ног до головы измазана в крови! Поэтому старалась привести себя в порядок и поправить одежду. Можно иронично посмеяться над попыткой прихорошиться, но это получалось спонтанно, по старой привычке. Ничего другого не оставалось, как вернуться к тому, с чего начала. Нужно спокойно подумать, нужна крохотная передышка. Я столкнулась с тем, что невозможно осмыслить, потому что не встречала ничего похожего прежде. Меня по-своему поразила смерть госпожи Тацуки, по-своему — бессмертный демон, они оба выбили почву из-под ног, и теперь земля и реальность стали неустойчивы. Жизнь и раньше давала мне уроки, на которых я спотыкалась, но я совершенно не знала, что делать с тем, над кем не властна сама смерть. Спонтанный бросок не удался. Что теперь? Ход этой смертельной игры по-прежнему определял Доума, а я чувствовала себя щепкой, которую затягивает в центр водоворота. Демон вынул ножницы из своей шеи и ради забавы покрутил их в пальцах, посмеиваясь. Брызги крови на его лице впитались в кожу прямо у меня на глазах, а рана затянулась без следа. — Рин-тян, Рин-тян... Напоминаешь мне Аказу-доно! Кто бы мог подумать, что ты обладаешь такой необузданностью! — Доума возбужденно похлопал себя по колену. Его растрепанные волосы затрепетали, точно драгоценное ожерелье на ветру. — В последний раз, когда мы виделись, его удар стал куда сильнее, хоть он и пренебрегает моими дружескими советами! Я втайне надеялась, что этот невидимый Аказа, чье имя всплывало снова и снова, питал к Доуме такую же лютую ненависть, как и я. Между бедрами стало влажно; на ткани кимоно, должно быть, проступило пятно — постыдное свидетельство моей несдержанности. Но такие мелочи больше не имели значения. Гордость и самоуважение испарились. Исчез даже страх. Не осталось ничего, кроме меня, этого демона, круглолицего Будды на пьедестале и мрачной комнаты, ключ от которой кто-то выкинул. — Я тогда не стал избегать удара, чтобы не ранить его самоуверенность. И сейчас не стал, — великодушно подмигнул демон, будто закрепляя нашу общую тайну. — Разве друг не должен поддерживать друга? — У Аказы-доно тоже были припасены ножницы в рукаве? — слова слетели с моего языка легко, точно воробьи с насеста. — Аказа-доно не способен на такую подлость, да и рукавов у него нет! — Доума замолчал, явно выжидая, пока образ этого Аказы укоренится в моем воображении. — Это большое упущение. С рукавами ему определенно сулила бы удача, — с хитрецой отозвалась я, ослепительно улыбаясь. А затем низко-низко поклонилась, ударяя лбом о циновку. — Я не смогла удержаться, господин. Вознамерилась достичь просветления... Как говорится в заповеди: «Встретишь Будду — убей Будду, встретишь святого — убей святого»... — Встретишь отца и мать — убей отца и мать, — подхватил Доума нараспев, отбрасывая ножницы и снова принимаясь щелкать веером. Инструмент несостоявшегося убийства жалобно звякнул об пол. Я молча согласилась с этим звоном. — Лишь убив всех вокруг, можно избавиться от бренности бытия, — продолжил демон. — Ах... простые смертные привязанности, они вечно тянутся следом, точно шлейф. — А потом сталкиваешься с тем, что ножниц в рукаве не хватает, — парировала я. — Потому что отец и мать первыми отказались от своего чада. А Будда на поверку оказывается вовсе не Буддой, а самым настоящим тэнгу под личиной монаха. — И кому же уготованы ножницы: Будде или тэнгу? — Доума задумчиво выпятил губы, похлопывая веером по подбородку. Прядка волос прилипла к его влажному лбу, а остальная серебристая копна облепила шею, напоминая удавку. Поскрипывая соломой циновок, Доума наклонился и снова подобрал ножницы. — Такое жалкое оружие... им тэнгу не одолеть, не говоря уже о Молодых Лунах. Я знал про ножницы у тебя в кармане, Рин-тян, но решил дождаться действий. Это добавляет моменту пикантности! Испачканная сталь тускло блеснула, но этот блеск мерк перед жирным, плотоядным сиянием его радужных