Одиночество в раю

      Чимин проснулся от того, что кто-то громко хлопнул дверью. Сердце бешено заколотилось, в висках стучало. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть остатки тяжелого, беспокойного сна, в котором перемешались улыбка Аны и ледяной взгляд Юнги.       В комнате было пусто. Кровать брата была пуста и аккуратно заправлена. Словно его и не было. Словно вчерашний разговор был лишь дурным сном.       Но он не был сном.       Слова Юнги висели в воздухе комнаты, густые и ядовитые, как смог. «Ты дашь ей надежду, а потом отберешь ее». «Ты — эгоистичный пацан, который хочет поиграть в героя».       Чимин медленно, словно нехотя, подошел к окну. Небо было затянуто утренней дымкой, океан казался свинцовым и недружелюбным. Свет в бунгало Аны горел. Тот самый, маленький, теплый огонек, который вчера вселял в него надежду, сегодня казался обвинением. Что он делал? Что он вообще мог ей дать, кроме боли, когда его семидневный срок истечет?       Он чувствовал себя мошенником. Человеком, который взялся за работу, с которой заведомо не мог справиться.       Чимин оделся медленно, будто надевая доспехи перед битвой, в которой уже проиграл. Выбрал темную футболку, как будто она могла скрыть его смятение. Сегодня ему предстояло четвертое свидание. Половина пути пройдена. Но вместо уверенности он чувствовал лишь тяжелый камень на душе.       Парень вышел из дома. Воздух был тяжелым, как его мысли, влажным и спертым, предвещая дождь. Песок не скрипел, а хлюпал под ногами. Весь мир казался ему сегодня враждебным и серым.       Он почти дошел до ее двери, когда та открылась. Ана стояла на пороге, но сегодня на ней не было утренней приветственной улыбки. Она выглядела бледной, уставшей. В руках она снова держала две кружки, но на этот раз пар от них поднимался лениво, будто и кофе не хватало энергии.       — Доброе утро, — ее голос прозвучал тихо, безжизненно.       — Доброе, — хрипло ответил Чимин.       Она протянула ему кружку. Их пальцы не соприкоснулись. Он взял ее осторожно, как хрупкую бомбу.       — Заходи, — она отступила, пропуская его.       В гостиной пахло кофе и одиночеством. Рамзес даже не вышел его встретить, обозначив свое присутствие тихим бувканьем из спальни. На столе не было круассанов. Было только молоко и сахар. Молчаливое напоминание, что сегодня все будет иначе.       Они молча сели друг напротив друга, будто им предстояло напряженное совещание, а не очередное свидание. Чимин пил кофе, не чувствуя его вкуса. Он чувствовал только ее взгляд на себе. Не любопытный, не насмешливый, а изучающий. Как будто она тоже что-то прочитала в его глазах.       — Что-то случилось? — наконец спросила она, положив локти на стол и подперев подбородок сложенными ладонями.       Чимин вздрогнул.       — Почему ты так решила?       — Ты выглядишь так, будто тебя переехал тот самый грузовик, о котором я говорила в первый день. Или… — она сделала паузу, — или ты наконец понял, что игра не стоит свеч.       Он отставил кружку. Его ладони были влажными.       — Ана… — он начал и замолк, не зная, какие подобрать слова. Сказать правду? Испугать ее? Признаться в своей слабости? Или солгать? Продолжать играть роль сильного спасителя, которую он сам для себя придумал?       — Со мной все в порядке, — соврал он, отводя взгляд. — Просто плохо спал.       — Вранье, — тихо, но безжалостно отрезала она. — Я стала экспертом по вранью. Особенно по тому, что люди говорят самим себе. Так что давай, Чимин. Четвертый день. Давай честно. Ты передумал? Устал от моей компании? Надоело тянуть лямку благодетеля? Если это так, то все нормально, никаких обид и выяснения отношений.       Ее слова были удивительно точными. Они резали по живому, обнажая все его страхи.       — Нет! — вырвалось у него громче, чем он планировал. — Я не передумал. И я не благодетель.       — Тогда что? — ее зеленые глаза смотрели на него прямо, безжалостно. — Что за тень легла между нами с самого утра? Я чувствую это. Ты отошел на сто шагов назад. Вчера… вчера после рынка ты был другим. А сегодня ты снова за баррикадой.       Чимин сжал кулаки под столом. Юнги был прав. Он не мог этого скрыть — был открытой книгой, а Ана легко научилась читать между строк.       — Я… я говорил с Юнги, — сдался он, понимая, что другого выхода нет.       — А, — в ее голосе прозвучало понимание. — И что же мудрый Мин Юнги поведал тебе о моей безнадежной персоне?       — Он сказал… — Чимин сглотнул комок в горле. — Он сказал, что я эгоист. Что я играю с тобой в игру, не думая о последствиях. Что когда я уеду, тебе будет только хуже. Что я дам тебе надежду и отниму ее.       Всемирно известный певец выпалил это одним выдохом, как напуганный мальчишка, ожидая увидеть в ее глазах боль, разочарование, гнев.       Но Белль лишь медленно кивнула, как будто услышала то, о чем давно догадывалась.       — Ну что ж, — произнесла она, и в ее голосе снова зазвучал знакомый сарказм, но на этот раз грустный. — Юнги сразу показался мне очень проницательным. И тут он, конечно, прав. По крайней мере, отчасти.       Ана поднялась из-за стола и подошла к окну, спиной к нему.       — Ты и правда думаешь, что я, соглашаясь на эту твою сделку, не понимала этого? Что я, взрослая женщина, поверила в сказку про принца, который за семь дней исцелит все мои раны? — она обернулась, и в ее глазах он увидел не боль, а усталую, горькую мудрость. — Я не ребенок, Чимин. Я знала на что иду. Я знала, что это временно. Что ты уедешь. И да, возможно, мне потом будет хуже. Но знаешь что?       Она сделала шаг к нему.       — А сейчас мне не так плохо. И за эти несколько дней без боли я готова заплатить потом болью. Это мой выбор. Мой сознательный, взрослый выбор. Так что хватит нести за меня ответственность, как за несмышленого щенка. Я сама несу ответственность за свою жизнь. И за свое решение провести эти семь дней с тобой.       Чимин сидел, ошеломленный. Он ожидал всего чего угодно, но не этого. Не этой горькой, отчаянной силы. Ана не была хрупкой фарфоровой куклой. Она была… буревестником, сознательно летящим в шторм, чтобы хоть на мгновение почувствовать себя живым.       — Так что, Пак Чимин, — ее голос смягчился. — Решай. Ты все еще в игре? Или слова твоего брата заставили тебя осознать, что ты не хочешь быть тем, кто «навредит»? Если да — дверь там. Никаких обид.       Чимин смотрел на нее. Долго. На эту невероятную, сильную, сломленную и все же не сломленную женщину. И влюблялся еще сильнее.       Медленно встав и подойдя к ней, он не стал ее обнимать или целовать. Просто встал рядом, как нечто незыблемое, неотвратимое.       — Я в игре, — тихо сказал Чимин. — И я не буду решать за тебя, что для тебя хорошо, а что плохо. Обещаю.       Белль долго смотрела на него, словно проверяя на искренность. Потом кивнула.       — Хорошо. Тогда… каков план на четвертый день?       Чимин улыбнулся. Впервые за это утро — по-настоящему.       — План… план такой. Мы идем туда, где нет ни рынков, ни водопадов. Ни шума, ни тишины. Только мы. И океан.       — Звучит загадочно, — на ее губах дрогнула тень улыбки.       — Так и задумано, — он протянул ей руку. Не как опору. Как приглашение. — Поехали?       И Ана, после секундного колебания, положила свою ладонь в его. На этот раз ее пальцы не были холодными. Они были теплыми. И твердыми.       Он повел ее к арендованной парнями еще в самом начале отпуска машине, оставив недопитый кофе и тяжелые мысли в ее бунгало. Впереди был четвертый день. И теперь он дарил надежду, а не отчаяние.       Чимин не повез девушку по главной дороге. Он свернул на грунтовку, которая вилась между холмов, поросших дикими зарослями. Дорога была ухабистой, машину подбрасывало на кочках. Ана инстинктивно хваталась за ручку над дверью, но на ее лице не было страха — лишь любопытство.       — Ты уверен, что мы не заблудимся? — спросила она, глядя в окно на проплывающие заросли.       — Совершенно не уверен, — честно ответил Чимин, и они оба рассмеялись. Смех был нервным, сбрасывающим напряжение тяжелого утра.       Наконец, дорога уперлась в небольшую смотровую площадку. Дальше вниз вела узкая, протоптанная в траве тропинка. Чимин, как джентельмен, помог Ане выйти из машины, и они аккуратно спустились по этой крутой тропке, чуть ниже их ждал открывшийся вид на крошечный, абсолютно дикий пляж, зажатый между двумя черными скалами. Ни души. Только белый песок, черные скалы и бескрайний океан.       — Боже, — выдохнула Ана, останавливаясь. — Это… идеально.       Девушка скинула сандалии, Чимин, недолго думая, последовал ее примеру. Они шли по кромке воды вдоль пляжа, держась за руки, и песок был горячим и мягким. Чимин чувствовал, как странное спокойствие наполняет его. Все слова Юнги, все сомнения остались где-то там, за скалами.       Он остановился, глядя на волны. Утренний разговор с Аной, ее слова о том, что она сама несет ответственность за свой выбор, дали ему странную смелость. Смелость быть не идеальным, а настоящим. Свободным.       — Ты называешь меня Пак Чимин из БТС, — начал он, не глядя на нее. — Но ты не знаешь того, кто выходит на сцену. Не знаешь, кто такой Пак Чимин из бтс.       Она промолчала, давая ему говорить.       — Я не могу рассказать это словами. Слова… они врут. Или я вру через них. — Он обернулся к ней. Его лицо было серьезным, почти напряженным. — Но я могу показать.       Ловкими пальцами Чимин выудил из кармана телефон. Никакой музыки, только диктофонная запись. Он включил ее — не песню, а просто ритм. Сухой, четкий, как биение сердца, отбиваемый ладонью по бедру. Это был базовый трек, скелет будущей песни, лишенный всякой мелодики и красоты.       — Что ты делаешь? — тихо спросила Ана.       Чимин не ответил. Он отложил телефон на песок, и звук отбиваемого ритма слился с шумом прибоя, стал его частью. Потом он закрыл глаза на секунду, фокусируясь на внешних звуках и на стремительных ударах собственного сердца, и… начал танцевать.       Это не был танец для камер. Не было ослепительных улыбок, отточенных, продающихся движений. Это было нечто другое — глубокое, животное, почти ритуальное погружение в ритм. Тело Чимина говорило на языке, в котором не было слов, только чистая эмоция — боль, сомнение, ярость, надежда, тоска по чему-то настоящему. Каждое движение было исповедью. Каждый поворот — обнажением души.       Чимин танцевал для океана. Для неба. Для нее. Он выворачивал наизнанку все свое нутро, все то, что обычно прятал за блеском и гламуром. Он был таким уязвимым в этот момент, что сердце девушки бесконтрольно трепетало. Совершенно, абсолютно беззащитен.       Ана стояла, как вкопанная. Она забыла, как дышать. Перед ней был не айдол, не селебрити. Не зазнавшийся мальчишка. Перед ней был художник. Творец. Гений, разговаривающий с миром на языке тела. И это было самое потрясающее, самое интимное зрелище, которое она когда-либо видела. Слезы выступили у нее на глазах, но она даже не заметила.       Диктофонная запись закончилась. Чимин замер, грудь тяжело вздымалась, лоб покрылся испариной. Он стоял, опустив голову, не в силах поднять на нее взгляд. Стыд? Страх? Облегчение?       Тишину нарушал только гул океана.       Белль не аплодировала. Не произносила восторженных слов. Любые слова были бы кощунством. Она медленно подошла, остановившись в шаге от него, мягкий песок хрустел под ее босыми ногами.       Нервируемый тишиной, Чимин наконец поднял на нее глаза. В них была тревога ожидания приговора.       Ана посмотрела на него — на сбитое дыхание, на взмокшие волосы, на дрожь в руках. Она видела не звезду, а простого человека. И этот человек был невероятно прекрасен в своей искренности.       Девушка сделала последний шаг, сократив дистанцию до нуля. Ее голос был тихим, хриплым от сдерживаемых эмоций, когда она произнесла:       — Это… это нормально, что я хочу тебя прямо сейчас? До потери пульса?       Глаза Чимина расширились от шока. Он ожидал чего угодно — жалости, непонимания, смущения, одобрения. Но только не этого. Не этой оголенной, животной правды, которая зеркалила его собственную уязвимость. Прямота вопроса сразила его наповал, отбросив к его же собственным неловким попыткам пикапа в первые дни их знакомства. Чимин почувствовал, как горячая волна стыда и смущения заливает его щеки. Он, опытный соблазнитель, был полностью обезоружен.       Вместо колкого или соблазнительного ответа Чимин нервно рассмеялся — коротким, сдавленным смешком, и отступил на полшага, проводя рукой по затылку.       — Ох, — выдохнул он, избегая ее прямого, горящего взгляда. — Не для того мама цветочек растила, знаешь ли, чтобы его на диком пляже срывали. Тут и песок везде, и крабы, того и гляди, за ногу цапнут.       Он шутил. Глупо, нелепо, пытаясь хоть как-то отгородиться от нахлынувшей на него лавины чувств, которую он сам же и спровоцировал своим танцем.       Ана замерла на мгновение, ее хищное выражение лица сменилось удивлением, а затем — понимающей, немного ехидной ухмылкой. Она видела его панику. И это забавляло ее.       — Песок и крабы? Серьезно? Это лучшая отмазка, которую ты придумал? — она скрестила руки на груди.       Чимин, почувствовав, что немного отыграл назад, обрел немного уверенности. Он поймал ее взгляд и уже с более характерной для себя дерзкой ухмылкой парировал:       — А ты не знала? Воздержание — ключ к гораздо большему удовольствию. Растянуть предвкушение… Это целое искусство. — Он сделал вид, что смахивает невидимую пылинку с плеча, изображая напускное высокомерие.       