Первородный: Пробуждение золотой крови. Том 1

      Он чувствует. Чувствует слабое биение чужого сердца, отзывающееся эхом в пульсации Золотой Пыли в воздухе. Сильную Веру – она горячим потоком ощущается где-то в ключице, где у этого глупого Рунописца к коже круглым теплом прилегает Токн. Зачем только Оскар дал ему этот чёртов медальон?       «Это было чертовски глупым решением!»       Мысль трансформируется в яростный поток и приливает к рукам, которые наносят размашистый удар по широкой дуге, вспарывая Хищнику, который при жизни был женщиной явно крупных размеров, живот. На и без того грязный пол Молитвенного Зала вываливается содержимое чужого брюха. От поверхности ближайшего зеркала – в половину роста самого Глемта – со скоростью молнии отделяется нечёткая тёмная фигура, бросается к Хищнику и отрубает ему голову. Голова со стуком откатывается в сторону.       — Не зевай! – Рифлекс приземляется на ноги подле мужчины, с отвращением морщится и вытирает клинок о брюки. — Остался один.       Слабость растекается по сильному телу. Глемт судорожно выдыхает, когда перед глазами всё идёт рябью. Он не так много использовал Силу, чтобы достичь подобного состояния. Но что-то будто высасывает из него Золотую Пыль, и чем больше он её использует, тем сильнее потеря.       Рифлекс заслуживает уважения в нынешней ситуации. При виде того, что сам Глемт по непонятным ему причинам выведен из строя, он без лишних слов отступает к соседнему зеркалу с другой стороны Молитвенного Зала и сливается с его отражением, а через мгновенье тёмной размытой тенью отделяется от зеркала на потолке и наносит сокрушительный удар по оставшемуся Хищнику.       — Последний готов!       Глемт слышит его голос, но всё внимание направленно на другие внешние помехи. Ни звуки, ни предметы. Это что-то, что не доступно обычному человеку. Ни Рифлексу, ни Теофилю. Мужчина чувствует это, как что-то тревожное, как тёмное пятно на краю сознания. Тёмное пятно, радиус которого охватывает и Главный, и Молитвенный Залы.       Мужчина распахивает янтарные глаза и спешит к дыре в стене между Залами.       — А ты хорош в бою!       В ответ Рифлексу лишь взмах руки, когда Глемт поспешно проходит мимо него. Рыжеволосый только открывает рот, собираясь высказать ему всё, что думает, когда мужчина вдруг оборачивается и серьёзным тоном произносит:       — Открой следующую дверь. Любым способом.       Рифлекс видит что-то в его глазах, что вынуждает его закрыть рот, кивнуть и бросится к двери в конце Молитвенного Зала – такой же, как и дверь между двумя Залами. Глемт почему-то уверен, что Рифлекс найдёт способ открыть её даже не владея Рунописью.       От Главного Зала не осталось ни капли величия, которую он сохранил до их прихода. Пол превратился в месиво из осколков плитки, чёрной крови Хищников и их внутреннего содержимого вперемешку с частями биомеханического каркаса. Из всего освещения целым остался лишь один-единственный фонарь, свет которого с трудом выхватывает из темноты два силуэта поодаль от импровизированного прохода в Молитвенный Зал. Один из силуэтов при звуке чужих шагов дёргается – раздаётся скрежет, и Глемт сталкивается с арматурой, направленной точно ему в грудь.       — Убивать меня – не лучшая идея.       Арматура выпадает из женской руки. Сен Хьюн шумно выдыхает и отворачивается. В её руках без движения лежит Теофиль – дыхание сбитое, бледные губы, синяки под глазами, а кожа серая. Такая же серая.       — Я не знаю, что делать…       — Его нужно унести подальше от логова, – Глемт бросает злобный взгляд на коконы, наклоняется и берёт шатена на руки.       Теофиль лёгкий, что не удивительно. Но сейчас он кажется ещё легче. Глемт прижимает его к груди и жестом головы требует от Сен Хьюн, чтобы она шла вперёд. Переступать обломки стены с ношей на руках сложнее – нога ступает на один крупный обломок, и он уходит из-под ног. Мужчина удерживает равновесие – перед глазами снова всё идёт рябью. С другого конца Молитвенного Зала раздаётся грохот – впереди спотыкается Сен Хьюн, бросая испуганный взгляд в сторону звука. Блондин ускоряет шаг, поспешно пересекает нынешний Зал и влетает в следующий Зал, двери которого еле-еле висят на петлях.       — Что с ним? – рядом тут же появляется Рифлекс.       Глемт укладывает Теофиля на чистую плитку и закрывает глаза. Тёмное пятно всё ещё ощущается, но уже достаточно далеко. Он и сам чувствует, что Золотая Пыль больше не «выкачивается» из его тела. Рифлексу он не отвечает – сам не уверен, что найдёт правильные слова. Глемт кладёт ладонь на чужую грудь и медленно выдыхает, осознанно вливая в тело Теофиля малое количество собственной Золотой Пыли.                     Тепло растекается по всему телу, словно после чая с мёдом. Теофиль делает глубокий вдох и открывает глаза. Перед взором – белоснежный потолок с характерными узорами, которые дают понять, что он всё ещё в Храме Двенадцати. Но для Главного Зала здесь слишком светло. И свежо.       