глаз. На его лице, как и прежде, не было ни единой тени истинной эмоции. Нужно было выколоть ему глазища! Устало распластавшись на полу, как тряпичная кукла, я рассмеялась — надрывно и заразительно. Я плевала на приличия, не прикрывая рот рукавом. Может, это было нервное истощение, а может — истинное помешательство, но комичность моей судьбы заслуживала именно такого финала. Нужно было смеяться, нужно было притворяться... а что еще — я пока не придумала. Мне отчаянно не хватало той смекалки и таланта к перевоплощению, которыми так гордилась госпожа Тацука. Чтобы понять сумасшедшего, нужно самому стать им. Чтобы понять демона — нужно влезть в его шкуру. Кто же знал, что советы наставницы пригодятся мне именно так? Теперь мне предстояло примерить личину монстра, чтобы прочесть его мысли и обхитрить лжеца. Обхитрить лжеца... От этой несуразицы смеяться стало еще проще. Доума десятилетиями оттачивал искусство лжи, прикрываясь верой, как щитом. По сравнению с ним я — неоперившийся птенец, выпавший из гнезда. Наши силы были несопоставимы. Как-то раз я наблюдала животрепещущую драму. Полевая мышь встретила кошку. Казалось бы, участь несчастного грызуна предрешена взмахом одной лапы кошки. На то она и кошка, чтобы ловить, играть и лакомиться мелкой дичью. Мышь не стала убегать, она притворилась дохлой. Хищный азарт кошки спал, просидев немного около дохлой мыши, а затем скрылась из виду и поминай как звали. И вот, посреди злополучной ночи на отшибе холма в мрачном храме то, что олицетворял собой Доума, столкнулось с тем, что олицетворяла собой я. Начались игры в кошки-мышки, где мышь попыталась убить кота, но не повезло. Теперь мышке нужно умаслить кота и обвести вокруг хвоста.. Я продолжала смеяться, оттягивая время, точно великий полководец, планирующий стратегию за занятием каллиграфией. А рядом смеялся Доума — просто потому, что мог. Приподнявшись с пола и смахивая слезы после краткой истерики, я едва не подавилась икотой. Доума переменился в лице. Веселость из него будто испарилась; он смотрел бесцветно — то ли прямо на меня, то ли сквозь. Он замечал что-то вокруг, но ни во что конкретно не вглядывался. Затем он медленно подполз ко мне с видом существа, которому наскучила старая игра и которое требует новых, острых впечатлений. Несомненно, этот демон был душевнобольным. Чем дольше затягивалось это замогильное напряжение, тем ярче я представляла, как его огромные руки разламывают мой череп, словно яичную скорлупу. По коже, будто насекомые с колючими лапками, пробежали мурашки. Доума деланно вздохнул — точно насмехаясь над моими видениями расправы — и пару раз хлопнул в ладоши. Звук прорезал тишину, как удар похоронного гонга, знаменующий вынесение приговора. — Будь у меня силы, я бы убила и Будду, и святого, и родителей. В какой последовательности — неважно, — внезапно заговорила я, подбрасывая дров в костер его угасающего интереса. — Будь у меня ножницы — я бы снова пустила их в ход. Демон слегка склонил голову и томно прикрыл глаза. На их матовой поверхности необъяснимым, пугающе четким образом проступили черные кандзи. Ничему больше не удивляясь, я взяла в руки сямисэн. Знакомое дерево древка вернуло мне каплю уверенности. Всякий раз, когда я брала инструмент — будь то в захудалом театре, на шумном фестивале или в прокуренном притоне цветочного квартала, — я становилась частью декораций и принимала отведенную роль. Роль той, кто задает ритм. Что мне оставалось теперь? Только поразить демона своей изобретательностью. — Я бы убивала их каждый раз, если бы потребовалось. И ни разу не усомнилась бы. Как и сейчас, — твердо произнесла я, нежно поглаживая корпус сямисэна. На деке сохранились следы времени: незаметный скол, тонкая царапина, потертость... С каждой отметиной было связано воспоминание. — И я попытаюсь убить вас снова, Доума-сан. Не потому, что ненавижу, а потому, что вы — преграда. Я чувствовала, как