Ана рассмеялась. На этот раз искренне, громко. Ее смех прокатился по пляжу, смешавшись с шумом волн.       — Боже, Пак Чимин из бтс, ты невозможен! Только что потряс меня до глубины души своим танцем, а теперь несешь какую-то ахинею про воздержание и крабов!       Она покачала головой, но в ее глазах уже не было прежней напряженности. Была какая-то теплая, уставшая нежность.       — Ладно, ладно, мастер предвкушения, береги свой цветочек. Но учти, мое терпение не безгранично.       Она развернулась и пошла к воде, снимая с себя напряжение и его неловкую отмазку парой всплесков ногами по кромке прибоя.       Чимин стоял и смотрел ей вслед, все еще чувствуя дрожь в коленях. Он не справился — струсил в самый ответственный момент. Но странным образом, эта неудача не казалась ему поражением. Наоборот, эта нелепая, подростковая неловкость сделала происходящее между ними еще более настоящим. Не было идеальной картинки. Была жизнь, со всей ее непредсказуемостью и дурацкими шутками про крабов.       Он глубоко вздохнул, чувствуя, как смущение постепенно сменяется облегчением. И тихой, но настойчивой надеждой, что «предвкушение» действительно того стоит. Он пошел за ней, чувствуя, как песок прилипает к его босым ногам, и понимая, что ни на одном шикарном свидании в его жизни он не чувствовал себя настолько живым, как сейчас, на этом диком пляже, после самого дурацкого отказа от секса в своей карьере.       Чимин медленно брел к воде следом за Аной, все еще пытаясь прийти в себя после своей же нелепой отмазки, и наблюдал, как песок обволакивал его ноги, пока девушка плескалась у берега. Ее смех доносился до него, дразнящий и свободный, создавая какую-то дикую идиллию. Но потом этот смех стих. Чимин поднял на нее глаза — она остановилась по колено в воде и обернулась к нему через плечо. В ее глазах плясали чертики — те самые, что он видел тогда, в темной каморке торгового центра, только теперь в них не было вызова. Была игривая, откровенная провокация.       — Что, Пак Чимин, — крикнула она, и ее голос звенел над рокотом волн, — искусство предвкушения требует полного уединения? Или вода здесь как раз подходящей температуры?       Он не успел ничего ответить. Белль, не сводя с него взгляда, медленно, будто в слоумо, стянула с себя мокрый топ и бросила его на ближайший валун. Капли воды сверкали на ее коже в лучах заходящего солнца. Затем ее пальцы потянулись к пуговице шорт.       Чимин почувствовал, как резко у него перехватило дыхание. Все его высокопарные речи о воздержании и крабах испарились из сознания, как пар от горячего песка под ливнем. Осталось только марево чистого, животного желания, белого шума в ушах и ослепительная картина перед ним. Его соблазняли. Нагло, беззастенчиво и гениально просто.       Он видел, как шорты вместе с тонким кружевом трусиков упали ей на ноги, и она легким движением стряхнула их в сторону. На мгновение девушка замерла перед ним во всей своей обнаженной красоте — стройная, загорелая, с мокрыми волосами, прилипшими к плечам и шее. Игривый, торжествующий взгляд, который эта бестия бросила ему, сказал ему все, что нужно было знать: «Ну что, кто кого?»       Потом Ана развернулась и, оттолкнувшись от песчаного дна, плавно нырнула в накатывающую волну. Исчезла в изумрудной воде, оставив на поверхности лишь расходящиеся круги.       Это было последней каплей.       Чимин сдернул с себя футболку одним движением. Джинсы и боксеры полетели следом, запутавшись в кустах у кромки песка. Он даже не почувствовал под ногами острых ракушек, когда побежал к воде. Его тело действовало само, повинуясь древнему, неоспоримому инстинкту.       Мужское тело врезалось в воду. Прохладные объятия океана обожгли раскаленную кожу, но не остановили его. Чимин сделал несколько мощных гребков, и вода расступилась перед ним. Он нырнул, открыл глаза в зеленоватой, соленой толще, пузыри воздуха серебристыми гирляндами устремились к поверхности. И он увидел ее.       Ана была всего в паре метров от него, скользила в лазурной воде, как тень. Ее тело изгибалось, волны волос струились за ней, словно темные водоросли. Она обернулась, и сквозь рябь Чимин увидел ее лицо — загадочное, почти инопланетное. Ее глаза, широко раскрытые, встретились с его взглядом. И в них не было испуга. Было понимание. Ожидание. Она знала, что он последует за ней.       Белль медленно вытянула руку, и ее пальцы, бледные и длинные в подводном свете, словно приглашали его. Это был жест, полный такой невыразимой нежности и вызова одновременно, что у Чимина свело живот.       