Одиночество в раю

      Тишина в машине была густой, сладкой и оглушительной. Она состояла не из нехватки слов, а из их избытка — все они были произнесены кожей, вздохами, дрожью. Запах соли, океана и друг друга висел в салоне джипа плотным облаком.       Чимин вел машину, украдкой глядя на Ану. Она сидела, завернувшись в его рубашку, и смотрела в распахнутое окно на несущуюся мимо темноту. Лунная дорожка ложилась на ее мокрые волосы, и он думал, что никогда не видел ничего прекраснее. Ее профиль был задумчивым и уязвимым, границей, которую он наконец-то пересек.       Он все еще чувствовал на губах соленый вкус ее кожи, на ладонях — судорожные объятия, когда она кричала, захлебываясь волной и экстазом одновременно. Это был не просто секс. Это было землетрясение. Он вытанцевал для нее всю душу, а она ответила ему своим телом, доверившись ему в темной, бесконечной воде. Он видел ее без кожи, без брони, без той горькой усмешки, что защищала ее. И он знал, что и она видела его — не Пак Чимина из BTS, а просто испуганного мальчика, который пытается удержать на ладони хрупкую бабочку, не помяв ей крылья.       Машина въехала на небольшую парковку с задней стороны туристических бунгало. Мотор заглох, и тишина обрушилась на них окончательно.       — Домой, — прошептала Ана, больше для себя, чем для него.       Он вышел, чтобы открыть ей дверь, девушка молча подала ему руку, потянув с собой. Слов не было, был лишь шорох уставших шагов к запертой двери. Рамзес, услышав их, тихо заскулил за дверью. Чимин проводил ее до порога, как джентельмен, будто они просто прогулялись по пляжу, а не вытряхнули друг перед другом свои души полчаса назад. Белль повернулась к нему, загоревшее лицо было обрамлено темными, спутанными волосами. В ее зеленых глазах он легко прочитал ту же бурю, что бушевала в нем с неистовой силой первозданного шторма.       — Зайди, — тихо сказала она. Не приглашение, а констатация факта. Необходимость. Неоспоримость.       Чимин не сомневался, не гордился достижением, он воспринял это как должное и шагнул в темноту спящего жилища следом за девушкой. Рамзес, вместо того чтобы прыгать, прижался к ее ногам и внимательно посмотрел на Чимина, словно чувствуя, что в его хозяйке что-то безвозвратно сдвинулось.       Ана не стала зажигать свет, будто боялась спугнуть совершенство волшебного момента. Лунный свет молчаливо лился сквозь окно, расчерчивая пол серебряными квадратами. Она немного потерянно стояла посреди комнаты, все еще в его рубашке, делавшей ее силуэт еще более миниатюрным, хрупким, и дрожала мелкой дрожью — то ли от холода, то ли от переполнявших ее чувств.       — Ты вся в соли и песке, — тихо сказал он, подходя ближе, касаясь волос. Его голос был хриплым от высвобожденных эмоций, от внутренней опустошенности и наполненности одновременно. — Пойдем, я помогу тебе помыться.       Девушка лишь молча заторможенно кивнула, однако не пошевелилась, тогда Чимин взял ее за руку и повел в небольшую ванную комнату. Воздух там был влажным и прохладным, отрезвляющим. Он включил воду, регулируя температуру, пока струя не стала теплой и ровной, потом осторожно, почти с благоговением, снял с нее свою рубашку.       Она не стеснялась и не сопротивлялась, позволив ему вести себя, доверившись. Он посадил ее на краю ванны и сам встал на колени, смывая с девичьей кожи соль и песок мягкой мочалкой. Уверенные мужские движения были медленными, ритуальными. Он промывал каждый пальчик на ее ногах, смывал следы океана с ее лодыжек, коленей, бедер. Проводил мочалкой по ее спине, чувствуя, как под ладонью вздрагивают ее позвонки. Чимин мыл ее, как самое драгоценное свое достояние, смывая не только физические следы их страсти, но и слои боли, которые он сегодня смог с нее снять.       Ана сидела с закрытыми глазами, подставив лицо под струи воды, и он видел, как на ее щеках смешиваются вода и тихие слезы. Он не спрашивал о них, просто прикоснулся губами к ее мокрому виску — безмолвное принятие всего, что она могла чувствовать.       