Доума жадно ловит каждое мое движение, каждое слово. — Рин-тян, да ты полна сюрпризов! — отозвался он низким голосом, лишенным привычных притворных ужимок. — А я совсем не сержусь, нет-нет... Вслед за словами демон протянул руку и коснулся меня. Я застыла. — Наша встреча натолкнула меня на интереснейшие размышления, коих давно не наблюдалось, — его длинные пальцы с вычурными ногтями проделали дорожку от моего плеча до локтя. Ткань кимоно тихо шуршала, сопровождая эту нежеланную ласку. — Ни к чему на свете, кроме веры и Абсолютного Создателя, я не был привязан. Даже к собственным воспоминаниям — что уж говорить про родителей и будд! Но твоя откровенность... Она подкупает. Она вынуждает меня открыться навстречу. Признаться. — Признаться в чем? — шепнула я, почти не дыша от волнения. — В том, кто я есть на самом деле, Рин-тян. Требовательные пальцы демона продолжали испытывать пределы моей выдержки, щекоча нервы. Не спрашивая позволения, он изливал на меня свою притворную нежность, ведя ногтями по открытой коже от локтя к запястью. Это выглядело противоестественно: его мертвенно-бледная рука и моя, кажущаяся на ее фоне хрупкой тростинкой. — Под маской монаха скрывается вовсе не тэнгу, милая Рин. Эти существа остались в былинах прошлого, когда сёгуны делили власть, — Доума издал невнятный смешок, понятный лишь ему одному. — Что знают эти правители? Только и могут, что драться за клочки земли и попусту проливать реки крови... Они даже не подозревают об истинном господстве. Их время подходит к концу, а наше — преодолевает сотни таких мгновений. Мы сидели колено к колену, лицом к лицу. Он был так близко, что я чувствовала терпко-сладкий аромат лотосов и его дыхание, отдающее скверным сакэ. От этой вынужденной интимности и своего униженного положения я испытывала тошнотворное недовольство. Сдерживая возглас, я до боли прикусила щеку изнутри. И тогда я поняла, что он делает. Он копировал меня. Он подделывал ту нежность, которую я только что проявила к своему инструменту. Он рисовал на моей коже невидимые ленты, словно проводил тушью по рисовой бумаге, пытаясь перенять мои эмоции. Я осторожно подняла взгляд. Серебристые волосы падали объемной копной ему на лоб. Лицо было безупречным: ни морщинки, ни изъяна. Чистейшая млечно-белая кожа, озаренная изнутри холодным сиянием свежевыпавшего снега. Темные брови и пушистые ресницы едва заметно дрожали, на точеных скулах играл слабый румянец... Но улыбка. Эта улыбка отвращала больше всего. Скользящая, неопределенная — улыбка лунатика, самозабвенно смакующего свою показную чувственность. Когда он посмотрел мне в глаза, я наконец смогла отчетливо рассмотреть кандзи. Вторая Высшая Луна. Говорят, загипнотизированные люди на время перемещаются в царство мертвых. Я могла бы поклясться, что переступила черту и побывала там, где живой быть не должен. Плененная демоническими глазами, я почти усомнилась, что все еще принадлежу этому миру. Так чувствует себя стрекоза, навеки завязшая в густой смоле. Сковывающее напряжение требовало выхода. Любого действия. — А я слышала одну презабавную историю про тэнгу... Один мальчишка в нашем селении повстречал в горах монаха... — я снова попыталась увлечь его рассказом, подпитываясь остатками иллюзорной храбрости. — Ммм?.. — вопросительно хмыкнул Доума. Он замер с видом лунатика, его немигающий взгляд блуждал где-то за пределами человеческого разумения. Прежде чем я успела продолжить, он опередил меня. Перестал поглаживать мою руку и резким, но точным движением смахнул волосы с моего лица. Его рот приоткрылся в удивленном ликовании, точь-в-точь как у ребенка, нашедшего запретную игрушку. — Рин-тян, что это у тебя? — Родимое пятно, — ответила я, дотрагиваясь до участка кожи за ухом, который раньше всегда скрывали пряди. Неужели обычное пятно вызвало в нем такой интерес? Маловероятно, чтобы Высшая Луна придавала значение подобным