Сорванные цветы в запутанных волосах

Высунув кончик языка и едва не пыхтя от усердия, я пыталась насадить червя на крючок. Он, словно назло или в отместку, извивался и выскальзывал из мокрых пальцев. Когда игла наконец проткнула плоть, я едва не издала победный клич. — Рин! Я воровато оглянулась через плечо. Старшая сестра отыскала меня даже здесь, на берегу реки, в рощице, куда я так любила сбегать. А сбегать из дома я любила часто и надолго. По тому, как Ран приближалась ко мне, я уже знала: меня ждут нравоучения. По тому, как она неуклюже карабкалась по разбросанным вдоль берега валунам, я видела — сейчас мне достанется за все ее накопленное раздражение. Вместо того чтобы поддаться нарастающей тревоге, я отвернулась и упрямо вскинула плечи, принимая вид обманчивого безразличия. Я хотела показать, что со мной ругаться бесполезно. — Рин! — в этот раз ее голос прозвучал пискляво: она едва не потеряла равновесие. Ее новенькие лакированные дзори совершенно не подходили для прогулок по камням. Подарок матери для будущей невесты... Именно поэтому я и сбежала — лишь бы не видеть этого заносчивого выражения на лице сестры. — Ран! — не сдержавшись, передразнила я ее, так и не обернувшись. В следующее мгновение я почувствовала на затылке звонкий удар. — Могла бы и помочь! — шумно выдохнула Ран мне прямо в лицо. — Ай, за что?! — я враждебно сверкнула глазами, замахиваясь свободной рукой. Но Ран прытко отскочила, нацепив на лицо ту самую грозную мину, что была у нашего дедушки. Его губы всегда сливались с линиями морщин, что придавало ему суровый вид. Дед говорил, что его губы стали такими тонкими от холодной жестокости жизни. По крайней мере, он сам в это верил. — Чтобы рот зря не разевала, вот за что! — огрызнулась сестра и принялась прыгать то на одной ноге, то на другой, вытряхивая мелкие камешки из обуви. — Ты снова украла удочку? Под ее порицающим взглядом я крепче перехватила бамбуковое удилище. Если бы червяк на крючке мог издавать звуки, это был бы предсмертный писк. — И что? Снова побежишь ему ябедничать, а? Я смахнула капли пота со лба широким рукавом и замахнулась для заброса. Подул прохладный ветерок; на радостях я подняла руки, позволяя ему свободно проникнуть под одежду. Кимоно надулось, как парус при попутном ветре. Не хватало только смочить палец, чтобы угадать его точное направление. Привычным движением я забросила наживку в реку. Над нашими головами зашумели своды деревьев — таких старых, что их жалобный скрип напоминал скрежет былых времен, когда по земле еще бродили первые боги и правила первобытная сила. Ран притихла рядом, наслаждаясь внезапной свежестью. Должно быть, о чем-то задумалась. — Ты долго будешь мне это припоминать? — вдруг с грустью спросила она. Я удивилась этому резкому преображению. Старшая сестра всегда была для меня образцом для подражания: рано вставала, безотказно помогала по хозяйству. Покладистая, как кобылка, — смеялся дедушка. Она из кожи вон лезла, чтобы заслужить похвалу, и, в отличие от меня, всегда ее получала. Между нами была едва заметная разница в возрасте, но пропасть во внешности и характерах. Соперничество росло с каждым годом, и сестра неизменно побеждала, не забывая демонстративно это подчеркивать. Это только пока что, — скорее успокаивала я себя, чем подбадривала. — Сколько потребуется, — не скупясь на холод в голосе, ответила я, даже не поведя бровью. — Ты сама виновата, что выдала меня дедушке. Твой язык живет отдельно от мозгов — они не связаны даже такой леской. В твоих словах порой не больше смысла, чем в жужжании жука. — Рин, хоть ты и младше, но такая склочная! Будь осторожна, эти манеры тебе совсем не к лицу. Ты же не мальчишка, в конце-то концов. Однажды может случиться так, что рядом с тобой никого не останется. Ты будешь совсем одна и станешь обо всем жалеть. Губы задрожали. Я подпитывалась внутренней яростью, желая выкрикнуть что-то по-настоящему жестокое ей в лицо. — Я скоро