Белль не знала, сколько она просидела так, в тепле его внимания и теплой воды, но когда усталые разморенные глаза чуть не закрылись, засыпая, она заставила себя легонько встряхнуть головой, прийти в себя. Она поднялась, совершенно не стесняясь своей наготы и потянула Чимина на себя, попутно стаскивая с него футболку, давая время на то, чтобы он снял штаны и вступил в ванну. Душевая лейка в ее руках окатила напряженные плечи теплой водой, и парень, зажмурившись, чуть не застонал от удовольствия. Стянутая солью кожа будто начинала снова дышать, освобожденная от липкой пленки. Девичьи руки были такими же нежными и тщательными, когда она смывала с него океан и пот. Ана мыла его плечи, грудь, спину, и под ее прикосновениями он чувствовал, как окончательно рушится последняя стена вокруг его сердца. В этой тихой, интимной заботе было больше откровения, чем в самом страстном их сексе.       Когда они оба были чистые, распаренные и уставшие, Чимин аккуратно завернул ее в большое мягкое полотенце, а потом и себя. Просто девушка и просто парень стояли в облаке пара, лишенные своих панцирей и масок, и он нежно, перебирая пальцами, вытирал ее темные, короткие волосы, пока они не перестали струиться водой.       — Иди приляг, — мягко сказал он, подталкивая Белль к выходу из ванной. — Я сейчас.       Она кивнула и, как сомнамбула, вышла из ванной и опустилась на диван. Глаза ее уже слипались от переутомления и выброса эмоций.       Чимин прямо в полотенце и шлепках сбегал до своего бунгало, где все давно спали, за чистой одеждой, чтобы вернуться через несколько минут уже одетым в легкие шорты и свежую футболку. Быстрый, полный невысказанного трепета, взгляд на спящую прямо на диване девушку, недолгие поиски поводка Рамзеса, и пес, услышав знакомый звук, тут же подбежал, виляя хвостом.       — Пойдем, друг, — тихо сказал Чимин, пристегивая карабин. — У нас с тобой дело есть.       Ночь была теплой и звёздной, тучи позорно сбежали, вылив на глупых людей все запасы своей влаги, и теперь о прошедшем ливне говорил лишь влажный песок, весь в небольших рытвинках от тяжелых капель. Они вышли, и Рамзес уверенно повел его по знакомой тропинке, с огромным интересом обнюхивая напоенный влагой песок и мокрые кусты. Кафе, небольшое и уютное, как Чимин и помнил, было совсем рядом, его огни зазывающе подмигивали из-за деревьев. Пока парень ждал заказ — два больших стакана с горячим имбирным чаем, тарелку с горячей лапшой рамен и кусок шоколадного брауни — Рамзес терся мордой о его ногу, втягивая чувствительным носом ночные запахи, перемешанные с манящим ароматом еды. Эта простая, бытовая ответственность — выгулять пса, купить ужин — странным образом успокоила популярного певца. Это была не игра в спасение, не игра на камеру, а самая простая, обыденная жизнь. Та, которую он почти забыл.       Возвращаясь, Чимин старался прочувствовать каждый момент, напитаться этой обыкновенностью, умиротворением нормальной жизни, осознавая, насколько был прав тот, кто сказал: счастье в мелочах. В этих самых — в довольном негромком лае пса, спущенного с поводка и теперь с огромным удовольствием носящегося по линии прибоя; в тяжести пакета со вкусной едой, которую он разделит с самой прекрасной девушкой на свете; в прохладном бризе, несущем с моря крошечные песчинки и вкус нежности, направленной на кого-то. В любви. Тихой любви, которая кажется расширяет твою грудную клетку до размеров Вселенной и давит на носоглотку, вызывая спазмы в горле и слезы, непрошенные, ненужные, но освобождающие.       Когда они вернулись, Анна все еще дремала на диване, завернувшись в плед, не подозревая о снизошедшем на Чимина только что откровении. Рамзес, довольный и уставший, тут же улегся у ее ног. Парень разлил чай по кружкам, поставил еду на низкий столик и мягко прикоснулся к ее плечу, боясь напугать резким движением.       — Ана. Поешь немного.       