Они всплыли одновременно, вынырнув в мир звуков — грохот прибоя, собственное хриплое, частое дыхание. Капли воды ручьями стекали с их лиц, с волос, с ресниц. Они оказались в метре друг от друга, грудью к груди, едва касаясь ногами песчаного дна. Волны поднимали их и опускали, создавая интимный, нестабильный ритм.       Чимин не мог оторвать от нее глаз. Вода делала ее кожу идеально гладкой, сияющей, как мрамор. Капли задерживались на ее ключицах, скатывались по груди, исчезая в воде. Ее соски, напряженные от прохлады, были бледно-розовыми ракушками. Дыхание ее сбилось, губы, припухшие от соленой воды, были приоткрыты.       Она медленно, почти гипнотически, провела ладонью по его груди, смывая невидимые песчинки, глядя на него из-под ресниц. Ее прикосновение было обжигающе нежным на его холодной коже. Каждое нервное окончание взорвалось от этого простого жеста. Он видел, как дрожат ее пальцы. Чимин не выдержал — протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа под его пальцами была ледяной и шелковой. Большим пальцем он провел по ее нижней губе, смахнув каплю. Ана прикрыла глаза, и длинные мокрые ресницы легли на щеки темными веерами. Ее губы приоткрылись в беззвучном стоне, и он почувствовал ее горячее дыхание на своей коже.       Она снова открыла глаза. И в этот раз в них не было ни игры, ни вызова. Только чистая, неподдельная жажда. Голод, который зеркалил его собственный.       — Чимин… — ее голос был хриплым шепотом, едва слышным над шумом волны.       Это было все, что Чимину было нужно. Он подплыл вплотную, ощутив всем телом ее хрупкость и силу. Ее руки скользнули по его мокрым плечам, обвили тугую длинную шею. Стройные девичьи ноги сами собой обхватили чиминову талию, закрепившись на его пояснице. Он поддерживал ее за спину, и кожа к коже прилипла под водой, стирая все границы.       Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось — горячее и прерывистое. Чимин почувствовал, как бьется ее сердце у него в груди, учащенно и гулко, как барабанная дробь.       Он наклонился и, наконец, прикоснулся губами к ее губам. Поцелуй был нежным, почти робким, несмотря на бурю эмоций. Вкус был соленым, как океан, и сладким, как сама жизнь. Белль ответила ему с такой же нежностью, ее губы мягко двигались в такт его губам.       Эта хрупкая робкая нежность слишком быстро уступила место жадному неистовству. Накопившееся напряжение, дни сомнений, страха, влечения — все это вырвалось наружу. Его язык вторгся в ее рот, и девушка приняла его с жадным стоном. Ее пальцы впились в его волосы, притягивая его ближе, еще ближе. Чимин целовал ее губы, ее щеки, ее шею, смывая соль поцелуями. Ее кожа под его губами была холодной и горячей одновременно.       Ана запрокинула голову, подставляя шею, и ее горло было белым и беззащитным, таким манящим, что Чимин не стал себя сдерживать — прильнул губами к пульсирующей вене на ее шее, чувствуя, как под кожей бьется ее жизнь. Ее стоны тонули в реве океана, но он слышал их кожей, чувствовал вибрацией.       Волна накрыла их с головой, на мгновение погрузив в зеленую тишину. Они не разомкнули объятий. Под водой их поцелуй стал еще более отчаянным, интимным. Мир сузился до точки соприкосновения их тел, до смешанного вкуса соли и желания.       Когда они снова всплыли, задыхаясь и смеясь сквозь поцелуи, Чимин понял, что больше ничего не существует. Только она. Ее тело, прижатое к нему. Ее дыхание. Ее взгляд, полный такого же безумия, что пылало и в нем.       Его руки скользнули ниже, с силой обхватив ее оголенные бедра, и Чимин почувствовал, как она вся затрепетала в его объятиях.       — Держись, — прошептал он хрипло ей в ухо, его голос был чужим, проросшим из самого нутра.       Чимин сделал несколько неуклюжих шагов назад, к берегу, чувствуя под ногами скользит песок. Волны теперь били им в спину, подталкивая их друг к другу. Ему нужно было хоть какое-то подобие устойчивости. Наконец, пятки нащупали более твердую почву — возможно, скрытый под песком плоский камень. Он уперся ногами, ощущая надежную опору, и притянул Ану к себе еще ближе, почти подняв ее. Вода теперь доходила им до пояса, сглаживая движения, но не скрывая того напряжения, что пылало между ними.       Она понимающе обвила его шею тонкими руками еще крепче, ее ноги сомкнулись на его спине, позволяя парню освободить руки. Ее глаза, затемненные страстью, смотрели на него бездонно, давая разрешение. Молчаливое, полное доверия.       