уеду... Может, не будем ссориться в последние дни? — миролюбиво протянула Ран и — невозможно представить! — положила руку мне на плечо. Удочка в моей руке дернулась. Я выждала момент и лишь тогда, когда леска натянулась до предела, резким движением выхватила из воды мелкую рыбешку. Сестра убрала ладонь, но я продолжала чувствовать тепло ее кожи на своем плече. — Она же совсем крошечная! — поразилась Ран, в этот миг забыв о роли благонравной невесты. — Зачем ты ее ловила? — Может, мне ее выпустить, чтобы подросла, а потом выловить снова? — я незаметно закатила глаза, поражаясь ее наивности. Я ловко подтянула леску и сняла рыбку с крючка. Ее глаза бестолково таращились на мир, а чешуя переливалась в лучах солнца, пробивавшихся сквозь листву. Солнечные блики заплясали на моих пальцах; пара брызг попала в глаза, и я зажмурилась, бросая добычу в приготовленное ведерко. — Чем мельче рыба, тем искуснее рыбак. Навык ловли мелочи полезен. Дедушка говорит, это учит созерцанию. Помогает стать вдумчивой, как полководец. — Но наш дедушка так и не стал полководцем, — хмыкнула сестра, отряхивая платье от темных пятен воды. — Разве что полководцем коз, — добавила я. Напряжение между нами на миг лопнуло, и мы одновременно рассмеялись. — Я принесла тебе булочки, — спохватилась Ран, доставая из кармана сверток. Развернула платок и протянула мне еще теплое тесто. Я замешкалась. Кое-как вытерев мокрую ладонь о бедро, пока другая рука сжимала удочку, я приняла угощение. — Почему ты выбрала именно это место? — спросила сестра, явно пытаясь замять неловкость. Я откусила булочку — с ягодами, матушкина работа. Быстро прожевав, я кивнула на птиц, облепивших свисающие к воде ветви. Пернатые охотники замерли в ожидании удачного момента. Мы с Ран наблюдали за птицами, а они косились на нас, будто мы мешали их промыслу. — Не доверяй глазам, доверяй знакам, — заумно изрекла я, отправляя в рот остатки булочки. Внутри стало жарко, и я зашла поглубже в реку, отдаваясь прохладному течению. — Когда вода спокойна — рыба дышит легко. Когда стихает ветер — дерево стоит крепко. — Снова набралась премудростей у деда? — скептически бросила Ран. — Тебе бы тоже не мешало, а то достанешься мужу такой... плоской, как твоя грудь! — моя вражда никуда не делась. Она просто дремала, дожидаясь повода. — Уж лучше быть плоской, чем дрянной козой! — ощетинилась сестра, точно еж. — Как ты собралась искать жениха с таким характером? Птицы на том берегу недовольно заголосили, потревоженные нашей перебранкой. В зеленых камышах неподалеку зашуршал ветер — там пряталось семейство цапель, боясь показаться нам на глаза. — Сделаю точно так же, как и ты: просто открою окно и буду ждать. Вдруг он заберется в мою комнату, и мы будем развлекаться всю-ю-ю ночь напролет, — я бросала ей в лицо каждое слово, смакуя, как бледнеет ее кожа. Щеки Ран вспыхнули, а глаза предательски заблестели — мои слова били наотмашь, по самому живому. Я видела ее печаль, но отказывалась ее принимать. Не обращая на сестру внимания, я как ни в чем не бывало снова забросила удочку. — Скоро ты въедешь на коне через врата его семьи, скрытая вуалью от посторонних глаз. Познакомишься с новой родней мужа и забудешь о нас. Станешь частью высшей знати, пропитаешься их высокомерием... но испражняться будешь все так же, как бедняк. Прими мои поздравления: как старшую дочь, тебя удачно продали. Точнее — просто избавились от лишнего рта. — Нельзя так говорить... Это отвратительно, — надтреснутым голосом возразила она, прижимая ладони к груди. — Разве это порядочно по отношению к родителям? Я легкомысленно пожала плечами — мол, думай, что хочешь. Я обманывала ожидания семьи слишком часто, чтобы это меня задевало. Я всегда была той, на кого сбрасывали все недовольство, и это оставляло горький осадок в душе — такой же отчетливый, как следы от дедушкиных розг на моей спине. Но вместо того чтобы исправляться, я лишь усугубляла все своим