Она медленно, будто нехотя открыла глаза, окинула сонным взглядом сначала его, потом скромный пир, который он для нее организовал, и на ее губы скользнула такая детская довольная улыбка, что Чимин умер на одно короткое мгновение. Надо же, чтобы увидеть это чудо, всего-то и надо было — рамен, чай да пироженка. Они ели молча, приглушенный свет настольной лампы отбрасывал теплые тени. Ана съела несколько ложек бульона, Чимин палочками ловко и непринужденно набирал небольшое количество лапши или мяса и кормил ее, будто делал так уже тысячу раз, будто ничего естественнее этого мир еще не придумал. Наевшись, девушка отломила кусочек брауни и запила чаем. Казалось, простая еда согревала ее изнутри не меньше, чем душ смыл холод снаружи, а уютная тишина между ними была абсолютно точно целебной.       — Ты его выгулял, — заметила она, глядя на спящего Рамзеса, а затем на Чимина, который собирал посуду после окончания незамысловатого, но от того не менее вкусного ужина. В ее голосе была тихая, почти невесомая благодарность.       — Мы с ним договорились, — улыбнулся Чимин.       — Спасибо, — шепотом сказала она, когда он убрал остатки еды.       Чимин уложил ее в кровать в небольшой спальне, сам прошел на кухню, налил стакан воды и принес. Девушка сделала несколько глотков, не сводя с него глаз. Потом отодвинулась, давая ему место.       Он лег рядом, и они оказались в темноте лицом к лицу. Лунный свет падал на подушку между ними, прямо на ту невысказанную нежность и тишину, которую больше не было необходимости заполнять. Дрожь Аны наконец утихла.       Чимин протянул руку и легонько коснулся ее щеки костяшками.       — Я тебя боюсь, — признался он шепотом.       Она прикрыла глаза, прижимаясь к его прикосновению.       — Почему?       — Потому что ты настоящая. И все, что было до тебя, казалось картонными декорациями. А теперь декорации рухнули, и я остался совсем голым. И я не знаю, что делать дальше. Я не знаю, как… как быть достаточным для тебя.       Это было освобождением — сказать это вслух. Признать свой страх.       — Я тоже боюсь, — прошептала она, открывая глаза. В них стояла та же бездонная тоска, что и в первый день, но теперь в ней была и искра — отражение его самого. — Я боюсь, что когда ты уедешь, эта тишина снова станет такой же громкой, как могила. И я… я не смогу в нее вернуться.       Он понял. Она не говорила «я передумала». Она говорила: «Ты стал моим якорем, и я боюсь, что он не удержит».       — Три дня, — тихо сказала Ана, глядя на него поверх лунной дорожки на подушке.       Он сжал ее руку.       — Не считай. Пожалуйста, не считай.       — А что еще мне делать? — ее голос дрогнул. — Жить как в сказке? Притворяться, что завтра не наступит?       — Мы можем просто быть, — предложил Чимин, и это прозвучало так наивно, что у него самого перехватило дыхание. — Сегодня. Сейчас. Вот так.       Белль помолчала, потом медленно, будто преодолевая какое-то свое, внутреннее сопротивление, дотронулась до его мягких, искусанных ее зубами губ.       — Ты показал мне, что можно чувствовать. И это самая жестокая и самая прекрасная вещь, которую кто-либо для меня делал.       Чимин понял. Он дал ей вкус жизни как раз тогда, когда она решила от нее отказаться.       Он не нашел, что ответить — просто притянул ее к себе, чтобы чувствовать кожей ее кожу. Девушка прижалась к мужской груди, слушая стук его сердца. Это был единственный аргумент, который у него был. Он был здесь. Он был настоящим.       И глядя в потолок, обнимая спящую Ану, он думал о Юнги. О его словах: «Ты играешь в героя, и сломаешь ее окончательно». Но Чимин больше не играл — он болел за нее каждой клеткой. Выгуливал ее пса, покупал ей ужин, мыл ее волосы. Он встраивался в ее жизнь не как яркий всполох, а как тихая, ежедневная необходимость. И эта ответственность была единственным, что имело для него смысл в этот момент.       После стольких попыток, доступ к ее душе наконец был получен. И теперь Чимин боялся, что его собственная не выдержит этого груза. Но отступать было некуда. Впереди были только три дня. И целая вечность, которая должна была наступить после. Обязана.