пустякам. Он не походил на того, кто скрупулезно изучает изъяны смертных. — Кажется... Кажется... — возбужденно бормотал Доума, закатывая глаза, будто выискивая ответ на темном потолке зала или в еще более темном омуте своего разума. Я украдкой взглянула вверх, но не ответов там не нашла. — Это пятно проявилось, когда я случайно разлила на себя чай, — на ходу сочинила я, пытаясь вывести его из этого странного наваждения. — Пятно, похожее на птичку... Несовершенная красота! — Доума засуетился с пугающей заботливостью, поглаживая подушечкой пальца кожу с родинкой. — Я смог оценить его по достоинству. Но давай-ка сотрем мою кровь с твоего личика — мы ведь не хотим твоего превращения? Он склонился и поцеловал меня в лоб, оставив обжигающе холодный след своих губ. — Птичка Рин... Кажется, тебя кое-кто разыскивает. Кое-кто очень значимый. И я не смею ослушаться его просьбы. Поэтому, как бы прискорбно это ни звучало, наша дружба откладывается. Наши взгляды — взгляды двух противоположных существ — заполнили Зал Очищения многозначным, тяжелым молчанием. Слова Доумы не предвещали ничего хорошего; в них чудилось пророчество грядущих ужасов. Я не успела спросить, кто именно меня разыскивает: двери распахнулись, и в проем втиснулся сухопарый силуэт служителя. Ворвавшийся сквозняк задул половину свечей, разметал аромат благовоний и всколыхнул темноту, густую, как разлитые чернила. Служитель проскользнул ближе и поклонился, натужно скрипнув спиной. Оставшиеся свечи изнывали под напором ветра: пламя вытягивалось и гарцевало, с шипением топя воск. Тени пустились в пляс. Когда Доума поднялся на ноги, его исполинская тень упала на стены. Она распрямлялась, точно выталкивая нечто бесформенное из тесного панциря, и росла, пока не достигла потолка, теряясь в вышине. Черная пучина накрыла даже Будду на пьедестале. Это напоминало театр теней, который я когда-то посещала. Белые промасленные ширмы, игра света и кукол, рождающая мистерию борьбы добра со злом. Баталии кланов Тайра и Минамото, легендарные герои, способные останавливать стрелы и поднимать буран из опавших листьев одним взмахом меча... В такие моменты в зале царила восторженная тишина, зрители едва поспевали следить за невесомыми силуэтами, скользящими по ту сторону ширмы. Мне захотелось истошно закричать. Я нуждалась в легендарном герое прямо сейчас. В ком-то, кто вырвал бы меня из лап этого существа. Уверенность таяла по мере того, как тень Доумы принимала гротескную форму горбатого чудовища. В этом спектакле добро не победит. С большей вероятностью реальность треснет, и меня затянет в нутро этого монстра — так же, как Тацуку впитала плоть демона. Мне снова почудились остекленевшие глаза госпожи. — Мой Господин, мой Пророк иногда обращается ко мне мысленно, — рассуждал Доума, пока служитель с лицом засушенной хурмы бесшумно кружил вокруг нас. — Его божественная длань... его голос нисходит на меня сакральным откровением. Огромной, отчетливой картиной, переданной в один миг. Я хотел сам привести тебя к нему, птичка Рин, чтобы мы вместе познали избавление. Но стоит ли беспокоить его сейчас? Я скосила взгляд на приоткрытую дверь, манящую призрачной свободой. Страх подгонял, умоляя бежать, но интуиция ледяным шепотом предостерегала от опрометчивых шагов. Нужно дождаться момента. — Будет ли правильным и тактичным сначала предупредить? Отправить малыша на поиски? Не хочу показаться невежественным, — Доума сокрушенно прикрыл лицо рукой, погрузившись в глубокое раздумье. Гротескная тень на стенах грузно затряслась, послушно повторяя его жест. — Если позволите... кто именно меня разыскивает? — решилась я. — Мой хороший друг и наставник. Он ищет тебя повсюду. Как бы я не складывала в уме мысли — ничего не получалось. Кто мог меня разыскивать? Я давно оборвала все связи, покинула отчий дом, и обратной дороги не существовало. Неужели все дело в родимом пятне? Ошибка? Спасение