На сегодня и навсегда.

— Вкус у вас, Маяковский, откровенно говоря, хуёвый, — Адиль расслабленно откидывается на спинку своего стула и одними только глазами улыбается. — Учитывая, с кем вы общаетесь в последнее время. — Да ну? — Аман крутит в руках бокал с красным вином, разглядывая через призму алкоголя и стекла чужую физиономию. — Знаете, в любви, как и на войне, все виды оружия стоит испробовать. — Мне думалось, что новенький пистолет лучше ржавого ножа, — Взгляд его сменяется на серьёзный, но рассмотреть там намерения или истинные эмоции не выходит раз от разу. — Или вам не хватило денег, Маяковский? — Вчера вы получили букет из ста и одной розы, — Глоток подозрительно туманит рассудок, заставляя машинально кинуть быстрый взгляд на кровавые цветы, что лежали на рабочем столе неподалёку. — Разве это не говорит о моих серьёзных намерениях? — Флиртуешь, дядь? — Ненавязчивая усмешка трогает губы. Трезвый, на удивление, голос собеседника медленно выводит из себя. Адиль сдержанный. Сдержанный настолько, что не говорит о том, что десять секунд на объяснение недавнего поведения Амана перетекли в час. И бутылку вина. — Да. За окном уже давно смерклось, даже свет фонарей не дотягивался до высокого окна. Одна лишь настольная лампа освещала комнату жёлтым свечением, а молодой криминалист продолжал разглядывать каждую складочку на чёрной рубашке своего коллеги по несчастью. Не выдержав продолжительного молчания, он отпивает из своего бокала впервые. Аман смотрит, но не наблюдает. Он не так внимателен к деталям, но зацикливается на глазах напротив. Из уроков истории в голову въелась информация, что хан выбирал себе в жёны девушку с узкими глазами, ведь в большие черти ныряют. Аман уверен, что это бред. В Адиле чертей больше, чем в Аду. Может, потому что он никакая не девушка? Каждый звук усиливается в десять раз, становится неловким и сжатым. Маяковский отставляет пустой бокал на стол, придвигаясь, наверное, слишком близко. Возвращаясь в исходное, он задевает упаковку игральных карт, скидывая её вниз. По полу рассыпаются дамы, короли, вальты, девятки… Возможно, это что-то и значит. Адиль не обращает на происшествие никакого внимания, вгоняя в абсолютную растерянность. Нет. В нём точно не черти. Адиль — Сатана во плоти. — Я болен вами, — Губы немеют, а язык двигается еле-еле, как будто угрозы отравления ядом претворили в реальность. — Тогда вам стоит обратиться к медицине, — Чистокровный казах резко выпрямляется, говорит тише, настойчивее. — Почему вы такой настырный, Маяковский? — Стоит повторить имя ещё раз, чтобы распробовать на вкус окончательно. — Потому что вы, Адиль, забрали то, что по праву принадлежит мне, — Аман хмурится, перестав узнавать свой голос с ужасно упрямой интонацией. — Моё сердце. — Ах, конечно, — Его перебивают на полуслове: — И вы, дорогой, издеваетесь над ним, как только можете: травите, режете, извлекаете по кусочку, испытываете температурой и давлением, — Громкость всё повышается и повышается, в какой-то момент Маяковский даже привстаёт с насиженного места. — А потом залечиваете раны, клеите пластыри и, о Боже, как бы это сладко не звучало, вышиваете свои инициалы, — Запал потухает, когда столь интимные слова сами собой вырываются изо рта. — Правильно, а в один день я просто съем ваше сердце на завтрак, — Адиль кивает сам себе, как бы соглашаясь с неутишительным выводом. — И забуду очень-очень скоро. Или, в худшем случае, заменю им своё, что было оно в свою очередь было бесстыдно украдено вами. Минутное молчание позволяет переварить, воспринять, почувствовать всеми клеточками кожи. А в голове всё равно не укладывается, смешивается в невообразимую кашу. Они снова два маленьких мальчика, что боятся темноты и любят играть с железной дорогой. Они снова два невнятных подростка, которым стоило бы учиться на своих ошибках, а не раз за разом повторять их. Они двое взрослых мужчин, которые никак не могут сказать напрямую. Игра перестаёт быть игрой, когда правила нарушаются с завидной периодичностью. Адиль встаёт, скидывая со своих плеч синий плед. Всего один шаг и вот его колени касаются коленей Амана. Смотрит сверху-вниз то ли отчаянно бессильно, то ли разочарованно, видя в собеседнике усталость. Маяковскому надоело играть. Адиль не умеет останавливать игру. — Я обязательно вас забуду, — Повторяет, как мантру, будто пытаясь убедить самого себя. — Только останетесь со мной в эту ночь, Маяковский. А потом мы больше никогда не увидимся. — Могу ли я остаться навсегда? — Мозгом вроде и понимает, о чём идёт речь, а ляпает невпопад. То, что давно таилось где-то в закромах самых потайных мыслей. — На сегодня и навсегда. — Хорошо.