***

      Чимин проснулся от того, что в лицо ему предательски светило солнце. Парень лежал на боку, и все его тело онемело, но он не решался пошевелиться. Ана спала, прижавшись к нему спиной, его рука была закинута через ее бок, а ладонь лежала на округлой груди, чувствуя под пальцами ровный, спокойный стук сердца. Рассыпавшиеся темные волосы слабо пахли шампунем — сладковатым, с ноткой кокоса. Этот запах на ее коже казался ему теперь самым правильным ароматом в мире.       Он лежал, слушал ее дыхание, глубокое и ровное, без привычной тревожной порывистости, и чувствовал такую переполненность внутри, о которой хотелось рассказать всему миру. Рамзес, свернувшись калачиком в ногах кровати, мирно посапывал. В комнате было тихо, так тихо, что было слышно, как пылинки танцуют в лучах наглого солнца, пробравшегося в их уединение с целью его нарушить. И эта тишина была не пугающей, а мирной, наполненной. Чимин закрыл глаза, пытаясь запечатлеть это ощущение — тепло ее спины у своей груди, приятная тяжесть ее тела, доверчиво прижавшегося к нему, мягкий свет за веками. Он боялся, что если пошевелится, этот хрупкий миг рассыплется, как песочный замок, смытый приливной волной.       Но девушка пошевелилась первой. Глубокий вздох, легкое напряжение в мышцах, и затем — медленное, ленивое пробуждение. Она потянулась, и мужская рука на ее груди скользнула чуть выше. Белль замерла, осознавая его присутствие не как внезапное вторжение, а как продолжение сна. Ее рука легла поверх его, пальцы медленно сплелись с его пальцами.       — Чимин, — ее голос был низким, хриплым от сна. Не вопрос, а просто констатация факта. Он здесь.       — Я здесь, — прошептал он в ответ в ее волосы, как будто прочел ее мысли, нарисованные нахмуренными лишь на мгновение бровями.       Она медленно перевернулась к нему лицом. Ее зеленые глаза были без макияжа, немного опухшие от сна и, возможно, от слез, что она не дала себе пролить накануне. Но в них не было привычной стальной ставни. Они были открыты, уязвимы и невыносимо прекрасны.       — Ты не ушел, — сказала она, и в этих словах было столько изумления, что у него сжалось сердце.       — Я сказал, что останусь.       Она внимательно смотрела на него, изучая его лицо так близко, как никогда раньше. Ее взгляд скользнул по его бровям, губам, остановился на глазах.       — Ты настоящий, — наконец выдохнула она, и это прозвучало как величайшее открытие.       Он улыбнулся, и это была не его сценическая, сверкающая улыбка, а что-то неуверенное, почти застенчивое.       — Да. Без грима и без права на ошибку.       Девичья рука медленно, будто под гипнозом, поднялась и коснулась его щеки, провела пальцем по линии скулы. Это невинное прикосновение было таким легким, что вызвало шквал мурашек по загривку, взметая целую стайку бабочек в животе.       — Я помню, — тихо сказала она. — Помню все. И танец. И океан. И как ты мыл мне волосы.       — И как Рамзес пытался стащить у меня брауни, пока я расплачивался, — добавил он, и они оба тихо рассмеялись. Смех был тихим, интимным, будто они делили секрет на двоих.       Вскоре смешки стихли, и в комнате снова воцарилась тишина, но уже другая — осознанная и немного пугающая. Они лежали лицом к лицу, и между ними висели невысказанные слова. Осталось два дня.       — Я не хочу сегодня никуда идти, — сказала Анна, и в ее голосе была не привычная отстраненность, а просьба. — Ни на какое свидание. Я просто хочу… это.       Это. Просто лежать здесь. Дышать одним воздухом. Чувствовать, как его нога касается ее ноги под одеялом.       