Одной рукой он поддерживал ее под ягодицей, а пальцы другой руки скользнули по ее мокрому животу, ниже, вниз, туда, где вода скрывала самую суть ее жажды. Он нашел влажную, горячую плоть, скрытую под водой, и ее тихий, сдавленный стон, заглушаемый шумом прибоя, был для него самой сладкой музыкой. Она была более чем готова — стройное тело выгнулось навстречу его прикосновению, требуя большего.       Чимин поймал ее ритм, движение волн, собственное дыхание. Пальцы другой его руки, все еще державшей ее, впились в мокрую кожу на бедре. Он видел, как ее зрачки расширились, когда он направил себя и медленно, преодолевая сопротивление воды, вошел в нее.       Это было иным, чем все, что он знал. Вода делала каждое движение плавным, почти невесомым, но в то же время обволакивающим и невероятно интенсивным. Теплота ее тела внутри контрастировала с прохладой океана снаружи. Он вошел полностью, и они оба замерли на мгновение, глазами выпивая друг из друга, теряя границы между тем, где заканчивается он и начинается она.       Потом он на пробу сделал первое движение. Медленно, глубоко. И Белль ответила ему, двигая бедрами, подстраиваясь под толчки волн, которые теперь раскачивали их в своем диком, природном ритме. Ее голова упала ему на плечо, и он чувствовал, как ее горячее дыхание обжигает его мокрую кожу. Ее стоны были краткими, отрывистыми, тонущими в грохоте набегающей воды, но такими пронзительными, алчущими, что он прикладывал усилия, чтобы не кончить сразу.       Он двигался, и каждый толчок был клятвой, каждое касание — откровением, Чимин чувствовал, как внутри нее все сжимается вокруг него, как ее ногти впиваются ему в спину, прижимая его ближе, еще ближе. Его имя на ее устах было едва слышным шепотом, но он ловил его, как молитву.       Он потерял счет времени. Существовало только это — слитное движение их тел в объятиях океана, соленые брызги на лицах, смешанные с каплями пота, прерывистое дыхание и нарастающая, неудержимая волна наслаждения, поднимающаяся из самых глубин. Ана финишировала первой, с тихим, пронзительным криком, зарывшись лицом в его шею, и ее судороги, передававшиеся через все ее тело к нему, стали последней каплей.       С глухим стоном он погрузился в нее до предела, выпуская в пульсирующую глубину все свое напряжение, страх, нежность и эту дикую, всепоглощающую радость. Они держались друг за друга, пока последние отголоски оргазма не растворились в ритме океана.       Чимин не отпускал ее, чувствуя, как ее тело обмякло, полностью доверяясь ему. Они стояли так, почти по грудь в воде, тяжело дыша, пока мир медленно возвращался к ним — крики чаек, шелест пальм на берегу, алое зарево заката на воде.       Она медленно подняла к нему голову. Ее глаза были влажными, но в них сияло что-то новое — не боль, не отчаяние, а чистое, безудержное удивление. Не сказав ни слова, Ана просто коснулась его губ кончиками пальцев, как бы проверяя, реальны ли они.       И в этом простом жесте было больше, чем во всех словах мира.       Они молча вышли из воды. Ноги подкашивались, не столько от усталости, сколько от пережитого потрясения. Воздух показался им непривычно холодным на горячей коже. Чимин поднял с валуна ее мокрый топ, его футболку, нашел свои джинсы. Они не пытались одеться, просто накинули вещи на себя, как придется, и босиком, оставляя на песке мокрые следы, побрели к тропинке, ведущей к машине.       Плечи их соприкасались. Молчание между ними было густым, насыщенным, как после грозы. В нем не было неловкости — была усталая, оглушенная гармония.       Ана и Чимин добрались до машины. Задние сиденья были завалены картами и бутылками с водой. Чимин распахнул переднюю пассажирскую дверь. Ана остановилась на пороге, оперлась рукой о стойку, чтобы стряхнуть с ноги прилипший песок. Ее спина была напряжена, влажные волосы прилипли к шее, по которой стекали капли воды.       Чимин стоял с другой стороны машины, глядя на нее через крышу. Он видел изгиб ее позвоночника, тень между лопатками, дрожь в пальцах, все еще сжимавших край двери. Он видел, как его мокрая футболка, надетая на нее и бывшая флагом полной капитуляции, прилипла к коже, обрисовывая каждую линию тела. Видел, как она медленно, глубоко дышит, и каждое движение ее ребер отзывалось эхом в его собственном теле.       Она обернулась, чтобы что-то сказать. Возможно, «спасибо» или «поехали». Но их взгляды встретились.       И этого оказалось достаточно.       Взгляд Чимина был темным, почти черным от непрожитой страсти. В нем не было вопроса — было лишь тихое, неоспоримое утверждение. Голод, который один всплеск не мог утолить, а лишь разжег до белого каления.       