сопротивлением, понимая, что делаю хуже и родным, и себе. Должно быть, сам демон истязал мое сердце. Мне было проще обвинить Ран во всех грехах, чем совладать с той бурей, что поднималась во мне и выходила далеко за пределы разумного. — Спрашиваешь, почему? Правда от этого не станет красивее. Они продали тебя, как скверный рис по хорошей цене. — Ты злая, Рин, и ты это знаешь! Ты никому не будешь нужна! — наконец выкрикнула сестра то, что копилось в ней годами. — Вся твоя жестокость — от слабости и невежества. Ты ничему не научилась! Листья шумели на ветру, рассеивая по небу следы наших обид. Они шелестели так, словно где-то вдалеке бушевала бесконечная песчаная буря. Я чувствовала, как вода обтекает мои ноги, приятно щекоча кожу. Мы с Ран были бесконечно далеки друг от друга — нас разделяла вражда, множившаяся с каждой новой обидой. А скоро между нами проляжет расстояние, равное вечности. Ран уедет туда, куда я и не надеялась попасть. Признаться в том, что я отчаянно желала того же, было выше моих сил. Утром, глядя на искреннюю радость матери и гордость отца, ушедшего на поле выхлопотать лишнюю монету для свадьбы, я задыхалась от зависти. Ревность и тоска раздирали изнутри, крича о несправедливости мира. И эту несправедливость я срывала на сестре. Меня радовало лишь одно: в этом мире все не навсегда. — Зато ты скоро будешь выщипывать брови и чернить зубы в угоду муженьку, — ядовито бросила я. — Пора бы уже, а то изо рта у тебя порой воняет, да и зубы не такие белые. Черный цвет скроет все, когда будешь лежать под ним и охать. Только делай это страстно — мужчинам такое нравится. Я развязно качнула бедрами, подражая позам с эротических гравюр, которые видела украдкой. Овальное лицо Ран, покрытое капельками пота, мгновенно посерело. Мои слова ударили по ней, как камень по фарфоровой статуэтке. Я почти физически слышала ее мысли: почему родители не бросили ее в реку сразу после рождения? — Ты скоро уедешь, и мириться нам необязательно, — с показным спокойствием закончила я, глядя, как ветер треплет ее волосы. Даже прическу она делала иначе, чем деревенские девушки, вплетая шелковые ленты, чтобы притягивать взгляды — чью-то зависть или чье-то обожание. — Ты действительно так думаешь? — онемевшими губами спросила она. Это был не просто вопрос, а мольба о другом ответе, с которым я бы не справилась. Действительно ли я так думала? Ран ждала — терпеливо, стойко. Не зная, что еще сказать, я хранила молчание. — У меня больше нет слов, чтобы переубедить тебя, да ты и сама все отвергаешь, — Ран глубоко вздохнула, принимая какое-то окончательное решение. Этот ее вид взрослого смирения мне совсем не понравился. Он шел вразрез с моими планами. Внутренний зверь, которого я так долго подкармливала, требовал большего. Он хотел проломить клетку и насытиться по-настоящему. Я не успела и рта открыть, как хлесткая пощечина обрушилась на меня, а за ней — еще одна и еще. В голове зазвенело. Я пошатнулась и рухнула на мелкую гальку, обдирая колени и ладони. Дедушкина удочка выскользнула и покатилась в сторону. Было не столько больно, сколько до скрежета зубов оскорбительно. Щека горела, левое ухо на миг оглохло. Если бы не скользкое дно, я бы удержалась на ногах. Но винить камни сейчас было так же бесполезно, как пытаться остановить течение реки. — Ты позоришь нашу семью, — холодно произнесла Ран. — Родители избавятся от тебя сразу после моего отъезда. Что смотришь волком? Нас ждет одна участь, не удивляйся. С судьбой нельзя бороться, она предопределена. Каждый получает по заслугам, Рин. Но не надейся, что тебе повезет так же, как мне... Я прижала ладонь к пылающей щеке, глядя на нее сквозь занавес растрепанных волос. — Ты ошибаешься, — прошипела я. Ран вскинула брови, наблюдая за моим унижением с каким-то мстительным интересом. Или мне это только казалось. — На судьбу можно повлиять, вот увидишь, — я с трудом сплюнула вязкую слюну. Набежавшая волна тут же смыла следы