Чимин почувствовал, как камень свалился с его души. Он боялся, что с рассветом вернутся правила их «сделки», что ему снова придется что-то доказывать, куда-то вести, придумывать, добиваться, рушить стены. Но эта невероятная девушка просто хотела побыть с ним. Без мишуры. Без планов. Без событий.       — Мы можем заказать кофе, — просто предложил он, чуть пожав плечами. — И смотреть старые глупые фильмы. Или вообще ничего не смотреть и ничего не делать.       — Да, — она улыбнулась, и это была настоящая, легкая улыбка, от которой у него перехватило дыхание. — Именно этого я и хочу.       Крепкие руки притянули ее к себе, и Ана прижалась лбом к его груди. Они лежали так, слушая, как просыпается мир за окном — крики птиц, отдаленный шум мотороллера, накатывающие на песок волны. Но внутри их бунгало время, казалось, наконец остановилось, прекратило свой сумасшедший бег. Оно перестало быть врагом, отчаянно отсчитывающим последние мгновения. Оно стало подарком. Мигом тишины и покоя перед неизбежной бурей, имя которой было — реальность.       И Чимин уже твердо знал, что этот день, этот простой, ничем не примечательный день, проведенный в обнимку на смятых простынях, станет самым ярким и самым болезненным воспоминанием в его жизни, украденным у судьбы сокровищем. Потому что эта сделка научила его простой, непреложной истине: иногда самое большое сражение за жизнь выглядит как полная капитуляция перед тишиной и теплом другого человека.       Они заказали во вчерашнем кафе кофе и завтрак с доставкой. Пока ждали, Ана, завернувшись в простыню, устроилась на полу перед низким столиком и достала свой блокнот с эскизами. Чимин прилег рядом, опершись на локоть, и просто смотрел, как ее порхающая над бумагой рука выводит легкие, уверенные линии, пока она мурлычет под нос какой-то незамысловатый мотив.       — Покажи, — через пару минут попросил он, подбираясь к ней ближе.       Девушка на мгновение замерла, потом медленно перевернула блокнот. На странице был он — не идеализированный портрет знаменитости, а уставший, задумчивый молодой человек с растрепанными волосами и тенью печали в уголках глаз. Это был он, каким увидела его она в первую ночь, несмотря на сильное опьянение.       — Ты видишь слишком много, — тихо сказал он.       — Это все, что я умею, — парировала она, но без привычной горечи. Она перелистнула страницу. А там был Рамзес, спящий в комичной позе, и несколько зарисовок моря, таких живых, будто Ана простым карандашом вдыхала в свои рисунки душу.       И тогда Чимин заметил еще кое-что. На полях, среди черновиков и случайных линий, были маленькие, почти детские рисунки: улыбающееся солнце с лучиками-спиральками, смешной краб с одной клешней больше другой, кораблик в углу. Эти незамысловатые простенькие рисунки открывали для парня в Белль еще одну грань — детскую, наивную, такую светлую. Он парегнулся через край кровати и, схватив оторопевшую девушку за щеки, громко чмокнул ее в сочные губы, вырывая из нее изумленный и слегка смущенный смешок.       Когда завтрак принесли, они устроили импровизированный пикник прямо на кровати. И что-то в этой несерьезной обстановке, в крошках на простынях, в довольном Рамзесе, таскающим кусочки с кровати, ослабило последние зажимы.       Чимин рассказал внимаательно слушающей Ане о глупом инциденте на съемках клипа, когда он поскользнулся на взлетной полосе и чуть не упал в бассейн. И вместо сочувствия она рассмеялась — это был не тот сдержанный, горький смех, что он слышал от нее раньше. Это был звонкий, легкий, заразительный смех, от которого ее глаза сузились до щелочек и на щеках проступили совершенно неотразимые ямочки.       