Взгляд Аны ответил ему мгновенно. В ее зеленых глазах не осталось ни усталости, ни удивления. Только ответная волна, такая же мощная и безоговорочная. Ее губы приоткрылись, но не для слов. Для короткого, прерывистого вздоха.       Чимин даже не обошел машину — просто перегнулся через крышу, схватил ее за затылок, грубо, почти по-зверски, и притянул к себе для поцелуя. Это уже был не поцелуй нежности, скорее укус, клятва, акт поглощения. Вкус соли, кожи и ее — только ее.       Девушка ответила ему с равной яростью, вцепившись пальцами в его мокрые волосы, чуть не перегнувшись назад через дверной проем. Звук, который сорвался с ее губ, был стоном и рычанием одновременно.       Чимин оторвался, отпустив Ану, дыхание сбилось. Он рывком распахнул заднюю дверь, смахнул на пол все, что там лежало. Карты, бутылки — все полетело с глухим стуком. Потом он рывком обошел машину и подошел вплотную к девушке, что отняла у него возможность связно мыслить, бросив на растерзание зашкаливающим эмоциям.       Одним движением он подхватил ее на руки, практически не ощущая ее веса. Ее ноги снова обвились вокруг его талии, как там, в воде. Чимин бесцеремонно втолкнул Ану на заднее сиденье, и она упала на спину, сбивая дыхание, ее глаза горели в полумраке салона.       Он не стал медлить. Не было места нежности или исследованию. Была только насущная, жгучая потребность. Его джинсы соскользнули с бедер. Ее мокрые шорты он стянул одним рывком. Прозвучал звук рвущейся ткани, но никто не обратил на это ни малейшего внимания — они были слишком заняты пожиранием друг друга дикими глазами.       Он вошел в нее сразу, глубоко, без прелюдий. И на этот раз не было воды, которая смягчала бы движения. Было только сухое, жаркое трение, яростное и прямое. Белль вскрикнула, не от боли, а от шока и облегчения, ее ногти впились в обивку сидений над головой.       Машина закачалась на подвеске в такт их бешеному ритму. Стекла запотели от их тяжелого дыхания. Чимин видел ее лицо, искаженное наслаждением, ее губы, прикушенные до крови, ее глаза, смотревшие на него с таким обожанием и одержимостью, что у него перехватывало дух.       На этот раз все было быстрее, отчаяннее. Это был не танец, а штурм. Падение в бездну, с которой они уже были знакомы, и потому летели в нее без страха. Ее оргазм накатил волной, тихой и глубокой, выгибая стройную спину дугой. А Чимина настиг сразу за ней, с низким стоном, когда он, вжимаясь в нее, чувствовал, как земля уходит из-под ног.       Парень рухнул на нее, заслонив своим телом, чувствуя, как ее сердце колотится о его грудь. В салне пахло морем, потом и сексом. Где-то вдали закат догорал, окрашивая мир в багрянец.       Она провела дрожащей ладонью по его мокрой спине.       — Кажется, — прошептала она, и в ее голосе слышалась улыбка, — твой «ключ к большему удовольствию» сработал. С немыслимым КПД.       Он фыркнул, без сил поднять голову, и засмеялся — хрипло, счастливо, прямо в ее шею.       — Молчи, — пробормотал он. — Иначе я найду, чем твой рот занять. Снова.       — И чем же? — Ее глаза были темными, как лес после дождя, а улыбка больше бы подошла суккубу, чем той Аннабелль, которую он знал.       Ее слова повисли в спертом, нагретом воздухе салона, смешавшись с запахом их тел и соли.       Это ведь был не вопрос, а дерзкий, неприкрытый вызов. Опять. Шепот, обжигающий кожу, полный дерзкой уверенности, которая заставила кровь снова ударить в виски. Ана не просто спрашивала. Она предлагала. И требовала.       Чимин медленно поднял голову. Его темные глаза, еще минуту назад полные усталого удовлетворения, снова загорелись тем самым хищным огнем. Уголок его губ дрогнул в едва заметной ухмылке. Он почувствовал, как по его спине пробежала знакомая дрожь возбуждения. Игра продолжалась.       Он не стал распыляться на слова — ответом стало движение. Чимин опустился между ее расставленных бедер, которые все еще обнимали его талию. Его руки скользнули под ее ягодицы, приподнимая ее, прижимая ее еще ближе, еще интимнее. Его губы нашли чувствительную кожу на внутренней стороне ее бедра. Поцелуй был медленным, влажным, обещающим. Он чувствовал, как она вздрагивает под его прикосновением, как учащается ее дыхание.       — Думаешь, я не найду? — его голос прозвучал низко, прямо у самой ее кожи, и ее бедра непроизвольно сжались от этой вибрации.       