Шатен порывисто садится, как только в голове всплывают образы Хищников, с которыми они столкнулись! Он оглядывается, но из-за резких движений перед глазами всё плывёт. Теофиль тихо стонет и падает обратно – голова приземляется на что-то мягкое вместо холодного жёсткого пола.       — Хищники…       — Их уже нет. В Молитвенном Зале были зеркала, так что твой Рыжик отлично справился.       — Откуда ты...       — У него нет отражения, он не отбрасывает тень. И я видел, как он следил за тобой в Западном Районе. Использовать старые витрины – умно, конечно. Очень редкая Сила.       — Я не нуждаюсь в твоих комплиментах, – раздаётся уставший голос со стороны, но уже без прежней злобы.       — А я не делал тебе комплименты, – фыркает Глемт.       Теофиль уверен, что он закатывает глаза и складывает руки на груди. Голова перестаёт кружится через пару минут, и теперь парень двигается спокойнее и аккуратнее. Он чувствует себя совсем разбитым. Опустошённым. Но стоит ему окинуть взглядом Зал, в котором они сейчас находятся, всё отходит на второй план. Парень охает и встаёт на ноги, чувствуя трепет в груди.       — Это…       Просторный Зал имеет прямоугольную форму. Гладкая плитка с мраморными узорами отражает тусклый искусственный свет жёлтых ламп. По стенам от начала до конца по шесть постаментов, обделанные мелкими кирпичами из декоративного камня. Некоторые постаменты пустуют, на них лишь обломки прежних статуй. Некоторые сохранились лучше – где-то отсутствуют руки, головы, элементы декора и одежды. Но это не мешает Теофилю узнать многие образы.       — Зал Статуй. Вернее, того, что от них осталось, – последние слова Глемт произносит шепотом себе под нос.       Теофиль направляется к ближайшему постаменту, но на полпути путается в собственных ногах. Равновесие удерживается только благодаря Глемту, который оказывается рядом. Шатен окидывает его внимательным взглядом зелёных глаз и качает головой.       — Выглядишь так себе.       — Взаимно, – беззлобно произносит мужчина, неотрывно смотря на статую Хранителя: вернее, на ту половину, что от него осталась       То, что выше пояса, словно срезали мощным лезвием.       — Знаешь… Статуя так себе, – Теофиль тихо хихикает.       Он лично во сне – в Чертогах Разума – видел Оскара, Первого и Хранителя Верхнего Мира, поэтому с уверенностью может сказать, что статуя плохо передаёт его настоящий образ. Это не удивительно: Теофиль припоминает множество деталей в одежде Божества, которые никак нельзя передать через мрамор. Либо люди, что делали эти статуи, были слишком ленивыми, чтобы задумываться о мелочах. Одно ясно – это правда дело рук людей, и если Три Храма были вознесены при помощи Фриды Шинна, то в создании статуй она не участвовала.       — В Пантеоне были дети? – раздаётся женский голос с конца Зала.       — Двенадцатый. О нём мало, что было сказано в книгах, и его Сила неизвестна. Видимо, он не успел пробудиться до… Ухода Божеств, – Теофиль вздыхает, даже не оборачиваясь к Сен Хьюн. — «Ребёнок» – понятие относительное. Физический вид Божества был отражением его Силы.       — Чем взрослее выглядело Божество, тем оно сильнее? – девушка переходит к соседней статуе, задумчиво окидывая её взглядом.       В сломанном мраморе остаются узнаваемы очертания женского подтянутого тела в облегающей сплошной одежде и высоких сапогах на мощной подошве. Лицо испещрено сколами и эрозией времени, как и длинные прямые волосы.       — Распределитель Душ, – Теофиль подходит к статуе Десятой. — А здесь изобразили девушку. Многие считали, что это мужчина. Споры о половой принадлежности любого Божества всегда были. Некоторые абсолютно не принимали Божеств в образе женщины.       — Отвратительно, – Сен Хьюн фыркает и закатывает глаза.       — На самом деле половая принадлежность у Божеств довольно специфична, – Глемт вздыхает и опирается о пустой четвёртый постамент. — Они либо могли менять пол, либо имели лишь внешние признаки. Им не нужно размножаться.       — Тем не менее, были двое, которые вошли во вкус человеческих утех, – хихикает Теофиль.       — Давайте не будем обсуждать чужую половую жизнь! – Рифлекс пинает обломок мрамора на полу.       — Завидуешь?       Рифлекс рычит, бросая уничтожающий взгляд на блондина. В тихом Зале Статуй разносится женский и мужской смех. Теофиль ойкает, обрывая смех, морщится и касается головы при новом приступе головокружения. Он словно постарел на несколько десятков лет, и теперь разваливается.                     