Чимин замер с кусочком ананаса в руке, пораженный. Он смотрел на нее, на это преображенное лицо, и его пронзила мысль, жестокая и ясная: Боже правый. Раньше она была именно такой. Все время. Эта девушка, которая могла смеяться до слез над чужой нелепостью, которая рисовала смешных крабов на полях своего блокнота, — это и была настоящая Ана. Та, что существовала до того, как боль надела на нее колючую броню цинизма.       — Что? — спросила девушка, заметив его оцепеневший взгляд.       — Ничего, — пробормотал он, отводя глаза. Он не мог сказать ей. Не мог произнести вслух: «Я только что увидел призрак той, кем ты была, и это прекрасно и невыносимо больно».       Белль, казалось, не заметила его замешательства. Продолжая улыбаться, она взяла виноградину и кинула в него.       — Не пялься. Ешь.       Парень поймал виноградину и бросил ее обратно. Ана увернулась со смехом, и через секунду они уже устроили настоящую виноградную дуэль, стреляя друг в друга ягодами и прячась за подушками, как дети. Рамзес, возбужденный внезапной игрой, лаял и ловил на лету неудачные выстрелы.       После этой ягодной баталии, сытые и уставшие, они просто валялись на кровати, сгрузив всю посуду прямо здесь же на пол. Пока ленивый блуждающий взгляд Аны не зацепился за гитару. Она подскочила, схватила ее и, корча страшные гримасы, с пародийным пафосом спела несколько тактов какой-то залихватской мексиканской песни, явно коверкая слова. Чимин сначала замер в недоумении, а потом вспышка хохота взорвалась в комнате гранатой — на его глазах-полумесяцах выступили слезы, а голова съехала с подушек.       — Откуда ты это знаешь? — выдохнул он, едва придя в себя.       — Папа обожал старые вестерны, — ответила Белль, и на этот раз в ее улыбке не было тени. Была только легкая, светлая ностальгия. — Мы могли смотреть их часами, и он учил меня этим дурацким песням.       Позже, когда они все-таки заставили себя немного навести порядок и мыли посуду на крохотной кухне, Ана, пока Чимин был к ней спиной, намылила руки и неожиданно провела мокрыми пальцами по его шее.       — А-а-а! Холодно! — взвыл парень, подпрыгнув.       Она залилась смехом, таким искренним и беззаботным, что он застыл, глядя на нее, с мыльной водой, капающей с его шеи. Он видел не просто улыбку. Он видел ее. Ту самую, настоящую. Девушку, которая дурачилась с отцом на кухне, которая смеялась до слез, которая рисовала смешных крабиков и знала дурацкие песни из вестернов. Эта девушка не была ходячей раной. Она была жизнью.       И это осознание обрушилось с новой силой. Он боролся не с ее желанием умереть. Теперь он боролся за возвращение этой девушки. За то, чтобы этот смех звучал не как редкий диковинный гость, а как постоянный обитатель ее души. И масштаб этой задачи испугал его еще больше. Как он, со своим сумбурным миром славы и стресса, мог вернуть ей эту простую, светлую легкость?       Ближе к вечеру, когда они довольные снова лежали вперемешку с подушками и виноградными кистями, Ана вдруг сказала, глядя в потолок:       — Папа… он обожал такие дни. Говорил, что лучшие дни — это те, когда ничего не происходит.       Чимин не ответил. Крепко сжав ее руку, он понял, что сегодня было сражение за ее жизнь не высокими словами или страстными жестами, а этим. Этим ничегонеделанием. Этим смехом. Он дал ей один день из ее старой жизни. Один день, чтобы вспомнить, каково это — быть легкой.       И когда Белль повернулась к нему, и в ее улыбке все еще плавали остатки того смеха, Чимин поклялся себе, что сделает все, чтобы этот призрак стал реальностью. Даже если для этого ему самому пришлось бы стать призраком в ее жизни.       