Он не стал заставлять себя ждать. Его пальцы, сильные и уверенные, провели по ее животу, заставив мышцы напрячься, а затем опустились ниже, туда, где она была все еще влажной, чувствительной и невероятно горячей после недавнего оргазма. Он коснулся ее, и она резко выдохнула, впиваясь пальцами в его волосы. Но это было лишь началом.       Чимин опустил голову ниже. Его дыхание горячей волной обожгло самую сокровенную часть ее. Ана попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный стон, когда его язык коснулся ее. Медленно, плавно, с наслаждением первооткрывателя, он начал свой путь. Без спешки, без стремительного натиска — Чимин исследовал ее медленно, тщательно, с особой внимательностью. Каждым движением, каждым прикосновением он как будто говорил: «Вот видишь, я нашел. И я не собираюсь останавливаться».       Ана закинула голову назад, упираясь затылком в сиденье. Ее глаза были закрыты, губы приоткрыты в беззвучном крике. Ее тело извивалось под ним, то пытаясь увернуться от невыносимого наслаждения, то прижимаясь к его губам, требуя большего. Ее пальцы сжимали и разжимали пряди его волос, то толкая его, то притягивая.       Чимин не спешил. Он чувствовал, как она тает под его напором, как каждый ее стон, каждый вздох становится все громче, все бесконтрольнее. Он знал ее тело уже достаточно, чтобы чувствовать приближение ее оргазма. И он вел ее к краю с мастерством виртуоза, то ускоряя ритм, то замедляя его, продлевая мучительное, сладкое ожидание.       — Чимин… — ее голос сорвался на высокую, умоляющую ноту. — Пожалуйста…       Он поднял на нее взгляд, не прекращая своего занятия. Ее лицо было искажено гримасой блаженной агонии, и это зрелище было мощнее любого наркотика.       — Чего «пожалуйста»? — он прошептал, и его горячее дыхание снова заставило ее содрогнуться. — Я еще не закончил. — Я хочу почувствовать тебя в себе. — Выдохнула Ана, не открывая глаз. — Пожалуйста. — Вот видишь, твой рот занят такими сладкими стонами. — Он ткнул языком в чувствительный бугорок и Ана вздрогнула всем телом, тихо хныкнув.       Чимин решил больше не мучать свою жертву — ловко сел и потянул разморенную, ничего не соображающую Ану на себя, буквально посадив ее на свой стоящий колом член. Она распахнула глаза и вскрикнула, впиваясь в его плечи, обрушиваясь на него с неистовым поцелуем, переливая свой стон прямо в его горло. Пальцы сжали мягкие полукружия ее попы и чуть приподняли над собой, чтобы снова насадить до основания. Под закрытыми веками взрывались фейерверки, но Чимин не прекратил, кожей ощущая ее надрывные стоны на грани и свой близкий финиш. Еще пара рывков и он излился в нее с тихим рыком, прикусив мочку девичьего уха, чтобы следом почувствовать, как она трясется в оргазменной агонии, выжимая его до капли. Ее тело выгнулось, затрепетало в его руках, и он снова нашел ее губы в поцелуе, который был одновременно и концом, и новым началом.       Они лежали, сплетясь в клубок измученных, счастливых тел, и тишину нарушал только стук первых дождевых капель, наконец-то упавших на горячую крышу машины.       Дождь забарабанил по крыше машины все сильнее, затягивая стекла плотной, серой пеленой. Они лежали на заднем сиденье, сплетенные в тесном, липком от пота и соли клубке. Дыхание постепенно выравнивалось, сердцебиение успокаивалось, уступая место оглушительной тишине, нарушаемой лишь стуком капель.       Чимин чувствовал вес ее головы на своей груди. Ее рука была заброшена ему на живот, пальцы бессильно лежали на его коже. Он не двигался, боясь разрушить хрупкий мир, опустившийся на них после бури. Он проводил рукой по ее мокрым волосам, сгоняя песчинки, и она издала тихий, похожий на кошачье мурлыканье звук.       — Кажется, мы здесь застрянем, — прошептала она, ее голос был хриплым и усталым.       — Это плохо? — так же тихо спросил он, глядя в потолок салона, на котором играли отблески дождя.       — Нет, — она прижалась щекой к его груди. — Не плохо.       Они лежали так, слушая, как дождь омывает мир за стенами их металлической раковины. Все слова были сказаны. Все жесты — совершены. Осталось только это — простое, безмолвное существование друг в друге.       Через какое-то время дождь начал стихать, превращаясь в мягкий шелест. Чимин осторожно приподнялся.       — Поехали домой? — спросил он.       Ана кивнула, с трудом отлепляясь от него. Они молча, двигаясь как лунатики, нашли свою разбросанную одежду. Одевались тоже молча, помогая друг другу — он застегнул ей бра, она поправила воротник его еще влажной футболки. Каждое прикосновение было теперь нежным, почти ритуальным.