моей слабости. — Не знаю, что ты там себе вообразила, но брось эти затеи. Смирись... Ран не успела договорить — тишину прорезал яростный лай. На подвесном мосту, перекинутом через реку, стояла рыжая дворняга. Она заходилась в оголтелом лае, едва не прыгая с высоты в воду. Следом на мосту показался оборванный, изрядно пьяный мужчина. Он гаркнул что-то неразборчивое и с размаху ударил собаку ногой по морде. Животное надрывно заскулило, почти завыло. Только после этого он заметил нас на берегу и двусмысленно присвистнул. — Красавицы, что это вы тут в одиночестве? — он вальяжно навалился на канат моста. — Помощь не требуется? Воздух задрожал от липкого напряжения. Казалось, не хватало лишь малейшего толчка, чтобы все полетело в пропасть. Ран сделала единственное, что посчитала правильным для добродетельной девушки: коротко поклонилась и, подхватив подол, опрометью бросилась в рощу. Она даже не оглянулась, не предложила мне руку. Ее трусливое бегство не разозлило, как обычно, а подтолкнуло меня к желанию отомстить. Я даже не могла вообразить, что во мне, как в кишащем осином гнезде, может развиться такая активность. День выдался жарким, но сейчас внутри меня полыхал огонь, который обжигал сильнее любого солнца. Этот пожар невозможно было потушить. — Эй, она сбежала! — заметил мужчина, и я могла поклясться, что услышала хмельную отрыжку. — Вот же чудачка, зато красивая!.. Ты тоже ничего, правда, шибко молочная... Вода продолжала набегать на мои руки. Она смывала то, что было частью меня мгновение назад, оставляя взамен нечто абсолютно чужое. Я очнулась, когда собака опрокинула ведро и, съев пойманную рыбешку, снова заливисто залаяла на меня. На ее морде запеклась свежая кровь. Шерсть свалялась, местами была ободрана. Ветер беспокойно засвистел, бросая волосы мне в лицо. Я попыталась заправить пряди, но они внезапно превратились в птиц, в смятении снующих над головой. Лай собаки и крики птиц слились в единый гвалт. Я попыталась схватить их, но они разлетелись ворохом перьев. Сознание беспощадно раздваивалось, будто вращалось на гончарном круге. Собака продолжала истошно лаять — звук напоминал удары барабанов цудзуми. А из другой реальности проступало лицо из самой преисподней. Даже здесь, на дне памяти, лицо демона невозможно было вытравить. — Ри-и-н... — нараспев позвал Доума, с притворной тревогой заглядывая мне в глаза. — Рин. Ты пахнешь утренней росой... И не хочешь возвращаться. Там, где ты сейчас, наверное, очень хорошо? Мои губы застыли в вымученной улыбке. Стоило ущипнуть себя, чтобы убедиться в реальности настоящего. А здесь, в настоящем, мое несчастье не кончилось — оно только начиналось. Здесь, в настоящем, демон убил госпожу Тацуку. — Иногда я тоже чувствую себя оторванным от всего. Не принадлежащим никому, даже небытию... И тогда я обращаюсь ко всему, что способно дать ответ, — Доума запрокинул лицо, глядя в какую-то запредельную точку. Он распростер руки, затряс веерами и благоговейно прошептал: — Это все мне? Мне? Для меня... Все самое лучшее — для меня! Снизойди на меня одним откровением Абсолюта, чтобы я смог вдохновлять скучных, подбадривать застенчивых и помогать заблудшим! Я отупело смотрела, как безумный демон в экстазе просит высшие силы наделить его еще большим безумием. За подобную насмешку и богохульство небеса должны были осыпаться градом и обрушить демона в жерло бездны. Но мои скромные мысли, как всегда, никто не услышал. Может быть, потому, что некому было их исполнять. Боги не склонны проявлять снисхождение к таким, как я, а дьявол — тем более не милосерден. Моим самым сокровенным желанием сейчас было отыскать путь обратно в ту рощицу. Побежать вслед за Ран, остановить ее, взять за руку — хоть я никогда так не делала — и вместе отправиться домой, где я увижу родителей. А затем с умиротворением пройтись по лабиринту узких улочек, вечером заполненных детьми, звоном цикад и самым ценным — прощением. Под синим