Четверо, собравшиеся в Зале Статуй, абсолютно разные. У них разный склад ума, характер, возраст. Они отличаются друг от друга мировоззрением и верой. Но только трое из четверых завороженно бродят по Залу, рассматривая разрушенные статуи Божеств. Глемт не стоит в стороне, но на его лице нет того интереса и восторга. Ему скучно. Он останавливается перед статуей Седьмой – невысокая девушка в пёстрых одеяниях и с длинными волосами, собранными в мощную косу. Половина косы отсутствует, отвалилась и разрушилась. Лицо плохо сохранилось. Глемт поджимает губы и опускает голову, печалясь о чём-то своём. Ему не по себе рассматривать обломки статуй Божеств, и он спешит найти взглядом Теофиля.       Теофиль останавливается перед пустым постаментом, четвёртым по порядку Божеств. Он кладёт на него руку, оставляя отпечаток на слое пыли.       — Почему он пустой? – вдруг спрашивает Рифлекс.       — На мозаиках изображено двенадцать Божеств. Даже у Двенадцатого есть статуя. А Четвёртый… Место было свободно. Хранитель не был уверен в том, что претендент на место Четвёртого правильный. Ведь за все тысячи лет оно ни разу не было занято. Но на мозаике я обнаружил изображение ещё одного ребёнка. Может, это он и был.       — Но ведь Божеств двенадцать? Почему никто ни разу не был Четвёртым? – даже Сен Хьюн проявляет интерес.       — Пантеон сформировался незадолго до исчезновения. Кто-то мог смещать другое Божество с уже занятого места. Так было с Распределителем Душ. И Двенадцатый тоже не первый. А вот Четвёртый не появлялся.       — И какой бы силой обладал Четвёртый? – Глемт бесшумно подходит со спины, бросая на пустой постамент тяжёлый тёмный взгляд.       Теофиль отвечает не сразу, задумывается, хмуря тёмные брови. Свои размышление он в конце концов озвучивает вслух:       — Богатство, Охота, Природа, Знания, Обман, Любовь, Война и Мир, Моря и Океаны… Два Хранителя и Распределитель. Что не хватает Миру Смертных?       — Божество Луны? – предполагает Рифлекс, всерьёз задумываясь над этим. — Ну типа приливы, отливы…       — Моря и Океаны, – отрезает Глемт без объяснений.       — Зануда.       — А может быть – Свет?       Глемт замирает. Переводит взгляд на Теофиля и сталкивается взглядом с зелёными глазами. Он смотрит так пронзительно, с весёлым прищуром, а на губах лёгкая улыбка. Мужчина чувствует, как по спине бегут мурашки, а лицо бросает в жар.       — С-свет?       — Силы Божеств появлялись под нужды того периода жизни людей, в которых они больше всего нуждались. Распределитель Душ был первым после Хранителя, Второй и Третьей. Души нуждались в «отдыхе» и «транспортировке», ведь существовали с самого начала. Потом – Божество Охоты, когда люди начали охотиться. Божество Богатства – когда появились первые деньги…       — Думаю, мы поняли, – вдруг прерывает Теофиля Рифлекс, примирительно поднимая руки.       Теофиль неловко чешет затылок. А Глемт впервые слышал, чтобы человек с таким упоением рассуждал о чём-то, касающееся Божеств. Он бросает недовольный взгляд на Рифлекса. Но Теофиль, чьи мысли уже переключаются на другую статую, проходит между ними, и Глемт следует попятам.       — Хранитель. Первый и, по сути, главный в Пантеоне, – шатен останавливается напротив обломков первой статуи. — Правда, Первый он только по номеру. Самым первым был всё же Первородный.       — Это который воплощение Золотой Пыли? – Сен Хьюн подходит ближе.       — Да. Мне всегда было смешно от того, что во всех книгах говорится, мол, Первородный создал Жизнь во имя какой-то там цели, что он видел будущее и стремился к нему. Я думаю, что ему было просто скучно! Сами подумайте. Бог, бессмертный, живёт с начала Времён. Почему бы не создать что-то?       — То есть, исходя из Пантеотизма, мы – результат скукоты Первородного? Случайность? – Рифлекс изгибает бровь.       — Появление Жизни – случайность. Мы появились уже в ходе эволюции. И каждый из нас тоже случайность. Даже появление Первородного – случайность. И Вселенная – тоже случайность. Каков был шанс, что всё сложится так, чтобы Жизнь могла существовать на Плоскости? Кислород, гравитация, Светила? Ну, если не брать во внимание Полотно и небольшое вмешательство Божеств в движение Светил. Думаю, без этого людям бы просто жилось тяжелее, или люди не смогли бы освоить какую-то часть Материка, она была бы не пригодна для жизни в целом.       — Никогда не задумывался о тонкостях твоей веры… Эволюция и религия?       — А почему нет? Первородный создал Жизнь. А Жизнь прошла миллионы лет эволюции под его наблюдением.       Теофиль вздыхает и проводит пальцами по слою пыли на постаменте Хранителя Верхнего Мира. Глемт окидывает статую гневным взглядом, отворачивается и отходит в сторону, делая вид, что рассматривает остальные статуи.       — К тому же, я считаю, что Божества и Люди были связаны теснее, чем каждые из них думали. Может, Божества и не покинули людей. Может, Божествам нужна наша помощь. Может, кто-то выжил.       Глемт не оборачивается, но чувствует, как его спину буравит взгляд зелёных глаз.       