или новый круг ада? Если сюда явится таинственный незнакомец, разве он не поймет в ту же секунду, что я не та, кто ему нужен? Внутри все ухнуло вниз, а где-то вдалеке почудились раскаты грома. Неважно. Главное — тянуть время. Тем временем служитель начал неспешно раздевать Доуму. Вскоре демон остался обнаженным до пояса, в одних лишь хакама, подпоясанных белым ремнем. Все движения были выверенными, ритуальными — точно прелюдия к кровавому жертвоприношению. Отложив испачканные одежды на циновку, служитель принялся обтирать тело демона чем-то похожим на пемзу. Доума стоял с безмятежным лицом, позволяя ухаживать за собой, и смотрел на меня из-под полуопущенных век. От этого вызывающе интимного зрелища мое сердце не пустилось вскачь, а щеки не вспыхнули румянцем. Вид полуголого мужчины не ввергал мое естество в трепет. В моей скрытной жизни мне не доводилось лицезреть наготу, разве что на эротических гравюрах, но и те не шли ни в какое сравнение с реальностью. Я решительно затолкала образы плотского соития и мужских гениталий в самый дальний угол памяти — там им было самое место. Красота демона была мне ненавистна, но ее совершенство казалось беспрекословным. Его нельзя было отрицать, от него невозможно было отвести взгляд. Высокий, бледный, идеально сложенный. Снаружи — бог, внутри — дьявол. Кто сотворил его таким? Чуть запрокинув голову, он выставил напоказ шею, резко очерченные ключицы и впадину на груди. Он улыбнулся так бесхитростно, что у меня все сжалось внутри. Мой взгляд невольно скользил ниже, захватывая все больше линий, грубых и плавных, стекающих вниз... Эта красота разозлила меня. Не тем, что она принадлежала столь низменному существу, а тем, что она вообще смела вызывать двусмысленные мысли и навязывать желание смотреть. — Птичка Рин, как славно, что ты здесь, никак не могу нарадоваться! Наша дружба определенно завязалась на крепких узах, я буду молиться за тебя! — Доума соединил ладони в ритуальном жесте. Сямисэн в моих руках предательски пискнул тремя струнами — на большее он сейчас не был способен. Служитель накинул на плечи демона темно-синее хаори с узором конгасура, больше похожее на роскошный спальный халат. Он благоговейно расправил складки, смахивая невидимые пылинки с шелка с тем же тщанием, с каким, верно, полировал собственную лысину. — Ваша светлость, все готово, — прошамкал он, ласково ощупывая плечи демона и высвобождая его длинные серебристые волосы из-под воротника. — Превосходно. Приберись пока здесь, — отозвался Доума, извлекая из складок пояса свои массивные золотые веера. Служитель поклонился и по-стариковски зашаркал подолом рясы по циновкам. Больше всего на свете в этот миг я ненавидела этого пресмыкающегося, лисьего монаха. Удивительно, но даже не демона, который был первопричиной всех бед. Нет никого презреннее человека, который знает о злодеяниях чудовища и все равно покорно ему служит, заманивая жертв в ловушку. Как ему хватает совести смотреть обреченным в глаза? Лицемерие этого старика было чернее бездны самого Доумы. Я прожигала взглядом его лысую черепушку, желая испепелить его вонючие потроха. Он чувствовал мою вражду и намеренно не поднимал головы, занимаясь самым гнусным делом — менял окровавленные циновки на новые. Должно быть, он проделывал это бесчисленное количество раз. Мне нестерпимо хотелось размозжить его голову сямисэном, выплеснуть ту темную ярость, что клокотала внутри. Сжать его дряблую, морщинистую шею и душить, наблюдая, как жизнь вытекает из него вместе с мочой. Как и в самурайских повестях, кровь проливается уже после того, как трагедия свершилась. Но риск сдерживал меня — поддаться порыву сейчас означало подписать себе приговор. — Пора отправить помощников на поиски, — прошебетал демон. — Сейчас я продемонстрирую тебе Искусство Демонической Крови, птичка Рин. Буду крайне осторожен, чтобы ледяная пыльца не задела тебя. Один вздох — и