небом, раскинувшимся над нами, словно перья зимородка. Но запах рощи, деревенского дома и соломы исчезал. Тропинка под моими ногами превращалась в циновки Зала Очищения. Я оставалась в исходной точке своего путешествия — наедине со своим одиночеством. Но не одна. Один на один с ним... Здесь, в настоящем, Доума загадочно улыбнулся, растягивая губы с невиданной доселе широтой. Дождавшись, когда молчание станет достаточно тягостным для драматизма момента, он продолжил: — Со мной это происходит все чаще. Небольшое забвение — так я это называю, — доверчиво поделился он, с сухим щелчком складывая и вновь раскрывая веер. Клац, клац, клац — точно тасовал колоду карт. — Я не волен ничего изменить, я могу лишь присоединиться и нестись в этом вселенском потоке откровения... В его глазах с огромной радужной оболочкой не было ни капли искренности — так же, как не было ее в безупречном одеянии, в чересчур ухоженном лице и длинных пальцах, шевелящихся, словно пиявки. Клац, клац, клац. Язык прилип к нёбу, накатывала обморочная дурнота. — В этом всеобъемлющем забвении человеческие страсти кажутся мизерными. Если смотреть на них с высоты, они постоянно меняют форму, нуждаются в покровителе и бессознательно подчиняются чужой воле — как толпа подчиняется оратору. Людям необходим тот, кто направит их к свету, к истинному просветлению. И, как ты можешь догадаться, я взял эти обязательства на себя. Беспомощные души приходят ко мне и находят убежище. Я сидела на голом полу в неудобной позе, поджав босые ноги. Руки лежали на коленях, пальцы судорожно сжались, пытаясь унять дрожь. В голове билась одна-единственная мысль: как его перехитрить? Медленно, превозмогая себя, я посмотрела на тело госпожи Тацуки. Оно лежало совсем рядом — бездвижное, лишенное искры. Мной двигал не страх, а скорее совесть и запоздалое сожаление. Один удар, одно мимолетное касание — и жизнь обернулась смертью. Лицо Тацуки странно затвердело и будто усохло; казалось, его можно целиком накрыть ладонью. Кровь, похожая на чернильную жидкость каракатицы, залила грудь и густо стекала на циновки. Но сильнее всего притягивали глаза. Глаза Тацуки стали сухими, остекленевшими и внезапно пожелтевшими. В них застыл то ли вопрос, то ли последний посыл... не разобрать. Всю правду она унесла туда, откуда нет возврата. И чем дольше я всматривалась в потухшие зрачки, тем глубже соскальзывала в пустоту — в бездонную воронку, на дне которой, возможно, и у самой смерти есть конец. Оторваться от этого созерцания я не могла. Правду говорят: смотреть в лицо мертвым нельзя, в нем таится нечто такое, что живым знать еще рано. Но лик смерти притягателен и крайне заразен. Я видела его не раз, и все равно он манил, как в первый. — Зачем вы это сделали? — заговорила я, разбивая тишину и не сводя завороженного взгляда с распоротой от уха до уха шеи госпожи. — Что сделал? — наивно переспросил он, прижав сложенный веер к щеке. — Убили ее. — Ее? — Доума инфантильно ткнул веером в тело Тацуки, будто у его ног лежал обычный тростниковый коврик, а не мертвая женщина. — Да, ее, — сухо подтвердила я. Он сел прямее и, чуть склонив голову набок, принялся разглядывать меня так, словно приценивался к товару на рынке. На его лице не было ровным счетом ничего. Кажется, мой прямой вопрос, заданный в будничной манере, на мгновение сбил демона с толку. — Все очень просто, Рин-тян. Могла бы уже и сама догадаться, — произнес он тоном, каким смахивают невидимую пылинку со стола. Вдруг Доума положил руку мне на плечо. Его пальцы надавили на ключицу; он изучающе смотрел на мои губы, на волосы и на то, что спрятано глубже. Там, под кожей, пульсировала жизнь. Перед лицом опасности она невольно трепетала, не желая обрываться. Я малодушно чувствовала страх повторить участь Тацуки и ничего не могла с этим поделать. Больше всего на свете хотелось прикрыть уязвимую шею. — Я избавил ее от тягот. И теперь мы остались одни — без лишних соучастников и