***

      Решение заночевать в Зале Статуй было единогласным. И в знак подтверждения Рифлекс засопел уже через пару минут после того, как его голова коснулась импровизированной подушки из собственной куртки. Сен Хьюн тоже долго не тянет и устраивается в другом углу, сворачиваясь в обнимку со своей курткой.       Теофиль некоторое время пытается уснуть на холодном полу – даже постеленное пальто не спасает. Сон никак не идёт, в голове целый рой мыслей, одна хаотичнее другой. Он чувствует какую-то странную, тёмную мысль, от которой веет холодом, но не может ухватиться за неё. Словно что-то было забыто. Теофиль переворачивается на спину и смотрит в потолок.       Глемт появился в Клэндо вместе с первой тварью. Его оружие оказалось магическим, окружённое Золотой Пылью. Он знал о том, что Теофиль столкнулся в ту ночь с Хищником. Он следил. Спокойно отнёсся с способности Рунописи и Виденья – его не сильно удивило то, что Теофиль способен видеть Золотую Пыль. Он знал, что Теофиль будет искать его после инцидента на Болотах. Регенерация, шар света.       Теофиль вздыхает и садится, потирая уголки глаз. Тихо встаёт на ноги и осматривается. Рифлекс с Сен Хьюн спят в разных углах. Глемт, похоже, даже не собирается устраиваться на ночь – сидит на пустом постаменте Четвёртого.       «Иронично» – почему-то очень уверенно думает Теофиль и направляется к мужчине.       — Не спится? – тихо спрашивает Глемт.       — Не по себе от мысли, что все за пределами этого Зала может меня убить. Как нам выбираться от сюда, если я не могу и шагу сделать от сюда? – Теофиль садится на постамент, спиной к Глемту.       — И тебе, и мне придётся рискнуть и заблокировать Силу. Тогда нечему будет «выкачиваться», и останется только добраться до выхода. Рифлекс останется единственной боевой единицей.       — Как много у тебя осталось Золотой Пыли?       — Явно больше, чем у тебя. Всё больше, чем ноль.       Теофиль улыбается, сжимая рукой Токн на шее – сейчас он его не прячет.       — А когда человек молится, как он дарует Божеству Силу? Ценой собственной?       — С чего такой вопрос? – слишком резко спрашивает Глемт.       — Твоя регенерация прошла успешнее, ты и сам не отрицал тогда, что молитва помогла. Если Божеств нет, то как действует молитва? Ценой собственной Силы, наверно. Но как много её уходит?       Глемт молчит. Теофиль всеми силами заставляет себя сидеть ровно и лишь ждать. Нельзя сейчас его спугнуть.       — Я точно не знаю. Но уверен, что для передачи Силы требуется значительное количество Золотой Пыли. Не растрачивай её по пустякам. А мои раны – тот ещё пустяк.       Голос Глемта звучит спокойно. Но Теофиль чувствует, как вокруг мужчины скапливается напряжение.       Самое время.       — Сколько тебе лет?       — Двадцать семь.       Теофиль улыбается, оборачиваясь через плечо и пронзая взглядом чужую спину.       — И как давно тебе двадцать семь?       В Зале повисает тишина. Слышно, как чужие пальцы сжимаются на краю постамента с такой силой, что на пол крошится мрамор.       Но в конце концов, Теофиль слышит ответ сиплым голосом.       — Достаточно давно.