кончина неминуема! Демон взмахнул веером. По залу разлилась полупрозрачная молочная дымка, обдавая меня резким ознобом. Запахло ледяной свежестью и лотосами, стебли которых только что срезали. — В такие моменты я ощущаю себя великим художником, повелителем душ, создающим прекрасное прямо на своих ладонях, — завороженно произнес Доума. — Прекрасное всегда либо слишком велико, либо слишком мало. Смотри! Тело пробила дрожь, изо рта вырвалось облачко пара. На полу замерцал иней, похожий на растолченные в ступке крошки опала. У ног Доумы соткалась алмазная фигурка — его точная копия, только из чистого льда. Маленький двойник, высотой всего до колена. — Бережно собирая красоту этого бренного мира, я превращаю ее в совершенство высшего сорта. Она проходит через мое тело и выходит наружу чистой, незапятнанной. Твоя госпожа теперь часть вселенского цикла, часть чего-то более значимого. Сколько же в нем было самолюбия и надменности, чтобы оправдывать поглощение чужой жизни вселенским циклом! Я яростно негодовала про себя, но разумно хранила молчание. Все труднее было ждать случая, способного изменить плетение этой ночи. Служитель, закончив менять окровавленные циновки, сложил их стопкой и благоговейно склонился перед Доумой, восхваляя его магию. До меня донеслось бормотание сутры, перемешанное с раболепным песнопением. Эта покорность растрогала демона до слез. Но стоило ему моргнуть, как слезы испарились, оставив лишь влажные дорожки на щеках.. Ритуал восхваления был противен, но я ничего не могла поделать, чтобы прекратить эту омерзительную идиллию общего помешательства. Сумасшествие в чистом виде. Если бы появилась возможность провалиться сквозь землю, я бы провалилась. Созданная ледяная фигурка демона двигалась, поднимала крошечные веера, обмахивалась и едва пританцовывала. Почти прозрачная, но не пустая, наполненная переливающимися осколками света. Свет касался фигурки и преломлялся зайчиками. Крошечные былинки света упали на хакама Доумы, на лысую голову служителя, на стены, на потолок. Казалось Небесная река разлила звездное сияние в зале очищения. — Вот оно, божественное дитя! — горделиво провозгласил Доума. Миниатюрная копия взмахнула хрустальным веером, и по полу зазмеились лозы, расцветая мириадами ледяных лотосов. Они заполонили все пространство неземным сиянием. Возникло ощущение, будто я сижу в пруду среди кувшинок, роль Будды исполняет Доума, а рядом гнездятся крысы вроде этого служки. Для полноты картины не хватало только кваканья лягушек. Хрустальные лозы потянулись ко мне, заползая на колени и заплетая косы вокруг грифа сямисэна. Я завалилась набок, подальше от этой мерзости. Прикосновение демонической магии было подобно ожогу льдом. — Малыш, отправляйся на поиски! Скорее! — приказал Доума. — За кем вы его отправили? — все же спросила я, провожая взглядом ледяного гонца, исчезающего в окне. Стоило ему скрыться, как лотосы рассыпались сверкающей пылью. — Доума-сама, куда поставить вазу? — вдруг подал голос служка, держа в руках горшок с изображением карпов. — Зачем ее переставлять? Это подарок Гёкко, поставь на место. — Простите, я думал, вы будете использовать ее, но раз так... — окинув меня беглым взглядом, служитель поставил вазу и открыл дверь в смежную каморку. Свет его свечи выхватил ровные полки: вазы разных мастей, погребальные дощечки и что-то еще, чего с моего места было не разобрать. — Ваза сегодня не понадобится... наверное, — Доума сморщил нос, будто дразня меня. — А пока мы ждем гостя, я не против послушать рассказ о мальчике и тэнгу, птичка Рин! Пока ты еще не улетела из нашей обители. — Какого гостя? — снова попыталась узнать я, стараясь не смотреть на спину служителя в каморке. — Кокушибо-доно. Он искал девушку, похожую на тебя... По крайней мере, такой приказ я получил от своего Создателя. И в зале воцарилась тишина — тяжелая, как предначертанный рок, от которого не убежать.