свидетелей. Раз! И все. Что жизнь, что смерть — все едино. Я едва не подпрыгнула от его резкого выкрика и тут же вздрогнула: Доума громко расхохотался. Этот смех резал уши — в нем не было ни единого человеческого признака. Невозможно даже вообразить, какие чувства и мысли роились в существе, настолько отличном от меня. Он положил голову мне на плечо и блаженно что-то промурлыкал под нос. Я затаила дыхание и замерла. Руки безвольно соскользнули с колен, кончики пальцев коснулись холодного пола. Этот исполинский демон мог просто вдавить мое тело в свое, не встретив сопротивления. Я бы просто растворилась в нем без следа. — Если придавать значение каждому действию, можно сойти с ума, Рин-тян. А я не хочу, чтобы твоя головушка болела. Совсем не хочу, — ворковал Доума, точно с малым дитя. Он прижался холодным носом и губами к моей шее, шумно втягивая запах. Жилка у меня под кожей неистово забилась, как пойманная птица. — Иногда мне так одиноко... Некому петь, некому меня развлекать. Мой хороший друг Аказа-доно каждый раз отказывает мне в компании, зато Гёкко недавно подарил чудесную вазу! Нужно скорее его отблагодарить. Рин-тян, ты должна остаться! Доума медленно провел носом вдоль моей челюсти, от подбородка до самого уха, смакуя покорность скованной жертвы. Затем отстранился и посмотрел на меня с пугающей, страстной жаждой, наматывая прядь моих волос на палец. Но он заигрывал не с волосами — он планомерно изматывал мою стойкость. — Что мне сделать, чтобы завоевать твою дружбу? Я сделаю что угодно, лишь бы ты была рядом. Ты печалишься о ней? — Доума картинно скуксился, его радужные глаза мгновенно увлажнились. Фальшь этой скорби была настолько очевидной, что меня осенило: он физически не способен сопереживать, он лишь неумело копирует человеческие жесты. — Вы можете все исправить? — спросила я наобум, лишь бы прервать это кощунство. Доума сделал вид, что глубоко задумался. Желание бежать становилось невыносимым, я не могла сосредоточиться ни на чем другом. Как перехитрить этого монстра? — Я знаю, как все исправить, Рин-тян! А чтобы мое ослепительное слово было правдивым, оно должно сопровождаться ослепительным действием! Он заговорщически подмигнул, снял помпезный головной убор и деликатно положил его на подушку. На его макушке проступили странные чернильные пятна. Движения Доумы подняли в застоявшемся воздухе легкий ветерок, шелк его одеяний томно зашуршал по циновке. — Эта женщина уже увядает, но она войдет в меня теплом и еле слышной музыкой. С безграничной самоотреченностью я укажу ей истинный путь Бодхисаттвы, — церемонно произнес он, глядя на тело Тацуки. — Я покажу тебе, что в мире чистой духовности суть заключается в отсутствии формы. Ведь душа не имеет границ, в то время как тело бренно, а помыслы — суетны и безобразны. Чтобы избавить ее от бесконечных перерождений в сансаре, я подарю ей вечное убежище. Я нутром чуяла: сейчас произойдет нечто жуткое, противоестественное. Но я не могла ни вымолвить слова, ни шевельнуться. Мир вокруг стал густым, полным скверны, а я превратилась в бессловесного зрителя. Доума приподнял тело Тацуки и прижал к себе. Этот жуткий обряд длился целую вечность. Голова несчастной госпожи безвольно моталась, закидываясь под немыслимым углом из-за перерезанного горла. Остатки крови сочились из раны. Спина, плечи и туловище Доумы теряют материальность, увеличиваются в размерах и поглощают нечто, что совсем недавно было Тацукой. Она просто входит в него без остатка, как в безмерную пустоту. Память запечатлела этот момент с беспощадной четкостью. Прикасаться к мертвецу или даже просто смотреть на него — противно всем человеческим инстинктам. Но поглотить... Меня накрыло волной такого глубокого отвращения и безнадежности, что я ощутила себя щепкой, которую уносит ночью в открытое море, где вокруг ни души и надеяться не на что. В горле поднялось нечто муторно-кислое; когда эта горечь добралась до языка, я не выдержала — склонилась над полом, открыв рот. Из меня вышла лишь капля желчи, а на губе повисла длинная нить слюны, медленно и уверенно тянущаяся к циновкам. Пока он не заметил, я стерла ее рукавом и выпрямилась, притворяясь, что все в порядке и секундного помешательства не было. Сохранить трезвый рассудок сейчас было важнее всего. Я подавила отвращение, но заместо него возросла злость. Но злость направлена не на Доуму. Это было какое-то абстрактное чувство. Широкие плечи Доумы снова стали прежними. Он сидел в полудреме, прикрыв глаза; его длинные ресницы отбрасывали нежные тени на кожу. Это выглядело по-девичьи утонченно и хрупко — пугающая помесь красоты и уродства. Демон удовлетворенно повел головой, рассыпая белокурые волосы по спине. Я дышала с ним одним воздухом, одной тишиной и одним напряжением. Казалось, не хватает только зажечь поминальную свечу и сложить ладони под сутры священнослужителя. Отчего-то в просторном зале очищения стало прохладно. Не удивительно, протекала глубокая ночь. Так много всего произошло в этом зале, что я забыла о том, что могло происходить за окном. Ощутимо тянуло сыростью с открытой террасы с плавно изгибающейся крышей, с карнизов которой свисали какие-то разрисованные священные свитки. Вился, смешиваясь, аромат пяти разных благовоний. Между колоннами, на надлежащем месте, расположилась небольшая статуя Будды на пьедестале в позе лотоса и символическим положением рук для медитации. В колеблемом свете свечей посверкивал драгоценный венец, разливался сиянием нимб, окружающий лик Всевышнего, горела точка бякуго меж бровей, рассеивающая мрак неведения. Именно в позе дзадзен под ветвями смоковницы Будда и достиг высшего просветления. Он сидел долго, без еды и воды, в полном молчании и в гармонии с самим собой. Он поклялся не вставать с места до тех пор, пока это самое просветление на него не снизойдет. Он подвергался нашествию духов жадности, страха, гнева, похоти и гордыни. Они угрожали, соблазняли под видом прекрасных девушек, предлагали всяческие блага, даже власть над миром… Неизвестно, сколько именно времени длилась эта борьба, да и представлять особо не хотелось. Но Будда достиг просветления. Ему открылась истинная суть вещей и смысл всего сущего. Стал подобен дракону, входящему в воду, и тигру, входящему в горы. Будда говорил: в этом мире мы всегда теряем то, что любим. Жизнь есть страдание, она несовершенна, и слишком многое причиняет боль. И прежде всего — наши собственные желания. Глядя на милосердное, безмятежное лицо изваяния, я видела тысячи лиц, мыслей и молитв других людей, нашедших в нем спасение. Это была вера, бесконечно меня превосходившая. Я видела ее в великих храмах, видела в крошечной фигурке на семейном алтаре в нашем доме под рассказы дедушки. Вижу и сейчас, в Зале Очищения. Но я сидела на противоположной стороне — там, куда не дотягивался даже самый слабый отблеск его нимба. Я не могла похвастаться силой воли Просветленного. Я не сумела избежать зависти, гордыни и обид, определивших мою судьбу. Нет света для тех, кто познал истинную тьму, — напутствовал дед где-то в закромах памяти. Может, я оказалась здесь не просто так? Все пути привели в эту точку; все было предначертано. Чтобы я поверила в существование демонов, потребовалась жертва несчастной госпожи. Все, что она предсказала в купальне, сбылось. В ее смерти виновата я — наравне с этим существом. Демон использовал свой культ для развлечения, извращая все, к чему прикасался. Я — такая же. Мы похожи: мы по ту сторону от света, от Будды и всех прочих богов. — Вот так, Рин-тян... Всего одно мановение, и теперь она с нами, но без прямого соучастия. Как я и говорил, мы остались без свидетелей. Доума погладил себя по груди и уставился на меня, хлопая длинными ресницами. Как они только не мешали ему смотреть? Когда он лукаво улыбнулся, я разглядела симпатичную ямочку на его щеке. Странно... подмечать обычные человеческие черты на этом лице. Это