Сумерки застали их все в том же состоянии ленивой истомы. Они переместились на диван в небольшую гостиную к телевизору, но так и не посмотрели ни один фильм, предпочтя телевизору тихий разговор, перемежающийся комфортным молчанием. Солнечный луч, скользивший по комнате, сменился мягким сумраком. Ана дремала, положив голову ему на грудь, а Чимин, обняв ее, сам почти сомкнул глаза, убаюканный стуком ее сердца и мерным дыханием.       Умиротворенную тишину нарушил сдержанный стук в стеклянную дверь.       Чимин вздрогнул. Ана проснулась, села, сонно проведя рукой по лицу.       — Войдите, — позвала она, голос был хриплым от сна.       Дверь открылась, и на пороге возник Юнги. Он был в простой черной футболке, руки засунуты в карманы шорт. Его взгляд, быстрый и всевидящий, как всегда, скользнул по комнате: разобранный диван, две кружки из-под кофе на полу, растрепанная Ана с заспанным, размягченным лицом, в футболке Чимина, которая явно была ей велика, и он сам рядом, с такой же отпечатавшейся на щеке полосой от шва подушки.       Картина была кристально ясной. Это была не просто страсть, не мимолетная интрижка. Это была та самая интимность, которая рождается только из полного доверия и совместно прожитых часов полного покоя.       Юнги замер на секунду. И Чимин увидел это — крошечную, почти невидимую вспышку в его лисьих глазах. Не гнев, не ревность. Нечто более острое и горькое — стремительный укол сожаления.       — Я не помешал? — голос Юнги был ровным, но в его глубине слышалось легкое шепелявое напряжение.       — Нет, — Ана потянулась, и край футболки задрался, обнажив полоску кожи на бедре. — Мы просто… ничего не делали.       — Это видно, — сухо парировал Юнги. Он перевел взгляд на Чимина. — Менеджер ищет тебя. Надо обсудить вылет.       Чимин кивнул, не в силах найти слов. Атмосфера в комнате стала густой и некомфортной.       Юнги стоял на пороге, и его молчание было громче любого крика. Чимин видел, как его взгляд скользнул по губам Анны, по ее обнаженному плечу, и в его голове, словно отголосок, пронеслись все действия и слова старшего.       И вдруг Чимин с абсолютной, ослепляющей ясностью понял, о чем сейчас думает Юнги. Он вспоминает ту ночь. Ту самую. Как она, горячая и податливая под действием наркотика, прижималась к нему в дверном проеме, облизывала его пальцы, искала в нем спасения от внутреннего демона. И Юнги, всегда сдержанный, всегда правильный, отвел ее домой и уложил спать. Чимин ничего этого не знал, но он буквально видел это во взгляде Юнги.       А теперь он смотрел на них и думал: «Стоило ли тогда быть джентльменом? Стоило ли отступать? Может, будь я чуть более настойчив в своих желаниях… сейчас бы ее голова лежала на моей груди, а не на его?»       Эта мысль была настолько четкой в его напряженной позе, в его слишком долгом молчании, что Чимину стало почти физически больно.       — Я… я сейчас, — сказал Чимин, наконец нарушая тягостную паузу.       Юнги медленно кивнул, его лицо вновь стало непроницаемой маской.       — Не спеши. У тебя есть пятнадцать минут.       Он повернулся и вышел, не попрощавшись, оставив дверь открытой. В бунгало ворвался вечерний воздух, пахнущий океаном и цветами, но он уже не казался таким сладким.       Ана вздохнула и снова повалилась на подушку, закрыв глаза.       — Начинается обратный отсчет, — прошептала она в ткань простыни.       Чимин сидел на диване, чувствуя, как безмятежность дня растворяется, сменяясь тяжелым, холодным осознанием. Юнги был не просто другом или соперником. Он был живым воплощением их общей реальности — реальности, в которой не было места для ленивых дней и смеха до слез. Реальности, которая забирала его обратно. И в его молчаливом укоре читался один-единственный вопрос:       «Какую боль ты оставишь ей после себя, играя в этот милый дом?»