придавало происходящему еще больше жуткой ненормальности. — Вам мешали свидетели? — подняв бровь, спросила я с тайным умыслом. — Как же вы тогда терпите остальных последователей вашей веры? Доума пододвинулся ближе. Его макушка, покрытая черными пятнами, напомнила мне битый, подгнивший фрукт. — В нетерпении нет ничего постыдного, — хмыкнул он, постукивая пальцами по подбородку. — Хочешь — бери, хочешь — нет. Мой выбор беспристрастен. Я видел в ней старость, угнездившуюся, точно чесотка. Разве я мог позволить ей и дальше дурнеть? Лишиться всех прежних прелестей? Я спас ее в своем храме, где спрятаны все потерянные души. Здесь, со мной, им ничего не угрожает! Демон еще раз погладил себя по груди, усевшись в расслабленную позу лотоса — точь-в-точь как Будда на пьедестале. — Ты можешь с ней увидеться, Рин-тян! Я покажу! — воодушевился Доума. Я оторопела, не до конца понимая, к чему он клонил. — Знаешь, Рин, а ведь твоя наставница очень высокого мнения о тебе! — Доума почти прослезился, искренне наслаждаясь собственной чувствительностью. — Она вспоминает тебя с такой лаской, что я готов перенять все ее наставления! Затуманенный взгляд придавал его лицу обманчиво беззащитное выражение. Верхняя губа, изогнутая как лук, подрагивала. — Доума-сан, вы говорите правду? — вежливо спросила я, медленно продвигаясь к нему на коленях. — И про спасение, и про любовь? — Ва-а-а, Рин, конечно! Мне нет нужды лгать и путаться в хитросплетениях. Твоя наставница раскаивается в своих грехах, но грех ее сладок, он уже разливается по моему телу. Это так приятно — чувствовать, как тленная оболочка обретает истинную форму внутри меня. Но чтобы разглядеть это очарование, нужно обладать сверхтонкой восприимчивостью. — И вы ею обладаете? — продолжала подначивать я, сокращая дистанцию. — Да, — выдохнул Доума мне прямо в лицо. В узкой щели его губ блеснули зубы — ровные, острые, как у хищного зверька. — Мое тело — храм, а все девушки в нем — почетные гости. Смотри... Он поддел ногтями ворот своего алого одеяния и оттянул его вниз. Сначало ничего не происходило, только ток моей крови бежал по венам. А потом... Потом кожа демона, мертвецки бледная и гладкая, вдруг пошла рябью, создавалось впечатление, словно что-то или кто-то копошилось внутри, прорываясь наружу. Я не могла отвести взгляд, как прикованная. Кожа набухала, принимая форму яблока, а затем черепа. Однажды, лет в пять, я увидела на стволе дерева лицо. На обветренной поверхности без коры две дырочки, наверное, постарались дятлы. Тени от них создавали глазные впадины, а складка посередине воспринималась как нос. Трещинка чуть ниже за маленький ротик. Лицо было слегка наклонено в одну сторону, будто деревянный младенец спал. Тогда я подумала, что нашла изображение кодама, духа леса. — Смотри, Рин, — повторил Доума, хотя в этом не было нужды. Проступившее на груди демона лицо госпожи Тацуки исказилось, растягиваясь, как кожаная маска. Беззубый рот разъехался в немом крике, один глазный провал поднялся выше другого. Это напоминало выдубленную кожу, которую с силой натягивают на рукоять катаны. — Ее душа смирилась, страх исчез. Вот оно — Прекрасное в моем представлении, — фанатично лепетал Доума. Этот монстр коллекционировал женщин и их страдания, как другие собирают бабочек. И та абстрактная злость, что росла во мне, наконец обрела цель. В этот миг во мне возродилось нечто, утерянное давным-давно. Трудно сказать, что это было, но я вдруг расслабилась. Появилась воля к жизни. Без этого нечто существовать дальше не было ни смысла, ни возможности. Оно стало пружиной, готовой распрямиться, чтобы я смогла выполнить обещание, данное сестре. Голова кружилась от переизбытка мыслей, но сомневаться было нельзя! У настоящего времени нет лишних попыток. Я должна это сделать. Обязана. Будь смелой, Рин. Той, кем ты никогда не была. Сейчас. Сейчас! Сейчас!.. Выхватив ножницы из рукава, я молниеносно вонзила острие в шею демона.